Satanized

Unholy

Is the lust in your eyes

«‎Blasphemous» would not suffice

      Ночь была очень долгой. Джон проснулся, наверное, раз двадцать. Постоянно вздрагивал от кажущихся скрипов и голосов и успокаивал себя тем, что дом был довольно старым, так что непонятные звуки должны быть нормой. Но все равно думал о демоне, который витал где-то на улицах города. Идя по улице, он постоянно оглядывался, не чувствуя себя в безопасности, но дома даже в собственной комнате ему казалось, что на него кто-то смотрел.       Но это была ночь. Утром стало спокойнее. Солнце светило в окно, роняя свои лучики Джону на подушку, ласково прогревая. Больше не слышались шепотки и скрипы. Он сел и усмехнулся тому, как сам себя до ужаса напугал ночью своим воображением. Теперь же, глядя на стены комнаты, Мактавиш больше не чувствовал, что они чужие. Он подумал, что с отцом в доме ему было бы куда проще заснуть, потому что тот бы уж точно провел обряд правильно.       Привычным маршрутом Джон направился в больницу. Он приходил каждый день, спрашивал у врачей, как чувствовал себя Джонатан Прайс, и видел, как грустно они вздыхали. Сам Мактавиш после этого долго глядел в маленькое окошко. Как ему позаботиться об отце? Что он мог сделать?       Мактавиш был готов на всё, ведь если бы не Прайс, он бы умер в детском доме, как многие из сирот. Приют не был местом, где заботились о детях. Там лишь держали их, создавая видимость защиты и крова. Мактавиш видел, как несколько ребят заснули, но не проснулись утром. Еды совсем не хватало, поэтому те, кто пошустрее, находили иные выходы: воровали, перепродавали краденое, рыскали по помойкам. Им было все равно, что о них подумают — жизнь была важнее.       Тогда-то Прайс и заметил Джона. Священник протянул руку в тот момент, когда Мактавиш совсем потерял веру в свое будущее. О счастливом будущем совсем не было речи. Но Джон обрел новый дом и человека, которого пусть и не сразу, но смог принять как близкого и назвать отцом.       А теперь он умирал…       Мактавиш не представлял, как ему жить дальше без Прайса, и упрямо игнорировал возможность его смерти. Он смотрел на его бледное лицо и каждый день думал: “Завтра точно поправится”, а затем привычно шел в храм на служение.       Идти туда не хотелось. Без Прайса в церкви было сложно находиться. Раньше ему казалось, что в таком месте из всех углов должна сочиться поддержка, любовь и взаимопонимание, и ему пришлось неприятно удивиться, когда местные дьяконы по злому подшучивали над ним, а священники устраивали проверки.       Был среди них особенно неприятный парень. Филлип Грейвз стал диаконом незадолго до Джона, но почему-то считал себя чуть ли не священником. Это ужасно раздражало. Он не вступал в открытый конфликт, но всячески портил спокойное пребывание Мактавиша в храме. Насмехался, ставил подножки, когда Джон что-то нес в руках, но никогда не делал это на публике.       Попытка пожаловаться главному священнику оказалась неудачной.       — Ты должен проявлять смирение, Джон, — сказал он равнодушно. — Господь посылает нам испытания через других людей. Филлип горяч, но сердце у него доброе. Не раздувай из мелочей скандал, а постарайся быть снисходительнее.       Только почему он не обратился к Грейвзу с проповедью о том, что нужно любить и почитать ближнего своего, Мактавиш не понимал. Иногда ему казалось, что все сговорились против него, чтобы испытать на прочность. Но отец убеждал, что это не так.       — Они видят в тебе силу, — произнес Прайс. — Иногда люди боятся тех, кто выделяется. И даже в храме зависть не исчезает. Они прячут ее за молитвами, но это та же самая слабость. Тебе трудно, но трудности делают нас сильнее.       Вспоминая его слова, Мактавиш вздохнул, заходя в храм. Тут же показался Филлип Грейвз. Он стоял у входа, словно его и поджидал, но в руках держал книгу, делая вид, что читал. Джон почувствовал раздражение. Не здороваясь с ним, он хотел пройти мимо него, но запнулся. Запнулся о его ногу! Филлип подхватил его за шкирку и оттащил назад, так что Мактавиш не встретился носом с гладкой и твердой поверхностью пола.       — Осторожнее, диакон Джон, — сказал он с улыбкой, — полы только помыли.       Мактавиш резко скинул его руку и только хотел сказать ему что-то нехорошее, как послышался голос одного из священников.       — Диакон Филлип, ты молодец, — улыбнулся он, проходя мимо, — внимательно относишься к своим близким.       Джон растерянно посмотрел на них обоих и понял, что священник не видел его подножки. Грейвз, как всегда, делал подлянки втихую. Это так возмутило, что Мактавиш лишь раскрыл рот, но так ничего произнести не смог. Со злостью он поправил свою сутану и пошел дальше.       И без того плохое настроение после посещения больницы было испорчено. Мактавиш вспоминал слова Прайса о слабости и силе, пытался смириться, но у него не получалось. Ему казалось, что эта подножка стала последней каплей, потому как злость все росла и росла, и Джон никак не мог остановить ее.       Утренняя трапеза только раздула пожар, что загорался в нем.       Все сидели за столом, спокойно общаясь друг с другом. Все, кроме Джона. Он стоял в дверях, видя, что единственное место осталось возле Филлипа. Есть не хотелось. Мактавиш думал просто уйти, пока его никто не видел, но один из отцов окликнул его.       — Вот здесь место, Джон, — сказал он с улыбкой, указывая на свободный стул.       Мактавиш стиснул зубы и пошел туда. Медленно, надеясь, что с минуты на минуту случится что-то, из-за чего ему не придется сидеть рядом с… этим. Но пришлось занять место и взять приборы в руки.       — Как там твой отец? — ухмыляясь, спросил его Филлип.       Джон точно знал, что тому неинтересно самочувствие Прайса, он просто хотел лишний раз напомнить ему о чем-то неприятном.       — Слышал, что он не идет на поправку, — произнес с притворной досадой.       Раздражение выросло еще сильнее. Наверное, Мактавиш никогда не чувствовал настолько сильного отвращения к человеку. Он ощутил жар на своих щеках от злости. Его начало потряхивать от эмоций, что бурлили в нем.       Мактавиш сжал в руке нож. Воткнуть ему прямо в глаз… Нет, в горло. Воткнуть и прокрутить, и смотреть, в его испуганные глаза, почувствовать его последний вздох и его агонию. Видеть, как его жизнь угасает. Он резко повернулся к Грейвзу. Тот смотрел нахально, будто был уверен, что Мактавиш ничего не сделает, но он мог. Посильнее сжал нож и только хотел двинуться, как его позвали.       — С тобой всё в порядке? — один из священников коснулся его лба. — Ты не заболел? Горячий.       Джон сглотнул и положил нож на стол, в легком шоке глядя на свою ладонь. Рука тряслась, но уже не от злости, а от страха: он только что хотел убить диакона, находясь в храме… Моргнув, Мактавиш посмотрел на отца и неуверенно кивнул. Но с удивлением понял, что жар все-таки не почудился. Он и правда чувствовал себя нехорошо.       — Ты был в больнице? — спросил священник с легким недовольством.       Джон снова кивнул.       — Иди-ка ты домой, — произнес он тоном, по которому Мактавиш понял, что возражать не имело смысла.       Все смотрели на него, хмурясь. Он вновь почувствовал себя чужим и ненужным в этом коллективе. Ему говорили не ходить туда, что в этом не было никакого смысла — лишь цеплять болезни и заражать остальных. Потому такая реакция была ему понятна. Джон кивнул и поднялся, еще раз посмотрев на Филлипа. Тот глядел настороженно, будто боялся заразиться, сидя рядом.       Мактавиш вышел из комнаты, направляясь прямиком домой. Температура поднималась, но на свежем воздухе стало чуть легче. Медленным шагом добрел до дома и завалился в кровать.       Ему нужно было контролировать себя. Прайс не будет рад, если Джон когда-то кого-то пришибет.       Переодевшись в домашний халат, долго лежал в кровати и думал о том, как ему хотелось бы покинуть храм. Это не было работой его мечты. Он сам толком не знал, чего бы ему хотелось. Но мечтал о чем-то другом, свободном. Таком, чтобы дело его окрыляло, чтобы чувствовать дыхание полной грудью, без лишних оков. Но церковь, к сожалению, этого не давала. Каждый его шаг контролировали и не позволяли много говорить. А порой очень этого хотелось…       Глушить в себе чувство свободы Джон научился еще в семинарии. Он тогда уже осознал, что свободы не достичь никогда. Конечно, можно было топнуть ногой, наплевать на его отца и уйти из дома. Но как только Мактавиш представлял, как сильно это могло ранить Прайса, сердце болезненно сжималось. Не мог он. Не мог. Поэтому, сжав зубы, продолжал учиться.       Мактавиш внезапно дернулся и проснулся. Видимо, заснул, пока размышлял. За окном было темно. Он потянулся и почувствовал странное ощущение… Оно было знакомо ему, но Джон старался его подавлять. Напряжение снизу росло, сердце учащенно забилось. Мактавиш зажмурился и попытался себе напомнить, что ему нельзя. У него целибат. Он действует во имя благой цели. Но возбуждение не спадало.       Повернувшись набок, Джон сдавил свой пах одеялом, будто бы хотел зажать рану, приносящую боль. Но вместо успокоения приятная истома пробежалась по телу. Пальцы задрожали. Ему невыносимо хотелось ощутить то, что он испытывал когда-то давно, еще до Прайса.       Нельзя. Запрещено. Но напоминания не помогали. Джон, стиснув зубы, толкнулся в свернутое одеяло. Немного… Совсем чуть-чуть и прекратить. Он подался вперед еще раз. И вздохнул. Этого было так мало. Мактавиш снова двинул бедрами, а затем еще и еще.       Остановиться больше было невозможно. Плевать… Каждый толчок вызывал глухую волну, отдающуюся где-то снизу и постепенно поднимающуюся наверх. Мактавиш зажмурил глаза и продолжал тереться об одеяло, утыкаясь лицом в подушку. В висках звенела кровь. Одеяло от его движений смялось, и Джон попал в складку, будто бы что-то окутывало его эрекцию и тесно сжимало, добавляя ему ощущений. Слишком хорошо и приятно.       Дыша через раз, Мактавиш толкал бедра вперед, желая лишь получить такую нужную разрядку. Мысли, время, даже сам он — всё отошло на второй план. Ему нужно было лишь одно.       Движения ускорились. Джон сжал подушку. Ему понадобилось всего несколько толчков, чтобы почувствовать резкий импульс, который растекся по всему телу, принося долгожданное расслабление. Мактавиш улыбался, тяжело дыша.       — Хороший мальчик, — послышался насмешливый хриплый голос.       Джон резко дернулся, оглядываясь назад, и заметил человекоподобное существо на своей кровати. Рука его была в области паха Мактавиша. Джона затрясло от осознания, что этот монстр сжимал его орган, и сам он этого не заметил в приступе возбуждения.       Существо притянуло руку к своему лицу и, посмотрев на когтистые пальцы, облизнуло их. Показалась хищная, но жадная улыбка.       — Вкусный, — тихо прохрипело оно.       Мактавиш не знал, что он точно чувствовал. Отвращение перемешивалось с диким паническим страхом. Он тяжело дышал и с широко раскрытыми глазами смотрел на него.       Огромное, раза в полтора больше его, нечто смутно напоминало человека. Цвет его красновато-черной кожи даже в темноте был явно заметен. Глаза словно поглощали свет фонарей и казались просто впадинами. А на лбу были рога…       — Ч-что ты такое? — спросил Джон заикаясь.       Неужели демон, которого он неудачно изгнал, оказался теперь рядом с ним? Мактавиш примерно представлял, как они выглядели, но такого не ожидал точно.       — Зови меня Гоуст, — ответил монстр и ухмыльнулся.       Мактавиш медленно сел и поводил глазами по комнате, в поисках какого-нибудь предмета для защиты. Но под рукой была только подушка. Он начал читать молитву про себя, и Гоусту это не понравилось. Одним быстрым движением тот схватил Мактавиша за подбородок и злобно посмотрел. Нет, это не были впадины. Это были большие черные глаза.       — Прекрати это, — предупредил он, прищурившись, — иначе будет больно.       Тон его был угрожающим. И Мактавиш подчинился.       — Как ты меня нашел? — спросил Джон не шевелясь.       Он смог лечь, только когда Гоуст отстранился, толкнув его на подушку. Мактавиш как завалился, так и замер — и больше не двигался. Ему было страшно спровоцировать.       Демон удивленно посмотрел.       — Зачем мне тебя искать?       — Я же изгнал тебя, — напомнил Джон, но тут же подумал, что возможно он ошибся, и этот демон был другим. — Или ты не…       — Ах, думаешь, что ты меня изгнал? — издевательски спросил Гоуст, приподнялся и сел напротив Мактавиша на спинку кровати.       Теперь Джон мог разглядеть его полностью. Массивное тело было прикрыто какими-то лохмотьями, которые раньше предположительно были нормальной одеждой.       — Ты забрал меня с собой, — усмехнулся демон, — в себе, — добавил он.       Мактавиш ахнул от шока. Он привел в свой дом дьявола. В дом, где жил святой отец, где в каждой комнате стояли иконы и намоленные свечи.       — Я что… одержим? — Джон болезненно нахмурился.       Как изгнать дьявола из самого себя? Он не знал таких ритуалов. Да и, наверное, никто не знал. И как же быть теперь, когда Прайс болен, и не было никого, кто мог бы ему помочь.       — В какой-то степени… — задумчиво выдал Гоуст.       Мактавиш не хотел этого. Не хотел нести хаос в мир, не хотел его разрушать, убивать других и пытаться захватить власть, как делали это демоны. После них всегда оставалась лишь разруха и боль.       — Я не по этой части, — будто прочитав его мысли, сказал демон. — Мне не нужен этот мир.       Сидя на спинке кровати, тот немного отвернулся, выражая свое недовольство, словно ему не понравилось, что Джон про него так подумал.       — Что же тебе нужно? — спросил Мактавиш, понимая, что слишком мало знал о бесах.       Гоуст таким быстрым движением оказался рядом, что Мактавиш даже не успел среагировать. Демон возвышался над Джоном, крепко сцепив его руки над головой своими когтистыми пальцами.       Страх сковал тело и мысли. Сердце забилось в таком неестественном бешеном ритме, что казалось, будто оно остановилось. В глазах потемнело. И перед тем как сознание покинуло Джона, он услышал тихое:       — Мне нужен… ты.