Те, кто благоволит огню

      Смех Робы выдёргивает Гоуста из сна.       Темнота абсолютная. Ни единой щели света — глазам не за что зацепиться.       За тобой никто не придёт, англичанин, — цедит Роба. — Я оказал им услугу, закрыв тебя здесь. Наконец-то они свободны от тебя.       Гоуст хочет послать его. Хочет выругаться и сказать ему всё, что думает. Но вместо слов — только жалкий скулёж, когда он открывает рот, и веки снова опускаются в холодную тьму камеры.

— ✦ —

      Завтрак, который Соуп съел несколько часов назад, лежит в желудке холодным тяжёлым камнем, пока они с Прайсом выходят из машины и прощаются с Газом у безымянной тропы. Молча идут несколько километров — пока Прайс вдруг не сворачивает с тропы и не начинает карабкаться вверх по предгорью.       Тяжело. Если б не ферма — работа в одиночку каждый день с самого дня увольнения — Соуп не уверен, что справился бы. Хотя Прайс держится лучше: дышит ровно через нос, и это просто невероятно, учитывая, сколько сигар Соуп видел у него в зубах.       Кустарник и бурая зимняя листва уступают место скальному рельефу, а затем и вовсе исчезают — остаются только лишайник и мох на камнях. Они огибают большой валун и выходят на тропу, явно проторённую каким-то животным — узкую, петляющую. Но Соуп рад и ей, встаёт в хвост Прайсу.       Примерно ещё через полкилометра Прайс останавливается — на этот раз рядом с огромным валуном, вдвое выше его самого. Протискивается за него в узкую щель, которая как раз по плечам. За валуном пространство расширяется, и Соуп сразу понимает, почему Гоуст и Прайс выбрали это место. С воздуха — открыто для всего, у кого есть крылья. Но для людей, идущих пешком, — узкий вход, один за одним, и шума не скрыть.       Соуп оборачивается — и рот сам собой открывается, нелепо повторяя контуры огромного зева пещеры позади.       Прайс тяжело выдыхает, проводит ладонью по лицу и поворачивается к нему.       — Я бы не просил тебя об этом, если б был хоть какой-то другой выход, — говорит он мрачно. — Но он болен. Если это затянется ещё, мне придётся выйти на связь с КАС за дополнительными… ресурсами.       — Я готов, — говорит Соуп. — Он спас мою шкуру. Меньшее, что я могу — попробовать отплатить тем же.       Прайс хлопает его по плечу.       — Спутниковый телефон должен меня добивать. Жду связи каждые двадцать четыре часа, ровно в восемнадцать ноль-ноль. Если пропустишь сеанс и к шести утра следующего дня я не получу от тебя сигнала — иду внутрь.       — Так точно. — Соуп повторяет приказ про себя, фиксирует.       — Не думаю, что он тебя тронет, — продолжает Прайс, посерьёзнев. — Он сильно ушёл в себя, но он ещё там. Если он принял тебя за хранимое — каждый его инстинкт будет против того, чтобы причинить тебе вред. Это должно тебя защитить. Но гарантий не даю.       — Понял.       — Добро, — Прайс снова хлопает его по плечу. — И последнее.       Хватка на плече вдруг крепнет — и прежде чем Соуп успевает понять, что происходит, Прайс разворачивает его и прижимает спиной к валуну. Стоит так близко, что Соуп чувствует его дыхание на своём лице.       — Слушай внимательно, Соуп, — произносит он тихо, но в этой тишине больше угрозы, чем в любом крике. — Быть избранным драконом — это привилегия. Это доверие. Так что когда выйдешь оттуда, — он кивает на пещеру, — у Саймона не должно быть ни единой жалобы. Если ты хоть раз моргнёшь не так — и он тебя за это не прикончит, то прикончу я. А если он тебя прикончит — по любой причине — я прослежу, чтобы от тебя не осталось ни клочка.       Взгляд Прайса серьёзен так, что у Соупа встают дыбом волосы на затылке. Он не шутит. Ни единым словом.       — Так точно, — выдыхает Соуп.       Опасность тут же уходит из взгляда Прайса — и он выдаёт эту свою дурацкую маленькую улыбку, хлопает его по щеке и отступает на шаг.       — Молодец.       Он подходит к щели в валуне. — Не забывай о сеансах. Запасы недавно пополнили, всего должно хватать. Если спутниковая навигация откажет и станет совсем хреново…       — Выйти ко входу в пещеру и использовать сигнальную ракету, — договаривает Соуп. — Помню.       Лицо Прайса на секунду падает — и Соуп видит на нём тревогу. Самую настоящую.       — Я его вытащу, сэр, — пробует он успокоить его. — Мы оба вернёмся. Обещаю.       Один последний молчаливый кивок — и Прайс скользит за валун. Исчезает. Хруст шагов ещё немного, потом тишина. Только Соуп, пещера и бескрайнее молчание со всех сторон.       Соуп Мактавиш — храбрый человек. Он бросался под пули, дрался в боях, где шансов не было, раз за разом рисковал жизнью ради других. Но сейчас, стоя у входа в эту пещеру, он до смерти напуган.       Напуган — потому что там, внутри, дракон. Больной. Возможно раненый.       Один неверный шаг — и он умрёт. Но не это его пугает. Его пугает то, что будет с Саймоном, если он не справится. Другого пути Соуп не видит. Поэтому — глубокий вдох, щелчок налобного фонаря, и он делает шаг в темноту.

— ✦ —

      Он идёт долго. Слишком много поворотов и развилок — света от входа уже нет ни точки. Пещера суше, чем он ожидал, но чем глубже — тем холоднее: холод обнимает, просачивается сквозь зимнее снаряжение и не отпускает. Мозг услужливо прокручивает сцены из всех фильмов ужасов, которые он когда-либо смотрел. Стыдно признавать, как часто он вздрагивает, когда пинает кусок сланца и тот скрежещет по полу. Каждый звук, даже им же самим произведённый, заставляет торопливо направлять луч фонаря в ту сторону.       В подростковом возрасте он видел фильм про группу женщин, спустившихся в пещеры — и превратившихся там в добычу для каких-то полулюдей-полудемонов. Глупость, конечно, но именно это лезет в голову сейчас.       К счастью, по мере продвижения страх постепенно притупляется — и как раз когда Соуп начинает думать, что пещера пустая и, возможно, бесконечная, предупреждающий рокот останавливает его на месте. Воздух вибрирует от него. Это не столько слышно, сколько ощущается всем телом. Смысл ясен: дальше не ходи.       Страх возвращается с новой силой. Соуп тратит больше времени, чем хотел бы, выравнивая дыхание. Он мысленно прогоняет инструктаж Прайса и начинает с самого первого пункта.       — Это я, Саймон, — произносит он тихо. — Просто Соуп.       Рокот только усиливается. Челюсть у Соупа подрагивает вместе с камнем под ногами.       — Ладно, — бормочет он, молясь, чтобы звучать спокойнее, чем чувствует. — Дальше не иду.       Медленно он опускает на пол два больших баула, которые тащил на себе, и шарит лучом фонаря по пещере. Везде одинаковый серый камень и пыль, куски щебня. Саймона не видно — он где-то за следующим поворотом, судя по звуку. Соуп собирается заговорить снова, когда луч фонаря отражается от чего-то на полу. Поначалу думает — лужа воды.       Нет. Это кровь.       Чем дальше он водит фонарём — тем больше крови. Брызги, разводы, смазанные следы на стенах, несколько устрашающе больших луж. Рядом с пятном на стене — пять глубоких борозд: когти прошлись по камню. Соуп ведёт луч дальше по следу: ещё борозды, потом кратер в стене — будто туда влетел снаряд.       Потом ещё цепочка брызг — и он следит за ней, сердце колотится так, что пульс отдаётся в кончиках пальцев.       Он чуть не выпрыгивает из собственной кожи, когда луч отражается от одинокого золотого глаза.       Вскрикнув, он дёргается назад. Фонарь на секунду сбивается — и когда Соуп снова берёт себя в руки, глаза уже нет. Он обшаривает камеру — никаких следов Саймона. Но рокот никуда не делся, он везде, тихая угроза держаться подальше.       — Разведу небольшой костёр, — негромко объявляет Соуп, слыша собственную дрожь в голосе. — Можешь не выходить, но я ни хрена не вижу, и тут как в морозилке. — Последнее произносит он скорее себе, чем Саймону.       Аккуратно, стараясь не попасть в кровь на полу, он ставит баулы и начинает искать по камере поленья — Прайс говорил, что здесь есть запас. Находит их под кучкой камней, подальше от посторонних глаз.       Разводит растопку не торопясь. Если честен с собой — его немного пугает поджигать огонь: наполнить и без того плохую ситуацию дымом. Но Прайс заверил, что они выбрали это место именно потому, что сквозняк тянет дым к потолку и выводит наружу — через узкую щель в отвесной скале на другом конце пещеры. Значит, выход один — и только для тех, кто меньше мыши.       Соуп шепчет короткую молитву и бьёт кресалом.       В углу зрения вспыхивает отражение двух глаз — он едва не роняет кресало в растопку. Слева. Так близко, что рукой достать. Он не смотрит. Бьёт ещё раз. Потом ещё. Всё время игнорируя тот факт, что Гоуст подобрался к нему на расстояние вытянутой руки, не потревожив ни единой молекулы воздуха.       На пятом ударе кресала искры ловит растопка. Соуп подносит её к губам, дует — и в тот момент, когда он опускает огонёк к хворосту, глаза исчезают.       — Тихий здоровяк, — бормочет он, начиная подкармливать огонь хворостом. Слабое свечение маленького костра снимает часть страха. Только часть.       Ответом ему — рычание. Уже дальше.       — Я не говорю, что это плохо, — возражает Соуп, рассудив, что хоть какой-то, пусть и односторонний разговор поможет. — Я вообще-то впечатлён.       Рычание переходит в рык. Соуп закрывает рот и начинает готовить, игнорируя дрожь в руках. Прайс набил баулы индивидуальными рационами и сублимированной едой — плюс водяные фильтры, обеззараживающие таблетки, аптечка размером с небольшую больницу. Человек готовится ко всему и всегда.       Последние два года Соуп считал его немного параноиком. Но сейчас, глядя на количество крови на полу и стенах вокруг и слушая рык из самого тёмного угла, он начинает понимать.       — Не знаю, знал ли ты её, — говорит Соуп, роясь в пайках и пытаясь выбрать что-нибудь сносное. — Но в моём отряде была дракониха. — Находит спагетти — на вкус никогда не похоже на нормальные спагетти, но хотя бы есть можно.       — Маленькая такая, зелёная, — продолжает он, ставя котелок с водой на огонь. — Быстрее, чем можно представить. И умная — умнее любого в нашем отряде. Видела изъян в плане с километра. Я к ней привязался.       Он позволяет тишине осесть вокруг — несколько минут, пока закипает вода. Удовлетворённо отмечает, что дым действительно тянется к потолку, уходит тонкой нитью к изгибу стены и пропадает. Тянется к фонарю, чтобы выключить его, — и видит янтарный глаз снова.

— ✦ —

Гоуст

      Гоуст сидит в темноте за кольцом огня и смотрит на мужчину, охраняющего его.       Сейчас — идеальный момент убить его. Ликвидировать одного из людей Робы.       Но каждый раз, когда он об этом думает, инстинкты взвывают и сопротивляются.       Ты мог бы прикончить его без усилий, братишка. Голос Робы всё ещё звучит из самых тёмных углов пещеры.       — Нельзя, — хрипит Гоуст. Рот ощущается странно — будто язык слишком большой. Собственные слова звучат как чужие.       Роба только фыркает и кидает в него оскорблением.

— ✦ —

Соуп

      Бой, бегство, ступор. Соуп знает, что реакций больше — но ни одна из остальных никогда не имела значения. Его тело и разум всегда выбирали бой. Всю жизнь он был из тех, кто стреляет первым. Именно поэтому так быстро поднялся — выполнял приказы и выполнял их немедленно.       Он никогда не бежал.       Он никогда не цепенел.       Но сейчас — впервые в жизни, спустя годы после армии, годы после активного театра боевых действий, здесь, в пещере на его родине, в безопасности от пуль и гранат, от авиаударов и наёмников, от террористов и ядерных угроз — он не может пошевелиться.       Джон «Соуп» Мактавиш застыл под тяжестью одного-единственного золотого глаза.       Вертикальный зрачок расширяется и сужается. Соуп клянётся, что физически ощущает прикосновение — будто один острый коготь медленно ведут по его коже, удерживая на месте немым обещанием вспороть при малейшем движении.       Поэтому он не движется. Не дышит. Не может оторвать взгляд от этого глаза, пока его изучают, пока его судьба решается существом, стоящим в нескольких шагах — текуче-чёрным, как сама темнота.       Кожа горит под этим взглядом, но он наконец умудряется вдохнуть. Выпускает воздух через нос — медленно, тихо — и старается убедить своё тело, что опасности нет.       Не убеждает. Даже близко — и пока взгляд наконец удаётся отвести от единственного видимого глаза, Соуп почти уверен: опасность есть.       Половину Саймона скрывает крыло — иссиня-чёрное, сложенное так, чтобы прикрыть ту часть тела, которая не спрятана за выступом скалы. Рептильный глаз — под тяжёлым надбровием, затянутым кожей такого чёрного цвета, что она, кажется, поглощает свет. Толстые защитные чешуи вокруг глаза, дальше — более мелкие, перекрывающиеся, уходящие к основанию длинного, смертоносно-острого рога. Костяно-белый от основания до кончика — и кончик уходит далеко вверх над головой Саймона.       Соуп скользит взглядом вверх по рогу — и замечает безжалостно острый коготь на сложенном крыле. Дрожит. Давящее, осязаемое ощущение опасности — густое, тяжёлое — никуда не делось. Соуп борется с собой, заставляя дышать ровно, убеждая себя, что не тонет на суше. От Саймона волнами исходит нечто тёмное — злоба, которую Соуп слышал только в шёпоте о некоторых драконах, но никогда не ощущал сам.       В детских книгах, которые он читал, драконы были созданиями ненависти и насилия. Хитрые хищники, поджидающие добычу в засаде. Но бабушка всегда останавливала его, когда он читал такое, и повторяла снова и снова: драконы — не те демоны, что в сказках. Они такие же люди, как ты. Она давала ему стопки книг о шифтерах — не сказки, а научные работы, полные фактов вместо страхов.       Но каждый факт, заученный в детстве, исчезает из памяти, пока Соуп смотрит в лицо смерти, стоящей в нескольких шагах.       Каждая видимая часть существа перед ним — оружие. Белые шипы вдоль позвоночника до кончика хвоста. Кровожадные когти, скребущие по камню там, где покоится рука, — напряжённая, в готовности. Клыки выступают за край губы. Соуп смотрит в глаза вершинному хищнику в его собственном логове — и бежать некуда, и спрятаться негде. Разум кричит: разворачивайся и беги. Но как убежать от такого? Как вообще пережить встречу с подобным существом?       И тут он замечает кое-что ещё. Что-то, что не бросилось в глаза сразу в тусклом оранжевом мерцании огня.       С лица Саймона капает кровь. Течёт тонкими струйками по щекам и носу, где кожа разодрана, — и падает тяжёлыми каплями с подбородка. Соуп опускает взгляд — и видит больше. Сочится из старого шрама на шее, заново расковырянного. Чем дольше смотреть, тем больше ран: старые глубокие шрамы вперемешку с новыми царапинами и порезами, параллельными им, — будто старые раны открывали снова и снова в разгаре воспоминаний о том, как они были получены. Кровь стекает с локтя — тянется от запястья. Сочится из лодыжек, по пяткам на камень.       Есть только одна вещь на земле, способная так легко вспороть кожу и чешую дракона.       Когти и зубы другого дракона.       Саймон сделал это с собой сам.       Грудь у Соупа сжимается — страх сменяется другим чувством, куда более болезненным.       — Господи, Саймон, — шепчет он, и комок в горле мешает говорить нормально.       Слова ещё не успели стихнуть, а Саймон уже скалит зубы и рычит — один мощный взмах крыла, огонь гаснет, и темнота поглощает их обоих.

— ✦ —

Гоуст

      Гоуст сидит в темноте за погашенным костром и следит за мужчиной, пока тот ест.       Сейчас — идеальный момент убить его.       Но всякий раз, когда он думает об этом, инстинкты воют.       Ты мог бы прикончить его одним движением, братишка, — не унимается Роба из самых тёмных теней.       — Нельзя, — хрипит Гоуст.       Роба только фыркает. Оскорбляет его.

— ✦ —

Соуп

      После ужина Соуп пробует уснуть. Но Гоуст периодически бормочет обрывки разговора, которого Соуп не слышит второй стороны, — и это более чем немного выбивает из колеи. Его голос — низкий, хриплый — каждый раз доносится с нового места в пещере, всегда за пределами маленького освещённого пятачка.       Он говорит про Соупа.       Не знает почему, но Соуп каким-то образом чует: если попробует вмешаться, Саймон только уйдёт глубже. Поэтому сидит и слушает, как тот повторяет «нельзя» снова и снова. Он не вполне понимает смысл — но догадывается, что речь об убийстве Соупа.       По крайней мере, теория Прайса пока держится.       — Пойду посплю немного, — произносит Соуп наконец, ни к кому конкретно не обращаясь. Раздевается до трусов и футболки — спать в толстом зимнем снаряжении невозможно — и забирается в спальник. Несколько минут знобит, потом становится тепло, и веки тяжелеют сами собой. Перевернувшись на бок — спиной к огню — Соуп засыпает быстрее, чем рассчитывал.       Он не знает, сколько времени прошло, когда ощущение чужого взгляда его будит.       Не шевелится. Глаза не открывает. Просто лежит и слушает. Возня рядом — крылья, кажется. Потом когти по камню, потом — тишина. Но не совсем: тихий, ритмичный скрежет. Дыхание. Свистящее, напряжённое дыхание.       Соуп чуть шевелится в спальнике, давая Саймону знать заранее, что просыпается. Потягивается, закидывая руки за голову, и открывает глаза. Огонь низкий, но горит — значит, спал он недолго. Краем глаза видит тёмную массу по ту сторону огня. Не смотрит напрямую.       Вместо этого — шурует угли, подбрасывает дров, ставит воду. Смотрит на часы: три часа. Усталость давит, тело тяжёлое — но он встряхивается. Саймону нужна помощь.       Позёвывая, Соуп садится на спальнике и смотрит в огонь. Саймон не ушёл — и в конце концов любопытство берёт верх. Соуп бросает взгляд.       Форма перед ним — больше дракон, чем человек. Выглядит так же, как раньше, только теперь почти целиком в свете огня — и, не теряя ни капли своей угрозы, внушает чуть меньше ужаса. А может, Соуп просто привыкает. Саймон сидит — вернее, присел на корточки, — не сводя с него взгляда, выражение лица нечитаемое. Каждая мышца напряжена. Крылья полуприоткрыты, кончик хвоста мечется туда-сюда. Но его взгляд на долю секунды смещается к стальному чайнику в углях — и снова к Соупу.       Соуп с трудом сдерживает улыбку. Ждёт, пока вода закипит. Когда закипает — встаёт, наливает в два больших стальных кружки, кладёт в каждую пакетик чая. Ждёт, пока заварится. Вылавливает пакетики. Готовит одну кружку так, как велел Прайс: сухое молоко — не идеально, но что есть. Когда сахар размешан, он встаёт и отходит от Саймона — на противоположную сторону огня. Ставит кружку на камень и возвращается на своё место. Берёт свою.       Саймон смотрит на кружку. Потом на Соупа. Потом снова на кружку — долго.       Потом двигается.       Скалит клыки на Соупа, разворачивается и — наполовину идя, наполовину полузя — подбирается к кружке. Нависает над ней, нюхает, не спуская с Соупа глаз. Тот просто прихлёбывает из своей кружки и терпеливо ждёт. Саймон садится, поднимает кружку и осторожно пьёт. Глаза закрываются. Брови чуть сходятся. Из горла вырывается негромкий звук. Он делает ещё глоток — теперь обхватив кружку обеими руками, впитывая тепло.       Соуп пользуется возможностью и изучает его. Порезы и царапины, кажется, перестали кровоточить — теперь это просто коллекция корок с рваными краями. Почти все. Кроме тех на лице.       Они всё ещё медленно сочатся, оставляя кровавые разводы на стальной кружке.       Соуп сглатывает через силу — потому что теперь, в свете огня, он отчётливо видит: корки на лице Саймона повторяют контуры намордника.

— ✦ —

Гоуст

      Голос Робы стал тише. Саймон всё ещё видит его тень краем глаза… или нет?       Он поворачивается — и снова ничего. Рычит. Мужчина по ту сторону огня смотрит на него. Синие глаза — знакомые. Имя крутится где-то на задворках памяти, но не всплывает. Он поднимает кружку — и обнаруживает, что чай кончился. Ставит кружку с грохотом. Мужчина дёргается, но не ругает его. Только переводит взгляд с кружки на Гоуста.       — Ещё хочешь?       Шотландский акцент. Это заставляет разум Гоуста завертеться. Он снова скалит зубы — но мужчина? Смеётся?       — Кидай сюда. — Тот протягивает руки. — Заварю ещё.       Ждёт спокойно. Гоуст в конце концов перебрасывает кружку через огонь. Мужчина ловит — уверенно, привычно — и начинает готовить чай, всё время что-то болтая. Гоуст не слушает слова, следит за руками: убеждается, что тот ничего лишнего не насыпает. Тот ничего не сыплет. Когда поднимает взгляд и обнаруживает, что за ним наблюдают с подозрением, — смягчается.       — Это просто чай, — говорит он. Синие глаза такие знакомые, что Гоуст готов закричать. Ему кажется, что он знает этого человека. Роба убеждал его, что нет, — шептал, что это охранник, который воспользуется драконом, прикованным в пещере.       Но инстинкты кричат: этот человек — безопасен. Он — хранимое.       — Смотри, — бормочет мужчина, подносит кружку к губам и громко отпивает из неё. — Просто чай.       Потом медленно начинает обходить огонь. Руку — ту, что без кружки — держит в стороне, пальцы раскрыты: смотри, пусто. Движения медленные, предсказуемые. Гоуст удивляет сам себя тем, что не отступает.       Шотландец подходит ровно настолько, чтобы протянуть кружку — и останавливается. На лице мягкая улыбка, больше ничего. Просто стоит и терпеливо ждёт, рука вытянута. Крылья у Гоуста слегка раскрываются, хвост мечется — он скалится и тянется вперёд. Ему холодно. Будь ему чуть теплее — отказался бы. Но самосохранение толкает вперёд. Вместе с неотвязным ощущением: этому человеку можно доверять.       Пальцы Гоуста обхватывают тёплую кружку. Мужчина отпускает её и отступает. Улыбается широко. Гоуст ворчит, но в остальном молчит — пьёт чай и наблюдает.

— ✦ —

Соуп

      — Что будем есть на ужин? — Большой баул стоит рядом со спальником, Соуп тянет его к себе и начинает рыться. — У нас богатый выбор отвратительных вариантов. Тунец с макаронами, свиная колбаска с рисом, куриная колбаска с рисом… — он читает вслух. — О, смотри-ка. Американские пайки. Говяжьи макароны…       Гоуст оживляется. Этот он помнит — обычно идёт с жалким куском торта, густо пропитанного корицей.       — Тебе говяжьи макароны, Саймон? — Соуп поднимает взгляд.       Гоуст несколько раз моргает — сознание догоняет факт: он знает позывной этого человека.       — Соуп, — выдыхает он.       Улыбка на лице Соупа — ослепительная.       — Вот именно! — он смеётся. — Это я!       Не давит дальше, не задаёт вопросов. Просто возвращается к своей болтовне о вариантах пайков и вслух рассуждает, зачем Прайсу столько запасов.       — Прайс, — шепчет Гоуст — так тихо, что Соуп не слышит. Он думает о своём куратором, тоскует по другу, по своему хранимому. Но что-то ноет внутри — маленький собственнический инстинкт, пробуждающийся, — и говорит: нужный человек уже здесь.       Его раздумья прерывает Соуп: встаёт и протягивает поднос с дымящейся миской армейской бурды. Стоит на расстоянии вытянутой руки, держит поднос. Не пытается подойти ближе, ничего не просит взамен. Просто даёт взять — и возвращается на спальник, садится, ест свою порцию. Гоуст смотрит на миску. Подарок, который принёс Соуп. Еда, которую он ему обеспечил. Откуда-то становится теплее. Но он не думает об этом — просто начинает есть.       Миска пустеет быстро. Потом Соуп пододвигает к нему тарелку — та пришла вместе с пайком. Коричный торт — сплюснутый, почти блин — он смакует каждый кусочек, запивая чаем. К концу ужина он чувствует себя заметно больше собой — или хотя бы таким, каким должен себя чувствовать. Голос Робы больше не мелькает в тенях. Вместо него — непрерывный монолог Соупа, прерывающийся только когда тот жуёт. Гоуст не слушает слов — но тембр его голоса, глубокий шотландский говор, разгоняет тревогу так, что он незаметно для себя доедает всё до конца, включая сухое галеты. Запивает третьей кружкой чая, которую Соуп заварил заранее и поставил рядом.       Ставя кружку, он замечает своё запястье в свете огня. Засохшую кровь.       Он должен издать какой-то звук — потому что Соуп немедленно поднимает голову.       Гоуст не помнит, как получил эти раны. Последнее, что он помнит — это…       Темнота. Запах дыма и земли, перекрывающий дыхание.       Нет.       Он помнит ферму. Тёплый огонь. Овец. Собаку.       Рыча, он шипит на Соупа и отодвигается — крылья раскрываются.       — Это не я тебя, — произносит Соуп тихо, вытянув руки ладонями вперёд. — Если ты об этом думаешь. Но я хотел бы помочь, если позволишь.       Его разрывают два инстинкта: один — убраться в темноту, подальше. Другой — остаться, позволить Соупу прикоснуться, жаждет этого. Он скалится, когда Соуп встаёт и роется в бауле, вытаскивая большую аптечку. Рычание нарастает в рык, пока Соуп медленно обходит огонь и садится рядом.       — Я подхожу, — объясняет тот, держа руки на виду. — Я сяду. И ты позволишь мне обработать раны, чтобы не занести заразу, ясно?       Гоуст отталкивается назад, клацает зубами.       — Помолчи, — мягко говорит Соуп, открывая аптечку и раскладывая содержимое. — Посмотри сам на всё, если не доверяешь. Но я не собираюсь позволять Прайсу убить меня и утопить в озере из-за того, что ты упёрся.       Он выговаривает Гоусту, но голос мягкий — почти с нежным раздражением. Медленно протягивает руку.       — Ну же. С чего-нибудь простого начнём. На твой выбор.       И ждёт. Не кричит, не угрожает, не дёргается. Просто сидит с вытянутой рукой и мягким выражением лица. Гоуст не двигается — не может заставить себя доверять, хотя инстинкты орут, что надо. Они сидят в напряжённой тишине несколько минут, после чего Соуп возвращает руку на колено.       Не ругает его. Просто долго смотрит в огонь.       — Ты помнишь, что я был бы мёртв без тебя? — спрашивает он наконец — не оборачиваясь, не ожидая ответа. — Мать всегда говорила, что моё упрямство меня когда-нибудь убьёт. Я просто думал, что это случится в бою, а не дома.       Соуп говорит тихо, взгляд куда-то далеко, и Гоуст ловит себя на том, что тянется вперёд, пытается не пропустить ни слова.       — Вот это, — Соуп трогает шрам на подбородке. — Получил в пятнадцать лет. Угнал мотоцикл приятеля со школьной парковки. Решил прокатиться. Въехал в почтовый ящик, когда полиция попыталась меня остановить. — Он хмыкает. — Мать была в ярости. Три месяца домашнего ареста и заставила найти работу, чтобы купить ему новый.       Он бросает взгляд на Гоуста — встречается с ним глазами на секунду, потом снова смотрит в огонь. Машинально ковыряет руки — нервная привычка, постоянное движение, — и Гоуст понимает, что это ему знакомо.       — Чуть не вылетел по статье, — продолжает он, тише. — Из-за Мириам — той дракониши из моего отряда, о которой я тебе говорил.       Гоуст слушает, пока Соуп рассказывает: газовая атака, вынужденный сдвиг.       — Никогда в жизни не слышал существа в таком страдании, — бормочет он. — Ужасно было. Не мог поверить, что никто из отряда даже не попытался помочь. Идиоты думали, что она опасна — что нападёт только из-за того, что она — она. А она замерзала. Принудительный сдвиг что-то с ней сделал. — Он хмурится, качает головой, и в его лице злость смешана с горем. — Не знаю, как это работает, но она не могла согреться — умирала у меня на глазах. А мы были в воздухе. Как там бывает холодно, объяснять не надо.       Он замолкает так надолго, что Гоуст думает — на этом всё. И, к своему изумлению, обнаруживает, что хочет знать, что было дальше. Он чуть придвигается — не чтобы коснуться, но достаточно, чтобы Соуп заметил. Тот окидывает его долгим взглядом, и лицо постепенно становится скорее грустным, чем злым.       — Думал, командир вышвырнет меня из вертолёта, — продолжает Соуп. — Я вытащил наушники — не хотел слышать его нытьё. Нашёл в вертолёте брезент, подстелил под Мириам, чтобы та не лежала на холодном металле. Открыл свою аптечку, завернул её в термоодеяло, прижал крылья. Она ни разу не попыталась меня тронуть, — почти шёпотом. — Просто лежала и плакала. Я не знал, что в драконьем облике можно плакать. Но можно.       Гоуст тяжело выдыхает. Он тоже узнал это на собственном опыте — самым тяжёлым способом.       — В общем, — Соуп встряхивается, собирается. — Этого не хватало, чтобы согреть её, поэтому я залез в это одеяло с ней, завернулся вместе. Тоже едва хватало, но она добралась до базы живой. Пошёл с ней в медпункт. Не знал, что их кладут в огромный резервуар с горячей водой. — Он коротко смеётся. — Но именно так — и её спасли.       Гоуст качает головой.       — Ты её спас, — хрипит он.       Соуп только пожимает плечами.       — Хотел бы сделать больше. Как ты сделал для меня. — Он вздыхает. — Поэтому я здесь. Она заслуживала большего. — Долгий взгляд — глаза скользят по ранам и шрамам Гоуста. — Ты заслуживал большего, — наконец шепчет он.       Гоуст чуть сдвигается под тяжестью этого взгляда.       — Ну вот, — выдыхает Соуп, проводя ладонью по лицу. — Ты дал мне выговориться достаточно. Давай займёмся тобой, идёт?       Снова протягивает руку — и через несколько мгновений Гоуст, сам от себя не ожидая, вытягивает руку и позволяет взять себя за запястье. Осторожно Соуп разворачивает его запястье к огню, использует свет, чтобы рассмотреть получше, потом берётся за дезинфицирующее средство. Он уже готов нанести его на рану, когда Гоуст вырывает руку и рычит.       — Щипать будет, — просто говорит Соуп. — Но знаешь, что будет хуже?       Гоуст смотрит на него. Зубы оскалены.       — Заражение — обещаю, хуже, — настаивает Соуп, протягивая руку. — Ну же.       Проходит несколько минут. Гоуст понимает, что Соуп такой же упрямый, как сам говорит — не моргает, не дёргается.       Ворча — побеждённо, — он снова вытягивает руку.       — Спасибо, — тихо произносит Соуп, не утруждая себя предупреждением, и начинает обрабатывать рану дезинфектантом. Рана опоясывает запястье — повторяет контуры старых шрамов, которые были там раньше.       Гоуст готовится к неизбежным вопросам. Но их нет. Соуп работает тихо, тщательно, бережно. Прикосновение лёгкое. Дезинфектант действительно щиплет, и Гоуст рычит и клацает зубами рядом с ним, но тот не отшатывается. Шепчет тихие извинения и дует на рану, чтобы снять жжение. Наносит мазь — аккуратно, вокруг краёв. В конце концов отпускает руку.       — Следующая.       Гоуст протягивает другое запястье. Повторяется то же самое — его ворчание, клацанье зубов. Потом Соуп переходит к лодыжкам. Всё так же без лишних вопросов — хотя к этому моменту он явно видит закономерность в расположении ран.       Пока тот работает, Гоуст отчаянно пытается разобраться во времени — определить, в каком отрезке своей жизни он существует.       Он был так уверен, что Роба держит его в плену — прикованным, полупревращённым, в темноте. Иначе откуда эти раны?       Разве что…       Он смотрит на Соупа. Пытается усомниться в нём — и не может. А значит, остаётся только один ответ. Один тошнотворный факт.       — Могу обработать лицо, не лишившись пальцев? — вдруг перебивает Соуп.       Руки Гоуста взлетают к лицу. Он был уверен, что на нём намордник. Но потом вспоминает чай — как пил его, ничем не стеснённый. Не приходилось неловко проливать напиток на себя, пытаясь лизнуть несколько капель с зазубренных краёв стального намордника. Не был унижен, не превращён в посмешище для своего тюремщика. Могучий дракон, сведённый до жалкого пёсьего положения. Он рычит — не на Соупа, а на собственную неспособность вспомнить, как оказался в своём нынешнем положении.       Инстинкты мутные. Тело всё ещё медленное, холоднее, чем должно. Он уязвим, слаб — а Соуп так чертовски близко.       Клацнув зубами, он отталкивается назад — в темноту пещеры, туда, где безопасно от пронзительных синих глаз этого человека. Наблюдает, как Соуп щурится в его сторону — не в силах различить его в темноте. Вздыхает. Потом просто начинает убирать: кидает обрывки бумаги и марли в огонь. Моет тарелки. Складывает упаковки от пайков в пакет, убирает.       Гоуст следит, как тот расправляет и аккуратно стелит спальник. Движения мягкие — ничего резкого, никакого напряжения от злости. Он не кричит на Гоуста, не упрекает за то, что тот ушёл. Вместо этого — достаёт те же две стальные кружки, наполняет горячей водой из чайника, смешивает что-то.       Смотрит в сторону Гоуста и нарочито громко отпивает из каждой кружки. Потом обходит огонь и ставит одну кружку на камень — туда, где Гоуст сидел раньше. Возвращается на спальник. Без лишних движений достаёт книгу из баула, открывает и начинает читать вслух, изредка прерываясь, чтобы отпить своё.       — Это было лучшее из времён, это было худшее из времён, это был век мудрости, это был век безумия, это была эпоха веры, это была эпоха безверия… — читает он — книгу, которую Гоуст знает как «Повесть о двух городах».       Одна из его любимых. Уступает только «Графу Монте-Кристо».       Соуп читает дальше, его глубокий шотландский говор медленно, слой за слоем, разбирает тревогу Гоуста.       Гоуст смотрит на кружку, которую тот оставил.       Приносит мне подарки, — довольно бормочут инстинкты где-то в глубине сознания. Чем сильнее Гоуст пытается подавить их, тем громче они становятся.       Прими его.       Прими его.       Заглушить это невозможно — и только когда Гоуст незаметно для себя придвигается чуть ближе к кольцу огня, голоса начинают стихать. Соуп продолжает читать, не реагирует, когда Гоуст подбирается к кружке и нюхает воздух. Запах горячего шоколада — и безо всякой сознательной мысли рука тянется вперёд и снимает кружку с камня. Он пьёт медленно, смакуя каждый глоток, пока Соуп читает.