Те, кто благоволит огню

Он всё ещё хотел бы улететь — схватить Соупа в когти, бросить его в деревне и умчаться в какую-нибудь безлюдную пустошь, где можно было бы сосредоточиться на том, чтобы забыть всё это. Но каждый раз, когда он примеривался к этой мысли, инстинкты причиняли ему немалую боль — глубокое, врождённое ощущение неправильности. Оставить Соупа позади — значит, скорее всего, снова войти в штопор болезни хранимого. Но это была не просто болезнь хранимого. Он сталкивался с ней раньше, и никогда она не заходила так далеко.

Нет. Это было что-то другое. Что-то, что Саймон не уверен, сможет ли произнести вслух.

***

      Саймону нужно уйти. Вырваться отсюда — и оказаться от Соупа как можно дальше.       Соуп — это зависимость, и влечение к нему — болезнь. Нужно убраться. Может, не навсегда, но достаточно надолго, чтобы тело забыло, каким Соуп был под ним. Достаточно надолго, чтобы выветрился из памяти звук, с которым тот произносил его имя.       Он идёт к выходу — по пути позволяет телу перестроиться, пока пещера расширяется и даёт больше пространства. За спиной кричит Соуп, его шаги гулко отдаются эхом — он бежит, пытаясь угнаться. Шаги затихают, когда Саймон вырастает, опускается на четыре лапы и позволяет себе распрямиться настолько, насколько позволяет свод. До выхода недалеко, но проём — почти впритык. Он выталкивает своё тело наружу и взбирается на большой валун, закрывающий вход от посторонних глаз, чтобы наконец полностью расправить крылья. Пробует — взмах, ещё один, готовится оттолкнуться — и тут что-то впивается в один из шипов на хвосте.       Он разворачивает хвост к морде — и обнаруживает на нём Соупа. Тот вслух ругается, глянув вниз и осознав, как высоко над землёй висит, и покрепче обхватывает хвост руками, стараясь не напороться на костяные шипы. Саймон пыхает дымом прямо ему в лицо — молчаливое «я против». Соуп показывает ему средний палец.       — Ты что, собираешься бросить меня тут?! — орёт он, пока руки продолжают искать, за что зацепиться понадёжнее.       Саймон кивает — да. Но инстинкты не дадут ему этого сделать, он знает.       Он едва оторвётся от земли, прежде чем приземлится снова — повинуясь чему-то, что потащит его обратно к Соупу. Он встряхивает хвостом, пытаясь сбросить его. Соуп только сильнее обхватывает хвост ногами — держится с тупым упрямством.       — Я же сказал — я не злюсь, — кричит тот, пока Саймон продолжает трясти его. — Я сам хотел перед тобой извиниться!       Это заставляет его остановиться.       Он поднимает хвост и держит его перед глазом — изучает выражение лица Соупа. Ищет ложь. Не находит. Только запыхавшийся, красный Соуп, который с трудом, но выдавливает из себя извинение.       — Готового руководства по тому, как успокоить дракона в… подобной ситуации, у меня не было. Я надеялся, что если просто не мешать тебе — всё устаканится. Я не собирался сам… — он обрывает себя, перехватывает хвост поудобнее. Ему удаётся подтянуться туда, где хвост толще, закинуть его под мышки и зависнуть, уже не так отчаянно цепляясь. — Я должен был держать руки при себе, — говорит он. — По крайней мере. Должен был постараться тебя остановить. Не потому что я не хотел, — торопится он. — Я, если честно, не так уж и пожаловался. Просто… из всего того дерьма, которое Прайс заставил меня прочитать перед отправкой, ничего похожего там не было. Так что — прости, — он умолкает. Лицо красное — не поймёшь, то ли от смущения, то ли от натуги, то ли от обоих сразу.       Осторожно Саймон опускает хвост и ставит его на землю.       Соуп отпускает хвост, делает шаг назад.       — Если ты правда хочешь бросить меня здесь — не обижусь. Скажу Прайсу, что сделал, и больше никогда тебя не побеспокою.       Хвост Саймона молниеносно уходит за спину Соупа, подтягивает его к себе, пока он склоняет голову и рычит — и останавливается.       Он хотел бы оттолкнуть Соупа. Бросить его здесь, взлететь и больше никогда не смотреть назад, разгребая учинённый им бардак. Но сильнее хотел бы придвинуть его вплотную к своей морде, дышать им, не давать уйти.       Он поднимает голову, смотрит на небо и выдыхает длинную злую струю дыма и пламени — злясь на себя и на собственную нерешительность. Потом с тяжёлым выдохом опускает подбородок на большой валун и смотрит поверх края скалы на океан. Стыд никуда не делся — но в полностью изменённом облике его легче переносить, легче прятать то, что написано на лице.       — Я… — бормочет он наконец, не поворачивая голову к Соупу. — Я никогда раньше этого не делал.       В ответ — только скрежет подошв по камню и осыпающийся шифер, потом голова Соупа появляется над краем валуна с другой стороны. Запыхавшийся, красный, кряхтит, вытаскивая себя наверх целиком. Обходит морду Саймона и садится в узком пространстве, которое осталось на камне рядом с его подбородком — у самого глаза, так чтобы Саймон мог его видеть.       Несколько вздохов, чтобы отдышаться. Потом — тихо:       — Никогда не делал — что именно? — синие глаза смотрят прямо в его глаз — без насмешки, без прищура.       Саймон закатывает глаза. Скалится. Пускает большой клуб дыма — ответ без слов. Соуп молчит, и Саймон позволяет своим векам опуститься, чтобы не наблюдать, как тот складывает кусочки вместе. Соуп умный — долго ждать не придётся.       Он устраивается поудобнее — складывает лапы под себя, полуоткрывает крылья, чтобы поймать редкое зимнее солнце. Чешуя приятно нагревается.       Он всё ещё хотел бы улететь — схватить Соупа в когти, бросить его в деревне, умчаться в какую-нибудь безлюдную пустошь и сосредоточиться на том, чтобы забыть всё это. Но каждый раз, когда он примеривался к этой мысли, инстинкты причиняли ему немалую боль — глубокое, врождённое ощущение неправильности. Оставить Соупа значило снова войти в штопор болезни хранимого. Но это была не просто болезнь хранимого. Он сталкивался с ней раньше. Никогда она не заходила так далеко.       Нет. Это было что-то другое. Что-то, что Саймон не уверен, сможет ли произнести вслух.       Соуп прочищает горло.       — Ты вообще… ничего никогда не делал?       Вопрос висит в воздухе — давящий, тяжёлый. Саймон мог бы не отвечать. По большому счёту, Соуп уже знает ответ, и вопрос ощущается как ненужная формальность перед тем, как тот засмеётся. Но разговор зашёл слишком далеко. Единственный путь вперёд — насквозь.       — Нет, — хрипит он. Глаза по-прежнему закрыты.       Соуп тяжело выдыхает. Долго молчит.       — Жаль, что так вышло, — говорит он наконец. — Не знаю… просто хотел бы, чтобы это было иначе. В другом месте. Чёрт, испортил всё вместо того, чтобы помочь, как должен был, — бормочет он себе под нос.       Вот тут Саймон открывает глаза. Разворачивает голову — смотрит на Соупа нормально — и не в силах понять, почему тот до сих пор считает это своей виной. Он ждал смеха. Насмешки. Какой-нибудь шпильки насчёт почти сорокалетнего девственника. Но Соуп снова удивляет его.       — Не говорил, что не хотел, — фыркает Саймон. — Просто раньше никогда не хотел. — Он делает паузу. — Что ты должен был сделать? Отбиваться? Это я всё испортил. Прайс с меня голову снимет.       — Нет! — Соуп перебивает его, легонько стуча кулаком по чешуе под его глазом. — Я… не хотел, чтобы ты останавливался.       Саймон рычит — ощущение, что Соуп лжёт ему.       — Я укусил тебя, — выдавливает он. Это стыд в чистом виде. — Я никогда не кусал никого, кроме врагов. Я укусил тебя.       — Не знаю, помнишь ли ты, — хмыкает Соуп, — но я тогда, кажется, не жаловался.       — Я мог тебя убить! — Дым вырывается прямо в лицо Соупу — Саймон не сдержался.       — Ну, наверное, — пожимает плечами тот. — Хотя, если подумать, можно было уйти и хуже. — Румянец на щеках темнеет ещё больше.       Саймон едва не давится — он не верит тому, что слышит.       — Ты спятил, — говорит он.       — Стопроцентно, — Соуп только продолжает улыбаться. — С рождения такой.       Эта чёртова улыбка — дерзкая, немного безрассудная — тянет к себе. Хочется придвинуть этого человека ближе, укрыть, держать рядом. Храбрый, возможно чуть сумасшедший — и на Саймона он действует как магнит.       — Иди к чёрту, — Саймон тычет мордой в бок Соупа, поворачивает голову в другую сторону.       Но Соупа не унять — он только хихикает, потом перебирается вокруг валуна, чтобы снова оказаться напротив его глаза. Садится, скрестив ноги. Улыбка сходит.       — Если не хочешь больше никогда к этому возвращаться — не будем, — предлагает он, перебирая в пальцах мелкую гальку.       Саймон только выдыхает — длинная дымная струя вместе со звуком.       — Всё не так просто, — ворчит он.       Он не хочет этого разговора. Но теперь от него некуда бежать — и путь только вперёд. К тому же это касается не только его. Соуп — другая сторона этого уравнения. Он имеет право знать.       — Что именно Прайс сказал тебе, зачем ты здесь?       Соуп удивлён сменой темы, но подхватывает.       — Сказал, что думает, что у тебя болезнь хранимого. Что ты, похоже, считаешь меня хранимым. — Краснеет. — Отправил меня сюда, чтобы это прошло.       Саймон закатывает глаза — ну, Прайс.       — Это была не болезнь хранимого, — ворчит он.       — Но он заставил меня читать об этом, — говорит Соуп — скорее думает вслух, чем спорит. — И я не эксперт, но, Саймон, тебе было плохо.       — В тех книгах, которые он тебе дал, не было ничего, что напоминало бы болезнь хранимого, но не было ею?       Соуп хмурится, думает — и снова краснеет. На этот раз значительно сильнее.       — Единственное, о чём ещё упоминали — это импринтинг.       Саймон просто смотрит на него — и наблюдает, как осознание медленно расцветает на его лице.       — Ты… импринтировал на… меня? — произносит он шёпотом. Похоже, потрясён до основания.       — Судя по всему, — кивает Саймон.       Соуп моргает. Смотрит на землю перед собой и тихо говорит:       — Почему?       В памяти всплывают слова Прайса.       «Быть избранным драконом — это привилегия. Это доверие.»       Его накрывает — от всего сразу.       — Хотел бы знать, — бормочет Саймон, расправляя одно крыло — примерно так же, как человек пожимает плечами. — Инстинкты не особо поддаются логике. Именно поэтому они и называются инстинктами.       Что-то в Соупе ощущает в этом ответе недосказанность — или неполную правду. Но он не давит. Саймон и так поделился сегодня большим, чем Соуп надеялся когда-либо узнать о нём. Без предупреждения Саймон толкает его мордой — едва не отправляет кувырком с края валуна. Соуп хватается за что попадается под руку — за рог — и обхватывает его руками. Саймон осторожно подносит голову и сажает Соупа между крыльями на спине, потом хрипит ему держаться крепче и начинает карабкаться по скальному уступу позади.       Соуп держится за костяной шип изо всех сил — но обнаруживает, что между крыльями, в маленькой ложбинке между лопаточными мышцами, сидит на удивление устойчиво. Почти как специально сделано под человека. Саймон взбирается на широкий карниз и, не медля, сворачивается тугим клубком — крылья ложатся по бокам от Соупа, как стены. Потом поворачивает голову: кончик морды упирается в перепонку одного крыла изнутри, а глаз оказывается вровень с Соупом — в нескольких сантиметрах от лица.       — Устал, — ворчит дракон, смотрит на него полуприкрытым глазом. — Разговоров больше нет.       Соуп не собирается с ним спорить. Трудно сказать, сколько дней до него Саймон был болен — но он, скорее всего, почти не спал.       — Хорошо, — бормочет он, решаясь протянуть руку и осторожно положить её на морду Гоуста. Чешуя здесь мягкая — он старается не задеть повреждённые места. — Отдыхай.       Саймон изучает его одним большим глазом — вертикальный зрачок сужается и расширяется — потом медленно выдыхает, и веко опускается. Тело Соупа поднимается и опускается в такт его дыханию, и это само по себе начинает убаюкивать. Меньше полутора суток назад он входил в ту пещеру, не помня себя от страха перед тем, рядом с кем теперь дремлет.       Он до сих пор жалеет, что первый опыт Саймона случился именно так. Если б мог вернуться — вернулся бы. Понятия не имеет, что сделал бы иначе, но что-нибудь. Но сейчас угрызениям нет места — он тоже едва держится. Последние двое суток почти без сна — и тут, прислонившись к тёплому боку дракона, под слабым зимним солнцем, его веки начинают тяжелеть.

— ✦ —

      Солнце садится — небо горит лиловым и оранжевым, когда он просыпается.       Голова Саймона поднята, взгляд устремлён на горизонт. Свет преломляется в его чешуе, рождая почти огненные блики в изгибах тела, а солнце отражается от ослепительно-белых чешуек на голове и морде.       Возможно, он и правда самое красивое существо, которое Соуп когда-либо видел.       Покой длится недолго.       Голова Саймона резко поворачивается — взгляд уходит в небо. Крыло выдвигается вперёд, скрывая Соупа. Дракон обнажает клыки, отслеживая что-то над ними, и Соуп подбирается к краю крыла, выглядывает из-под него и смотрит вверх.       — Я ничего не вижу, — бормочет он.       — Ещё один дракон, — говорит Саймон.       — Здесь? — Соуп удивлён.       Саймон кивает, не отрывая взгляда от неба. — Чаще, чем кажется. Гражданского трафика здесь на севере почти нет. Хорошее место, чтобы летать без лишних глаз. Или учить молодняк.       — У тебя с кем-нибудь из них бывали проблемы?       — Нет, — фыркает Саймон с оттенком лёгкого презрения. — Точно нет. Никто из них не дорос.       Простая фраза — но Соуп невольно наклоняет голову, с прищуром смотрит на него.       — А до каких размеров вообще вырастают драконы?       Саймон наконец отводит взгляд от неба — смотрит вниз на него. — Не знаю, — поднимает крыло в подобии пожатия плечами. — Видел только одного крупнее себя. Я его убил.       Он чуть смещается под Соупом, очень медленно перекатывается на бок, выводя вперёд переднюю лапу — так, что Соуп может разглядеть краешек огромного шрама на брюхе, извивающегося в чешуе.       — Сволочь едва не прикончила меня в ответ, — рокочет он. — Но больше него я ни разу ни на кого не нарывался. — Перекатывается обратно, выравнивается. — Слышал, у американских военных есть класс крупнее меня, но сам не видел.       — Встречал я одного американского дракона, — морщится Соуп. — Хватило с лихвой. Красный такой здоровенный.       — Дональдсон, — кивает Саймон. — Я однажды спросил его, во сколько обошлась покраска.       Соуп откидывается назад и хохочет — по-настоящему, не сдерживаясь.       — И как он это воспринял?       Саймон ухмыляется — огромный зубастый оскал, одновременно опасный и смешной. — Без восторга.       Соуп смахивает слезы с уголков глаз. — Он поэтому прожил на базе меньше недели? Это из-за тебя?       — Возможно, — хмыкает Саймон, снова устремляя взгляд в небо.       Соуп откидывается и наблюдает, как тот сканирует горизонт — и с удовольствием думает о том, как легко с ним разговаривать. В коттедже, пока они были отрезаны снегом, у них были хорошие разговоры. Много ночей они сидели допоздна, болтали как подростки — смешные военные байки, любимые фильмы, группы, книги. А потом Саймон исчез — растворился в холмах, будто его никогда и не было, — и Соуп почувствовал… пустоту.       — Слушай, — начинает он, но останавливается — проверяет себя.       Глаз Саймона возвращается к нему — мягкий по краям, изучающий.       — Импринтинг как-то влияет на людей?       Саймон рассматривает его невыносимо долго, потом поворачивает голову и смотрит на океан. Не отвечает. Только вздыхает — долго, с глубоким рокотом, от которого Соупа едва не стряхивает с места. Дракон перекладывается на другой бок, расправляя крылья в движении — потом снова прижимает к себе. Соупу остаётся только смотреть, не в силах оторваться от этой силы и грации.       — Драконы не любят говорить об импринтинге вслух, — бормочет он наконец. — Это… интимно. И в каждом случае по-своему. Поэтому литературы так мало.       Соуп водит пальцем по гладкому краю большой чешуйки рядом с ногой. Не тот ответ, на который он рассчитывал — скорее вовсе не ответ. Но давить не будет, не сейчас.       Голова Саймона внезапно разворачивается, и он очень осторожно тычет Соупа мордой в руку.       — Перестань, — бормочет он, прижимая самый кончик носа к его ладони. — Щекотно.       Соуп ворчит извинение, убирает руки на колени и начинает обдирать кожу вокруг пальцев.       — Я ёрзаю, когда думаю, — бормочет он. — Не хотел щекотать.       — О чём думаешь? — Саймон кладёт голову рядом с Соупом — глаз повёрнут к нему.       — Обо всём. — Соуп разводит руками. — Ты спас мою никчёмную жизнь. Потом провёл две недели в моём доме, помогал по хозяйству — и я привык, что ты рядом. А потом просто исчез. Сказал, что мне лучше про тебя забыть. Я не видел тебя неделями. А теперь мы здесь, — он жестом обводит всё вокруг, — и ты говоришь мне, что, оказывается, импринтировал, и я… я не знаю, Саймон.       Саймон глубоко вдыхает — настолько, что Соупу приходится изменить позицию, чтобы не съехать, — потом выдыхает долго и шумно, выпуская тонкую струйку дыма.       — Ты не просил об этом, — начинает он.       — Только не надо разыгрывать из себя мученика, — перебивает Соуп. — Я ничуть не злюсь за то, что ты делал. — Уточняет он. — Злюсь за те недели, когда ты не делал вообще ничего.       Саймон моргает — точнее, третье веко несколько раз скользит туда-обратно. Он поднимает голову и встряхивает ею, тихо рыча про себя. Тянется назад, наклоняет голову — использует один из своих рогов, чтобы почесать старый шрам. Соуп, несмотря на раздражение, не может не заметить, как это странно прекрасно — иметь одновременно тело дракона и человеческое самосознание. Голова возвращается — Саймон снова тычется мордой в Соупа, открывает пасть и медленно вдыхает.       — Ты кислый, когда злишься, — говорит он — и получает лёгкий щелчок по кончику носа. — Но злиться имеешь право, — добавляет он, чуть тише. — Я пытался тебя оттолкнуть, вместо того чтобы… говорить.       Соупу почему-то больно слышать это признание.       — Что я сделал не так, — шепчет он, снова принимаясь обдирать кожу вокруг пальцев. — Я старался делать всё правильно, пока ты был у меня. Старался оставить тебе столько личного пространства, сколько мог. Думал, ты смещаешься по вечерам, когда ходишь проверять. Именно поэтому никогда не предлагал помощь — хотел, чтобы у тебя было время для себя, не хотел лезть. Но я… Всё, о чём я могу думать — что я всё-таки что-то сделал не так, раз ты убежал вот так.       Саймон мягко прижимает кончик носа к рукам Соупа — останавливает нервное движение пальцев. Держит так. Позволяет Соупу водить по его чешуе.       — Ты не сделал ничего неправильного, Джонни, — говорит он наконец. — Я решил, что ты не захочешь иметь ничего общего с шифтером. И ещё пытался тебя защитить. Когда те люди стали нюхать вокруг — у меня в голове было одно: а вдруг это охотники. А вдруг ты пострадаешь или погибнешь просто за то, что знаешь меня.       Соуп хватается за его морду. Трясёт — или пытается.       — Тупица, — рявкает он. — Они не были охотниками! Они сами были шифтерами.       — Знаю, — пробует Саймон, но Соуп не останавливается.       — Но я тоже думал, что это охотники! Думаешь, почему я так долго сидел с ними в пабе? Я собирался напоить их под стол, а потом мы с Газом прикончили бы их и никогда не сказали тебе или Прайсу. У меня был план. Я только-только начал по-настоящему тебя узнавать — и не собирался позволять каким-то ублюдкам тебя у меня забрать.       Последние слова он произносит чуть тише. Руки перестают трясти морду Гоуста — ложатся плашмя на чешую, большие пальцы медленно скользят туда-сюда.       Он сказал лишнее. И почти не жалеет об этом. Саймон уже признался в импринтинге — и хотя Соуп не уверен, что это возможно с людьми, он почти убеждён, что сделал что-то похожее в ответ.       — Я просто хотел, — шепчет он, — чтобы тебе было безопасно рядом со мной. Вот и всё, чего я хотел.       Руки падают — Соуп откидывается назад, запускает пальцы в волосы с раздражённым выдохом.       Саймон опускает голову ещё ниже — ниже уровня Соупа. Брови сведены — кажется, думает.       — Ты правда собирался убить их ради меня? — спрашивает он тихо, дыхание тёплым облаком оседает на лице Соупа.       — Aye, — бурчит тот, глядя в сторону.       Саймон не отвечает. Просто долго смотрит на него. Потом встаёт.       — Темнеет, — говорит он. — Надо идти внутрь.       Соуп держится за тот же шип, что раньше, пока Гоуст спускается, — потом соскальзывает вниз по выставленной лапе как по пандусу. Не оглядываясь, разворачивается и идёт в пещеру — в темноте нашаривает дорогу назад, в их нишу. Понимает, что добрался, только когда спотыкается о собственный спальник. Нашаривает налобный фонарь, разжигает огонь.       Саймон появляется позже — в полушифте, как раньше, чтобы протиснуться через переходы. По-прежнему голый. Соуп бросает в него спортивными штанами. Отворачивается, пока тот их натягивает. Когда смотрит обратно — замечает, что брюки сидят криво: они не рассчитаны ни на что, кроме человеческих ног. Что-то смешное и немного истеричное почти вырывается из него.       Но он сдерживается.       Сам не понимает, почему вдруг так выбит из колеи — начинает рыться в пайках, выбирает наименее отвратительный. Когда выбрал — бросает пакет в сторону Саймона: пусть тоже выбирает. Следующий час они работают молча — Соуп ворчливо готовит, кипятит воду для чая, устраивает натуральную тихую истерику. Саймон, тем временем, ходит следом: крылья прижаты, хвост обмотан вокруг лап, занимает как можно меньше места.       Едят молча — Саймон чуть в стороне, на самом краю пятна света от огня. Соуп допивает чай, тянется заварить ещё — и Саймон вдруг начинает собирать за ним обёртки от пайка.       — Я сам, — резко говорит Соуп, тянется забрать пакет у него из рук.       Но Саймон быстрее. Перехватывает его запястье одной большой тёплой ладонью, останавливает. Держит — крепко, но без боли. Смотрит на запястье секунду.       — Ты хочешь, чтобы я ушёл? — произносит он медленно, будто выбирал каждое слово заранее.       Почему-то именно этот вопрос ломает Соупа.       — Я никогда не хотел, чтобы ты уходил, — шепчет он. — Но ты не дал мне выбора. Просто взял и ушёл. Решил за меня — и не потрудился ничего объяснить. Поэтому я думал… думал…       Он умолкает — устал гонять по кругу одно и то же. Тянет руку обратно. Саймон не отпускает — делает шаг ближе.       — Я действительно чувствую себя в безопасности рядом с тобой, Джонни, — говорит он почти шёпотом. — Ни с кем другим такого не было — и никогда не было так быстро. И это… — он останавливается. Сглатывает. Начинает снова. — Я был трусом.       Ни один из них не говорит ничего. Соуп не знает, что сказать — и как вообще на это реагировать.       — Я не спас тебя, — шепчет Саймон. — Мейзи пришла за мной той ночью. Притащила к твоему дому. Это она тебя спасла. Той ночью и той, когда я едва не взял тебя силой.       Соуп моргает. Прокручивает фразу в голове ещё раз. Моргает снова.       — Той ночью что?