Те, кто благоволит огню

Он бы с радостью утопился в океане. То, что он сделал с Соупом — непростительно. Как вообще Соуп мог его остановить? Хотя, если подумать, судя по всему, он и не пытался. Но Саймон своим воспоминаниям не доверяет — они слишком замутнены инстинктами.

Одним конкретным инстинктом.

Мой, — довольно ворчит этот инстинкт, пока Соуп прикладывает ладонь к щеке Саймона.

***

      Краем глаза Соуп видит, как Гоуст сворачивается клубком у огня, — и улыбается.       Он давно допил свой горячий шоколад. Устраиваясь на боку, Гоуст чуть приоткрывает одно крыло — ловит дополнительное тепло от огня. Янтарные глаза мигают всё медленнее, пока не закрываются совсем.       Соуп ещё долго читает вслух после того, как дыхание Саймона выравнивается. Потом откладывает книгу и просто слушает. Дышит тот, кажется, уже лучше — это почти сразу слышно. Прайс, и все те научные работы, которые он заставил Соупа прочитать, утверждали одно: симптомы болезни хранимого отступают быстро, как только связь восстановлена. Соуп уже не был так уверен, что он — хранимое Гоуста. Но…       Несмотря на всё, за несколько коротких часов Саймон вспомнил его. Принял еду из его рук. Позволил обработать раны. Ел, пил — и теперь спокойно греется у огня, чуть выглядывая клыки из-за края губы.       Самая большая победа — он, кажется, спит по-настоящему.       Соуп рассматривает его. Даже в неровном свете огня чешуя Гоуста выглядит как-то… богаче, что ли? Насыщеннее? Он мотает головой — воображение разыгралось.       Зато не воображение — то, что Саймон голый. И был голым с самого начала. Соуп обдумывает, не накрыть ли его одеялом, но не хочет рисковать разбудить. Мысленно фиксирует: когда Гоуст придёт в себя — извиниться за то, что видел его без явного на то согласия. Потом залезает в спальник, говорит себе, что не уснёт быстро — надо убедиться, что тот действительно отдыхает.       Отключается через пять минут.       Просыпается в почти тёмной пещере — костёр прогорел до нескольких красных углей. Он тихо выбирается из спальника, аккуратно раздувает угли, подкармливает их щепой. Когда поленья занимаются и свет становится сильнее, Соуп не сдерживает улыбки.       Гоуст всё ещё спит. Свернулся у края его спальника.       Соуп позволяет себе просто смотреть — как поднимается и опускается его широкая грудь, ровно, размеренно. Пока не замечает шрамы. Они покрывают её всю: следы когтей и зубов, располосовавших кожу. Зарубцевавшиеся, выпуклые. Соуп заметил их ещё вчера, пока обрабатывал раны, но не позволил себе смотреть вот так.       Часы вибрируют на запястье — беззвучный будильник. Связь с Прайсом.       Чёрт.       Опаздывать нельзя. Не сейчас, когда дела идут так хорошо. Он торопливо, как можно тише, натягивает одежду и на цыпочках направляется к выходу.       Солнечный свет бьёт в лицо, и Соуп зажмуривается с довольным выдохом. Слабое, пробивающееся сквозь облака — но после пещерной темноты и это как подарок. Он щурится, достаёт спутниковый телефон и набирает единственный записанный в нём номер.       — Соуп. — Прайс снимает ещё до конца первого гудка.       — Сэр.       — Как он?       Соуп не обижается, что Прайс первым делом спрашивает не о нём — беспокойство буквально слышно через трубку.       — Когда я добрался до него, был в плохом состоянии, — признаёт Соуп. — Но теперь узнаёт меня. Поел, дал обработать часть ран…       — Он позволил тебе прикоснуться?       Соуп делает паузу: где-то на фоне слышится Газ. — Я что, не должен был?       — Нет-нет, — торопится Прайс. — Всё правильно. Просто… удивительно, что он вообще позволил.       Газ что-то бормочет — Соуп не разбирает слов. Потом, кажется, Прайс давится смехом, но тут же возвращается: — Газ говорит, что заберёт Мейзи, когда всё кончится.       — Ни хрена он не заберёт, — Соуп не сдерживается и смеётся. — Она меня любит больше, чем вас двоих вместе взятых.       — Скорее всего. Всё ищет тебя, — вздыхает Прайс. — Прости, что впутал тебя в это.       — Всё нормально. — Соуп улыбается. — Меньшее, что я мог сделать — он спас мою шкуру.       Он не успевает закончить фразу.       Что-то обхватывает его запястье — и он кричит. Резко оборачивается, рвётся — и встречает взгляд двух больших золотых глаз. Сопротивление прекращается мгновенно. Он даёт своему запястью обмякнуть в огромной когтистой ладони.       — Соуп! — голос Прайса — далёкий, приглушённый: телефон опустился.       — Всё в порядке, — тихо говорит Соуп. Прайс умолкает.       Хватка Гоуста — твёрдая, чуть сильнее, чем нужно, но без намерения причинить боль. Он смотрит на своё прикосновение — будто сам удивлён тому, что Соуп материален, реален. Осторожно тянет его за руку, на полшага ближе. Взгляд скользит вниз — к месту, где ботинки Соупа скребнули по камню, — и снова поднимается к его лицу. Грудь Гоуста ходит ходуном: он набирает воздух медленными, глубокими вдохами и так же медленно выдыхает, изучая его запах — изучая Соупа. Выражение лица растерянное, почти тревожное. Он смотрит на него с ног до головы, не отпуская запястья.       Соуп пользуется случаем и изучает Гоуста в ответ — впервые при нормальном свете, не в колеблющихся отблесках костра. И понимает, что ошибался раньше.       Гоуст — самое красивое существо, которое он когда-либо видел.       Янтарные глаза горят почти как само солнце, отражая его лучи — вертикальные зрачки сузились в тонкую щель на ярком свету. Чешуя, которая в темноте казалась просто чёрной дырой, поглощающей свет, теперь переливается: каждая чешуйка преломляет и разгоняет лучи, особенно по краям, создавая приглушённый калейдоскопический эффект. Рога и шипы вдоль хребта ослепительно белые на солнце — жёсткий контраст с иссиня-чёрной чешуёй.       Раны на лице покрылись корками — Соуп хотел бы их обработать. Кое-где чешуйки встали торчком — их придётся подрезать или вырвать, иначе срастётся неправильно.       — Джонни? — хрипит Гоуст тихо, ещё раз подтягивая его на полшага ближе.       — Да, Саймон, — отзывается Соуп — задирает голову, чтобы смотреть на него снизу вверх. — Здесь. Никуда не ухожу.       Что-то говорит Прайс через трубку — Соуп не разбирает слов. Гоуст тоже слышит. Момент рассыпается.       Он оскаливает клыки на телефон и резко тянет Соупа назад, в пещеру. Хватка на запястье становится болезненной — и Соупа с силой прижимает к каменной стене. Клыки упираются в яремную вену, и всё тело Гоуста дрожит от низкого рыка.       — Тихо, — говорит Соуп — себе не меньше, чем Гоусту. Свободной рукой медленно ведёт по его спине. Клыки не отступают, но рычание слабеет. — Дыши. Не торопись. Ты в безопасности.       Он останавливает руку у основания крыла — туда лучше не соваться. Ведёт ладонь обратно к талии. Чешуя здесь мягкая — почти как кожа, но не совсем, с едва уловимой текстурой. Соуп методично водит рукой вверх-вниз по одному и тому же маршруту, чтобы Гоуст заранее знал, чего ожидать. Когти на запястье немного расслабляются. Дыхание выравнивается.       Целую вечность спустя Соуп слышит, как Гоуст облизывает губы и делает рваный вдох.       — Джонни? — он произносит его имя прямо в шею, и дыхание у него нечеловечески горячее.       — Всё верно, — шепчет Соуп. — Понимаешь, где ты?       Хватка на мгновение сжимается — потом ослабевает.       — Пахнет морем, — хрипит Гоуст.       — Верно. — Соуп мычит согласно. — Мы в Хайленде.       — Шотландия.       — Знаешь, зачем ты здесь?       Долгое молчание. Соуп не торопит — продолжает водить рукой по спине, пока Гоуст, кажется, перебирает собственные воспоминания.       В человеческом облике Гоуст высокий, но сейчас, в полушифте, — за два метра точно. И он горбится, наклоняется, обволакивает Соупа своим телом — будто хочет закрыть его собой.       — Живу здесь теперь, — наконец выдаёт шифтер.       — Aye. — Соуп не может удержать улыбку. Маленькими кусочками Саймон возвращается.       В этот момент вклинивается Прайс — что-то про то, что, похоже, у Соупа всё под контролем, и отключается.       Реакция мгновенная.       Гоуст рычит и снова хватает его, волочёт вглубь пещеры — подальше от света входа. Соуп не сопротивляется: против такого сопротивление всё равно бесполезно. Его тащат в самый тёмный угол их ниши. Костёр догорел до углей — вспыхивает и искрит, когда Гоуст расправляет крылья и смотрит в сторону входа.       — Саймон, — произносит Соуп тихо, накрывая своей ладонью руку Гоуста, которая впивается ему в плечо. — Здесь только мы. Мы в безопасности.       Рокот прокатывается по воздуху, и Гоуст прижимается к нему ещё плотнее — будто сам не уверен, нет ли какой-то угрозы, которую он не видит.       — Давай, — говорит Соуп. — Нос у тебя работает. Ты же знаешь, что здесь только мы. Скажи мне, что чуешь.       Золотисто-мёдовые глаза вспыхивают в полумраке — и Гоуст вдавливает его в себя. Соуп почти вскрикивает. Он пытается держаться в реальности, пытается не думать о том, чьё тело прижато к нему, — о человеке, которого он всё это время хотел. Который спас его жизнь, ухаживал за ним, делил с ним кров неделями, а потом просто исчез. Исчез и сказал, что Соупу без него будет лучше.       Но тело Гоуста прижато к нему — и это всё, о чём он способен думать. Пусть обстоятельства совсем не те, которые он представлял. И в пещере холодновато.       — Тобой пахнет, — ворчит Гоуст, стискивая его толстовку и пытаясь притянуть к себе ещё ближе — хотя между ними и так нет пространства от бёдер до груди. Он опускает голову, и Соуп прикусывает губу, когда язык Гоуста на секунду касается его шеи.       — Тобой пахнет, — повторяет он, придавливая Соупа сильнее — к себе и к стене одновременно.       И тут Соуп чувствует это — когда колено Гоуста оказывается у него между ног. Он твёрдый. Настойчиво упирается в бедро Соупа.       — Мой, — рычит Гоуст — уже громче. Прижимает плоскость зубов к его горлу. — Моё хранимое.       Он продолжает урчать, лижет шею и скулу Соупа, трётся об него лицом. Тянет к себе и давит одновременно — будто хочет быть ближе, но не понимает как. Движения становятся более резкими, и Соуп тихо успокаивает его.       — Я здесь, — шепчет он, снова начиная водить руками по его спине, как раньше. — Здесь, и никуда не денусь.       Гоуст урчит, всё так же ёрзает и елозит — будто пытается залезть в него. Соуп, как ни старается, неизбежно начинает отвечать на это. Гоуст что-то бормочет о его запахе прямо в шею — и проводит длинным горячим языком от ключицы до уха. Колени Соупа едва не подгибаются.

— ✦ —

      Только хватка Гоуста удерживает его от того, чтобы сползти по стене вниз, пока тот разрабатывает его шею. Лижет и сосёт, клыки скользят по нежной коже — опасно и невыносимо хорошо. Соуп не вполне понимает, когда именно это произошло, но руки Гоуста уже отпустили его запястье — теперь бедро прижато между ног Соупа, не давая ему упасть, а большие ладони бродят по его телу, нигде не задерживаясь.       Как будто он ищет место, где им быть.       — Мой, — снова рычит Гоуст, и Соуп стонет — вибрация прокатывается прямо туда, где его член упирается в Гоуста.       Он больше не сдерживается. Роняет телефон и позволяет своим рукам делать, что хотят. Одна медленно ведёт вверх по спине Гоуста — обходя основание крыла — и зарывается в волосы. Ногти скребут по коже головы.       Гоуст издаёт придушенный звук — словно застигнутый врасплох — и толчок бёдер случается прежде, чем он успевает что-то решить. Соуп повторяет движение. Гоуст вздыхает и толкается снова — осторожнее, примерочно, как будто прислушивается к ощущениям: так, или вот так, сюда или туда. Пробует раз, другой, третий — смещается, подбирает угол — и следующий толчок приходится уже напрямую, их члены скользят друг о друга через ткань.       Чешуя Гоуста создаёт трение, которого Соуп раньше никогда не испытывал. Мычание вырывается из глубины горла — он и не думает его сдерживать.       — Давай, Саймон, — шепчет он, пока клыки Гоуста беспокоят его пульс. — Бери что тебе нужно.       Гоуст стонет. Толкается сильнее, лижет шею, рывком стягивает ворот рубашки Соупа, чтобы дотянуться до большего. Соуп запрокидывает голову к стене; рука сползает к основанию рога — и в ухо вливается рык, от которого спина выгибается сама собой. Другую ладонь он кладёт на грудь Гоуста — хочет чувствовать, откуда берутся эти звуки, где они рождаются. Говорит себе: рука не сдвинется. Говорит себе: этого достаточно — просто чувствовать, как в ладони вибрируют рычание, стоны, низкое урчание.       Толчки становятся настойчивее. Каждый следующий жёстче предыдущего — бёдра будут в синяках. Рука Соупа случайно скользит немного ниже. Он собирается поправить её — но Гоуст выгибается, прижимается к его ладони, требуя продолжения. Соуп медленно ведёт руку вниз: чешуя на груди мягче, чем на спине, к животу становится почти бархатистой.       — Хорошо, — рычит Гоуст — клыки уже покусывают его плечо.       — Хорошо, — выдыхает Соуп, когда руки Гоуста перехватывают его бёдра и отрывают от земли, прижимая к стене.       — О, чёрт.       Соуп хватается за что попало, пока Гоуст поднимает его, потом начинает двигаться по-настоящему. Новый угол прижимает их члены напрямую, слой одежды между ними уже ничего не скрывает, — и Соуп давно перестал притворяться, что его это не возбуждает. Стонет с каждым толчком, плывёт в тумане удовольствия, которого не чувствовал слишком долго. Каждый укол клыков отправляет его выше — он едва соображает, когда Гоуст носом находит место за его ухом, у основания черепа. Прижимает туда клыки — пока не кусает — а потом, когда движения становятся совсем неровными, медленно вонзает их.       Соуп ломается. Стонет, матерится, хватается за всё, до чего может дотянуться. Боль бросает его с края — а потом он чувствует, как Гоуст вздрагивает, стонет туда, где его клыки застряли в плоти. Продолжает толкаться, снова и снова, кончая — и Соуп чувствует, как влага пропитывает его рубашку и штаны. Но ему всё равно — он слишком высоко летит на эндорфинах, чтобы думать о чём-то ещё.       Наконец движения замедляются — но прежде успевают загнать Соупа в перестимуляцию: он скулит каждый раз, когда член Гоуста проходит по его через слои ткани. Потом Гоуст совсем замирает. Осторожно, медленно вытаскивает клыки из его кожи. Тихо урчит в горле, носом зарывается в волосы Соупа — будто извиняясь.       — Я в порядке, — выдыхает Соуп, пытаясь собрать себя обратно. — Не больно.       Он ещё немного плывёт после оргазма, которого достиг не своими руками. Впервые с отставки. Ноги предательски дрожат, когда Гоуст осторожно опускает его — хорошо, что можно опереться о стену.       Он наблюдает, как Гоуст отходит на несколько сантиметров. Глаза полуприкрыты, тихое ровное урчание не прекращается. Но в его лице есть что-то ещё — растерянность, пожалуй. Как будто он не вполне понимает, что только что произошло.       Соуп морщится. Знает, что должен был сделать больше, чтобы остановить это. Но честно не понимает, что ещё мог сделать с расстроенным драконом, упирающимся твёрдым членом ему в бедро.       Звучит как самооправдание. Соуп берёт себя в руки: этот разговор состоится позже.       — Ладно, — произносит он тихо, возвращая взгляд Гоуста. Тот медленно проходится по нему сверху вниз и обратно — собственная оценка ситуации. — Приведём себя в порядок.       Гоуст смотрит на него — мягче, чем за всё это время. И не только взгляд смягчается.       Соуп поспешно поднимает глаза обратно.       — Потом ты дашь мне заняться твоим лицом?

— ✦ —

Гоуст

      Гоуст наблюдает, как Соуп переодевается. Пытается не ворчать от разочарования, когда тот отворачивается к стене, меняя штаны. Всё-таки что-то вырывается — потому что Соуп оборачивается и закатывает глаза, тихо смеясь.       С плеч будто что-то спадает.       Когда он проснулся и обнаружил пустой спальник — едва не сорвался. Соуп казался чем-то нереальным, придуманным — как Роба, которого, кажется, он сам себе выдумал. Он зарылся лицом в спальник, глубоко вдыхая: запах настоящий, живой. Потом бросился за Соупом, учуял его холодный след и пошёл к выходу.       Не верил, что тот реален, пока не сжал его запястье. Честно говоря, сам удивился не меньше Соупа — когда рука встретила плоть и кость, когда его кожа нашла кожу Соупа, нагретую утренним солнцем. А потом инстинкты взяли своё.       Теперь, отстранившись, он понимает: это был Прайс. Угрозы не было. Он не должен был реагировать так, как среагировал. Но… Рядом с Соупом что-то меняется. Он никогда раньше так не хотел быть ближе к человеку. Хоть грудную клетку вскрой и пусти того внутрь — лишь бы оставался рядом.       Запах Соупа опьяняет. Тянет к себе, подталкивает делать то, чего он раньше никогда не хотел. Мозг медленно возвращается в норму — и Гоуст понимает, что должен бы, наверное, злиться на то, что случилось. Но не злится.       Что, наверное, должно злить его ещё больше.       Его размышления прерываются, когда Соуп садится перед ним с аптечкой. Устраивается между его ног и осторожно тянется вверх. Внутри Гоуст доволен — тот снова близко, в досягаемости, можно укрыть и спрятать. Одновременно хочется огрызнуться и оттолкнуть его руки — но инстинкты удерживают: тихо, с хранимым надо мягко.       Там есть кое-что ещё, но он пока игнорирует это — Соуп заговорил.       — Будет больно, — бормочет тот, большим пальцем едва касаясь чешуи. — Есть несколько, которые придётся подрезать, и пара, которую, наверное, придётся вырвать.       Гоуст пытается — и не может — удержаться от того, чтобы прижаться щекой к его ладони. Делает глубокий вдох и урчит: теперь он пахнет им обоими. Запах Соупа смешался с его собственным — что-то почти эйфорическое. Соуп начинает аккуратно протирать дезинфектантом корочки на его лице и тихо ворчит, когда Гоуст скалится.       — Ну всё, — бормочет он. — Я же знаю, что не укусишь.       Гоуст клацает зубами — но далеко мимо пальцев Соупа. Тот только смеётся и продолжает. Дезинфектант щиплет, но Гоуст сидит относительно смирно. Незаметно для себя он поднимает крылья — охватывает ими их обоих. Замечает это только когда Соуп разворачивается и мягко упирается в перепонку крыла.       — Закрываешь мне свет от костра, — ворчит тот, надавливая чуть сильнее. — Убери, давай.       Гоуст ворчит, но складывает крылья, прижимая их к позвоночнику. Сам себе он кажется мелко обиженным из-за того, что у людей нет нормального ночного зрения.       — И дуется, — улыбается Соуп, поднося марлевый тампон, чтобы аккуратно счистить засохшую кровь. — Большой мягкий плюшевый мишка, не иначе.       — Нет, — Гоуст выпускает тонкую струйку дыма — возмущённо.       — Ну конечно, — хмыкает Соуп, отмахиваясь от дыма рукой.       Он работает дотошно: чистит вокруг ран, потом сами раны, аккуратно снимая корочки с засохшей кровью. Гоуст снова пускает крылья в ход — и Соуп поднимает бровь, когда замечает, что они второй раз начинают закрадываться. Убирает.       Наконец Соуп откидывается назад и кладёт руки на колени.       — Ладно, — тихо произносит он, изучая его лицо. — Шесть чешуек надо подрезать и пять, думаю, вырвать. — Морщится.

— ✦ —

      И вот тут — в этом коротком пространстве между ними, пока Гоуст наконец получает возможность по-настоящему рассмотреть Соупа, — воспоминания обрушиваются разом.       Соуп в снегу. Долгие дни восстановления. Время, которое они проводили вместе — больше, чем он проводил с кем-либо за долгие годы, не считая Прайса и Газа. Соуп, который, хотел того или нет, вошёл в его хранимое.       Но есть и другое. Притяжение, которое он чувствовал к нему. Которое тащило его к коттеджу — стоять в темноте под деревьями и смотреть. Идти следом до самой двери. Почти взять его. И Мейзи — храбрая Мейзи, которая встала между ними, почти умоляя его не делать этого, не вынуждать её защищать Соупа силой.       А теперь — что теперь? Теперь он навалился на него как животное. Возможно, против его воли.       — Уйди, — ворчит он, поднимая руку, чтобы отстранить Соупа.       — Нет, — спокойно говорит тот. — Я почти закончил. Немного осталось.       — Уйди! — Он снова клацает — ближе на этот раз. Но как только зубы смыкаются, инстинкты запирают их наглухо: система защиты, не дающая навредить хранимому. Гоуст сжимает челюсть, выпускает дым в лицо Соупу — попытка отогнать, пока осознание того, что он натворил, накрывает с головой.       — Я сказал нет, — отрезает Соуп.       Гоуст пробует физически отстранить его, но Соуп хватает его за рога и держит — не больно, но достаточно крепко, чтобы сдвинуться не получилось.       — Слушай сюда, тупая ящерица, — рычит Соуп, пока они возятся. — Я не отпускаю, пока не закончу то, что начал. Ты ранен, придурок!       Рта Гоуст открыть не может — но скалиться и рычать никто не запрещал. Он так и делает. Соуп не отпускает рога, тянет его голову вниз — лицом к лицу. Вместо того чтобы продолжать спорить, он просто смотрит на него. Молча. Долго.       — Ты вернулся? — наконец спрашивает он тихо, вглядываясь в его глаза.       Гоуст обдумывает ложь. Понимает, что так было бы проще — сослаться на беспамятство, отречься от всякой осознанности. Но всё равно кивает.       Соуп долго и шумно выдыхает, опускает взгляд на его грудь. Пальцы рассеянно теребят основание его рогов. Он несколько раз начинает говорить и останавливается.       — Дай мне закончить с чешуёй, — произносит он наконец, тихо, — а потом поговорим.       Один кивок. Соуп отпускает его рога. Устраивается обратно между его ног, поднимает кусачки. Гоуст, тихий как мышь, наклоняет голову — чтобы тому было удобнее дотянуться.       Он бы с удовольствием утопился в океане.       То, что он сделал с Соупом — непростительно. Как Соуп вообще мог его остановить? Хотя, если честно, в памяти нет ни малейшего намёка на то, что тот пытался. Но своим воспоминаниям Гоуст не доверяет: они слишком замутнены инстинктами.       Одним конкретным инстинктом.       Мой, — довольно ворчит он, пока Соуп прикладывает ладонь к его щеке, чтобы придержать голову.       Стыд разрастается в груди — подступает к горлу. Соуп, судя по всему, привык смотреть жизни в лицо прямо: вот и сейчас должен был разобраться с этим напрямую. Но то, что он сменил тему, — это тревожно. Прайс убьёт его за такое. За все годы, пока тот был его куратором, Гоуст ни разу не поддавался инстинктам вот так. За последние несколько недель он показал больше слабости, чем за всё время службы.       Мелькает мысль — попросить Соупа не говорить Прайсу. Но от одной этой мысли тошнит ещё сильнее. Просить его молчать о том, что с ним сделали?       Пожалуй, он всё-таки утопится.       — Тихо, — ворчит Соуп, обрывая его самобичевание. — Слышу, как ты думаешь. Я не злюсь.       Гоуст не отвечает. Не знает, с чего начать.       Соуп выбирает первую повреждённую чешуйку, осторожно поддевает её, чтобы приподнять от соседних. Устанавливает кусачки — как большие кусачки для ногтей. Смотрит на него.       — Готов?       Гоуст только хмыкает. Кусачки смыкаются. Короткая вспышка боли — и повреждённый край чешуйки падает. Всё. Соуп убирает оставшиеся пять — методично, давая предупреждение перед каждой. Больно, но терпимо. Касание у него лёгкое. Всё это время Гоуст молча варится в собственном стыде.       Он никогда раньше не хотел никого вот так. Тем более не давал этому ход. Хотя нельзя уже притворяться, что хочет Соупа недавно.       В одну из первых ночей в коттедже он помогал тому добраться до душа. Соуп мылся сам, но Гоуст настоял, чтобы дверь оставалась приоткрытой — на случай, если тот упадёт или отключится. Он шёл мимо — на кухню, готовить ужин — и через узкую щель увидел, как Соуп вытирается полотенцем. Задержал взгляд долю секунды. Поймал себя. Пошёл дальше.       Но мысли задержались куда дольше. Часто уходили к телу Соупа — и к тому, как тот ощущался в ту первую ночь, когда Гоуст позволил им лечь рядом, кожа к коже. После того как согрелся — это было… приятно. Мягко говоря. Гоуст никогда особо не знал прикосновений. Хлопок по плечу, рукопожатие, редкие объятия Прайса или Газа — но это было другим. Что-то более тихое, более интимное.       Он не придавал этому значения тогда — был слишком занят тем, чтобы Соуп не умер. Но думал об этом часто в последующие недели и месяцы. Думал, что именно тянет его к нему.       Кажется, теперь он знает. И это знание делает ему хуже всего остального.       — Всё, — Соуп откладывает окровавленную марлю. Берёт пинцет, смотрит на него — решительно. — Тебе что-нибудь нужно перед тем, как начну?       Гоуст качает головой — частично в ответ на вопрос, частично от того, что не понимает, почему Соуп с ним так добр.       Скорее всего, собирается мягко послать его. Деревушка маленькая — Прайс и Газ фактически единственные люди здесь, с которыми Соупу есть о чём поговорить. Неловкость неизбежна. Видимо, пытается хотя бы смягчить её, прежде чем вежливо объяснить Гоусту, насколько тот идиот.       Что, в общем-то, правда. Он только теперь это понял.       Рычание, которое вырывается, когда Соуп одним движением выдёргивает первую чешуйку, — непроизвольное. Но прежде чем он успевает открыть залитые слезами глаза, Соуп уже берётся за следующую. Рвёт её. Бормочет короткое «прости» — и сразу тянется к третьей, четвёртой, пятой, не давая Гоусту времени собраться между каждой.       Именно так и надо было. Пауза между каждой только взвинтила бы его, и он мог бы навредить Соупу. По щекам текут слёзы — рефлекторные, все пять чешуек были рядом с глазами и носом, — но он ненавидит их всё равно. Не хочет выглядеть слабым.       Соуп, однако, просто аккуратно наносит дезинфектант на пять пустых мест, всё время приговаривая, как ему жаль. Потом мазь. Потом поднимает руку — вытереть слёзы с лица Гоуста — и тут Гоуст наконец приходит в себя. Перехватывает его запястье.       — Ты закончил? — произносит он.       Соуп смотрит с лёгким замешательством, может быть, обидой. — Aye, — говорит он, с вопросом в голосе.       Гоуст встаёт — Соупа сносит в сторону — и идёт к выходу.