Satanized

I know your soul is not tainted,

even though you’ve been told so

      — Наверное, это была проверка, — сказал Мактавиш, задумчиво опустив голову. — Наверное, они хотят узнать, готов ли я быть смиренным, готов ли я стать священником.       — А ты готов? — спросил Саймон.       Он стоял в шаге от Джона, и Мактавиш озадаченно поднял на него взгляд. Черные глаза Гоуста смотрели прямо на него, ожидая ответа. Джон не знал, что ему сказать. Конечно, он был не готов! Ему не хотелось этого. Ему не нравилось это место и эти люди. Джон хотел бы убежать подальше — в далёкую деревню, где его никто бы не знал, и жить на берегу озера. Но стоило лишь представить грустные глаза Прайса, как он сразу возвращался в реальность.       — Ты же знаешь, что не обязан делать то, что от тебя требуют, если ты не хочешь? — продолжил Гоуст.       — Разве я могу просто взять и уйти после всего того, что отец мне дал? — растерянно спросил Джон. — Это предательство…       — Нет, — перебил Саймон. — Ты же не пёс, чтобы сидеть на привязи. Всякое бывает, — пожал плечами он, — в мое время… — и осекся. — Неважно.       Перед Джоном уже не было никого. Гоуст бесследно исчез, вновь оставляя Мактавиша одного. Только теперь это одиночество было совсем иным. Что хотел сказать Саймон? В какое время? Когда он был человеком? Мактавиш решил, что обязательно обо всем его расспросит, но пока нужно было закончить с уборкой.       Отмывая грязную комнату, Джон ни секунды не переставал думать о том, как быстро Гоуст замолчал. Ему показалось, будто тот почувствовал в Мактавише близкого и разговорился, но, поняв, что ляпнул лишнего, решил быстро уйти. Но у Джона было преимущество.       — Явись ко мне, Саймон, — сказал властно Мактавиш, когда вернулся домой, но Гоуст не показался. — Я приказ…       Ладонь на его губах не позволила договорить.       — К твоему сведению, я могу не выполнять твои приказы, если захочу, — злобно произнес Саймон.       Мактавиш похлопал глазами. Пусть Гоуст и хотел показаться страшным и опасным, только он больше не пугал. Совсем. Особенно после вчерашней ночи, когда демон нежно обнимал Джона, успокаивая, шепча ему о Боге. И словно почувствовав настроение Мактавиша, Саймон отстранился.       — Как становятся демонами? — наконец задал Джон волнующий его вопрос. — Могу ли я им стать?       — Зачем тебе это? — Гоуст посмотрел на него с каким-то пренебрежением, будто ему было неприятно осознавать, что кто-то вроде Мактавиша хочет стать демоном.       Джон ничего не говорил. Он сложил руки на груди и ждал ответа.       — Ты должен вести неправильный образ жизни, — произнес Гоуст печально, и Мактавиш уже не первый раз заметил, что его настроение падало, когда он говорил об этом. — Не просто блудить, курить, обжираться и дебоширить, нет. Не за все ваши смертные грехи попадают в ад. — Он помотал головой. — Ты должен делать вещи пострашнее.       Саймон отошел от него и встал возле окна. Почему-то фонари ночного городка притягивали его взгляд. Джон сглотнул.       — Например, убивать? — спросил он так тихо, словно само слово разрывало его связь с Богом.       Демон кивнул. Мактавиш замолчал. Это означало, что Саймон при жизни кого-то убил. И если бы о ком-то другом он мог сказать: «Так ему и надо — место ему в аду», то этого демона стало жаль.       — И кого ты… — он недоговорил, потому что Гоуст резко обернулся, словно пытался предупредить, чтобы Джон не задавал этот вопрос.       Впрочем, это ведь уже было неважно.       — Саймон, — произнес он осторожно, вспомнив прошлую ночь. — Вчера я проснулся и увидел возле себя кого-то… — Мактавиш посмотрел на Гоуста, пытаясь понять, можно ли продолжать, или тот снова нашел какую-то запретную тему, но он просто слушал. — Это был светловолосый мужчина… в нормальной одежде. Он спал. И если бы не рога…       Мактавиш остановился и подождал, но, видимо, Гоуст и не собирался ничего ему рассказывать.       — Что это было?       — Это был я. Так я выглядел в последний день, — все же сказал Саймон. — Кроме рогов, конечно. Хотя они были бы и при жизни хорошим атрибутом, олицетворяющим меня как человека.       Гоуст задумчиво опустил взгляд. И в этот момент Джону стало так жаль его. Он представил, как это существо раньше было человеком, который жил свою жизнь. Учился, работал. Может быть, у него была большая семья и дети, которые ждали его с работы. Он мечтал о чем-то, думал, по ночам ему снились сны. А теперь перед ним был демон.       — Почему ты им стал? — спросил неловко Джон, будто просил Саймона рассказать все его секреты.       Он был вовсе не уверен, что Гоуст что-то ему поведает, и скорее ожидал, что тот скажет: «Это не твоё дело» — и просто исчезнет. Но Саймон печально посмотрел в ответ. Он, как обычно, недолго помолчал, будто сомневался, стоило ли говорить?       — Я был не самым лучшим человеком при жизни, — начал демон. — Я не пытаюсь прибедняться, — быстро продолжил Саймон, видимо, заметив, что Джон хотел что-то сказать. — Время было сложное. Люди выживали, как могли, но я… — Гоуст вновь взглянул в окно, за которым начался дождь. — В мою страну пришла война, когда мне не было еще и пятнадцати. Мой отец погиб в первый год, и защищать свою семью пришлось мне.       Громыхнул гром. Саймон даже не моргнул, в то время как Джон дернулся от неожиданности.       — Мне везло, — продолжал Гоуст как ни в чем не бывало. — Я быстро обучился военному делу и поднялся по службе. В двадцать я командовал небольшим отрядом, но за все это время, кажется, потерял все человеческое. Мне нравилось это. — Саймон повернулся к Джону. — Мне нравилось убивать. Никто не допрашивал пленных с таким успехом, как я. Я был жесток и безжалостен и был готов на все, лишь бы закончить войну. — Тон Гоуста был твердым, уверенным, но внезапно смягчился. — Я поплатился за это…       Джон резко к нему подошел и положил руку на плечо.       — Ты не виноват. Сам сказал — такое время было, вы все искали выход.       Почему-то захотелось его утешить. Может быть, сказывалась его роль диакона — словно Джон исповедовал пришедшего прихожанина. Рассказ Саймона именно таким и казался. Гоуст наверняка никому об этом не говорил, а теперь решил поделиться, раскрыть остатки своей черной души диакону. Может, он пытался спастись? В любом случае Мактавиш не мог оставить его.       Гоуст мягко улыбнулся и покачал головой. Сняв руку со своего плеча, он медленно прошел по комнате и сел на кровать спиной к Джону. Послышался тяжелый вздох.       — Мы были окружены в лесу, — тихо продолжил он. — Повсюду враги, мы уставшие, не было ни стрел, ни еды, многие ранены и тут… — Саймон порывисто вздохнул, и Джон хотел к нему подойти, но не решился, — ребенок вышел из кустов. Как его туда занесло? Искал еду? Прятался? — спрашивал Гоуст сам себя. — Он хотел закричать, когда увидел нас, а я… У меня двадцать человек, которых я должен был вернуть домой. Я схватил ребенка и закрыл ему рот. Говорил ему, чтобы он замолчал, но, видимо, тот меня не понял: мычал, брыкался, пытался укусить и вырваться. — Гоуст вновь замолчал, ему тяжело давались слова. — Я положил свою ладонь так, чтобы закрыть его нос. Я крепко держал его, пока он дергался, пока враги ходили где-то рядом, пока мои солдаты смотрели. Он недолго вырывался и вскоре... обмяк. — Саймон повернулся на диакона, и показалось, что в глазах блестели слезы, но наверняка это был всего лишь блик от фонаря. — Я убил ребенка, Джон.       Мактавиш просто смотрел, не в силах ничего сказать. Убить человека самый страшный грех, а убить ребенка… беззащитного… Он не понимал, что было сильнее: ужас от услышанного или жалость к существу напротив. Внутри Джона боролись два человека. Один считал, что Саймон заслужил это, а второй видел раскаяние в его словах. Гоуст отвернулся и уставился в пол. Мактавиш стоял, глядя на его спину. Бог не простил его и справедливо отправил туда, где ему самое место, но если бы Саймон раскаялся еще при жизни?       Сгорбленная спина вызывала жалость, и в груди Джона что-то сжималось. Он видел перед собой не тварь из ада, а человека, запутавшегося в боли, ошибках и вине, кому суждено нести это бремя вечно. Но если Бог действительно милостив, разве он не мог простить того, кто плакал от содеянного?       Мактавиш сделал несколько шагов к Саймону, присел и вдруг вспомнил о любви, о которой говорил Гоуст. О той любви, что зовет к себе — даже в аду.       — Может быть, — прошептал Джон, будучи уверенным, что Гоуст его слышал, — Бог уже простил тебя. Но ты сам не можешь.       Саймон резко повернулся. Он смотрел удивленно, как если бы Мактавиш залез в его голову и прочитал все мысли. Глядя друг на друга, они молчали, пока Джон в знак поддержки не положил свою ладонь на его колено. Гоуст взглянул на его руку.       — Когда попадаешь в ад, — подал он голос тихо, заговорщически, будто делился тайной, — есть выбор: ничего не делать или отправиться в мир людей, чтобы пополнять энергию. Мне не хотелось бездействовать, и я выбрал второе. Как оказалось, не зря, потому что ничего не делать — это совсем ничего не делать. Ты не спишь, не ешь, ни с кем не говоришь, не гуляешь, не видишь ничего нового. Ты просто стоишь и смотришь в одну точку. Вечность. — Звучит ужасно, — в тон ему ответил Джон. — В таком случае тебе действительно повезло.       Саймон вновь посмотрел на Мактавиша так, словно хотел что-то рассказать, но боялся, что ему нельзя доверить секрет.       — Есть легенда, что, достигнув определенного уровня, можно обратиться к верховному демону с желанием.       Джон дернул бровями, удивившись таким возможностям в аду.       — Для этого нужно принести много вреда в мир людей. Сбить с пути, — пояснил он.       — Убить? — неловко уточнил Джон.       Гоуст покачал головой.       — Демоны не убивают людей. Мы можем направить на это, но не убить, — произнес он так, словно читал правила. — Все решения принимает человек.       Мактавиш хотел было сказать, что нет никакой разницы, но увидел в глазах Саймона, что он в это верил, и решил ничего не говорить. Джон сжал губы. Сочувствие к этому существу было странным, но он подумал: наверное, именно об этом Гоуст и говорил, когда твердил, что Бог его не оставил. Об умении прощать.       — И какое желание ты бы хотел попросить? — Мактавиш взглянул на Саймона.       Тот грустно улыбнулся.       — Я бы хотел все это прекратить. Хочу, чтобы меня отпустили.       — Куда? — дернул бровями Мактавиш.       — В никуда…       Сказать больше было нечего. Джон рассматривал половицы, слушая, как по стеклу барабанил дождь, сидя плечом к плечу с демоном. И никогда не чувствовал себя более комфортно, чем в этот момент. Не было никакой неловкости от молчания, всё было так, как нужно.       Наверное, и Саймону было рядом с ним комфортно. Тот тоже ничего не говорил, глядя в пол. Это было довольно странным ощущением — быть рядом с тем, кто когда-то был человеком.       — А как ты погиб? — тихо спросил Джон, тут же об этом пожалев, потому что испортил такую атмосферу.       — Глупо, — вздохнул Саймон. — Мой собственный отряд схватил меня ночью и выволок на улицу. Была зима, лежал снег, а они вытащили меня на холод и бросили в реку, связав при этом.       Сердце Мактавиша вновь дрогнуло. Разве так можно с живым человеком? Ладно, если помешался один, в отряде его могли усмирить, но чтобы все?.. На своего капитана…       — Саймон, — произнес Джон тихо, — это ужасно.       — Я заслужил это, Джонни, — ответил Гоуст с грустью. — И не осуждаю их. На их месте я бы поступил точно так же.       — Но они…       — Я сам довел их. Думаешь, я считался с ними? Делал поблажки? — Саймон склонил голову на бок. — Я не видел в них людей.       Джон кивнул, решив, что спорить бесполезно. В конце концов, Гоусту виднее, как он прожил свою жизнь. Но в груди всё сжималось от мысли, что в свой последний день Саймон был одинок, ему было холодно и наверняка страшно. Мактавиш снова посмотрел на него.       — Почему ты ночью был человеком? — спросил Джон, глядя, как Гоуст встал.       Он задумчиво походил по комнате, будто сам не понимал, почему это произошло. Мактавиш смотрел на него, следя за каждым шагом, и улыбался. Тот монстр, которого он встретил пару недель назад, казался куда человечней, чем многие знакомые.       — Облик демона дается нам как напоминание о том, что мы больше не часть вас, — начал объяснять Саймон. — Он не меняется. Мы созданы из того, что осталось внутри нас.       Гоуст вновь задумался, не переставая медленно прохаживаться по комнате.       — Может, пока вы спите, снова становитесь похожими на людей? — предположил Мактавиш.       Саймон остановился и усмехнулся.       — Демоны не спят. Нам это незачем, — опроверг Гоуст, но тут же продолжил: — но я будто спал… просто отключился. — Он задумчиво посмотрел в глаза Джону. — Ты очень странно на меня влияешь.       Мактавиш улыбнулся и немного смутился. А что, если у него получится направить демона в нужную сторону? Что, если он сможет его изменить? Джон представил, как он расскажет об этом Прайсу, как тот порадуется, но нахмурился: с чего бы отцу радоваться тому, что он связал себя с демоном?       Джон поднял взгляд на Саймона. Красновато-черная кожа была полной противоположностью тому, что он видел ночью. Подобие спутанных волос тоже было совершенно иного цвета — грязного и на первый взгляд отталкивающего. Но черты его лица, казалось, немного повторяли его образ мужчины.       — А ты можешь снова стать человеком? Или тебе нужно заснуть?       Саймон по-людски пожал плечами и, прикрыв глаза, попросил Джона отвернуться. Мактавиш тихо усмехнулся и, покрутившись, посмотрел в окно. Ему очень хотелось вновь увидеть Саймона настоящего. Кончики пальцев слегка покалывали от предвкушения.       — Когда мы приходим в мир людей, то берем у вас энергию, чтобы подпитывать себя и… ад, — послышался голос Гоуста, но он стал более мягким; Джон стоял, боясь повернуться и не увидеть изменений. — Но рядом с тобой она не просто подпитывает. Она меняет структуру моей оболочки.       — Что ты имеешь в виду? — уточнил Джон внезапно севшим голосом.       Плеча коснулась теплая ладонь. Гоуст развернул его на себя. Это был не демон. Это был Саймон. Таким, каким Мактавиш видел его прошлой ночью. Светлые, вьющиеся волосы, бледная кожа, карие глаза и длинные ресницы. Джон смотрел на него завороженно, не в силах отвести взгляд. Саймон был другим. Притягательным.       — Я не знаю, — ответил он. — Возможно, твоя энергия слишком чистая, и она возвращает мне ту форму, какая была, когда я был человеком.       Джону нужно было это обдумать. Информации за один день было слишком много для его разума. Вообще, последние две недели выдались ужасно сложными, но интересными. Он не хотел однажды проснуться и понять, что всё это было всего лишь сном.       Присев на кровать, Джон потер лицо, а после с выдохом завалился на подушку. Наверное, стоило записывать всё то, что он узнал от Саймона. Может быть, кому-то эти знания пригодятся для лучшего избавления от демонов, для ритуалов и изгнаний. Но в глубине души Джон почувствовал ревность. Он не хотел делиться этим ни с кем.       Матрас рядом с ним прогнулся. Мактавиш повернул голову и увидел, как Саймон лег на бок, глядя на него. Он смотрел так, будто искал ответ в глазах Джона.       — Демоны не должны меняться, — пробормотал Мактавиш, повторяя слова Гоуста. — Вы созданы из того, что в вас осталось... — он запнулся. — А если ты меняешься, значит, осталась часть тебя, которая не принадлежит аду.       Брови Саймона медленно приподнялись, а затем он задумчиво нахмурился, блуждая глазами по комнате, но отрицать не стал. Наверное, ему хотелось бы верить словам Джона. Мактавиш ляпнул это просто так, но в это же мгновение сам поверил в это.       — Ты правда так думаешь? — спросил Саймон с такой надеждой в голосе, что Джон не смог бы сказать ничего против и коротко кивнул с улыбкой.       Что будет с демоном, если он раскается? Попадет ли в рай? Сможет ли больше не мучиться? Джон от всей души желал этого Гоусту. Он подался чуть вперед и под странным порывом коснулся губами щеки Саймона. Тихо, почти благословляя. Это не был поцелуй желания, а лишь жест сострадания, как залечивание раны.       Но отстраниться не смог — Саймон придерживал за плечо, и пальцы его были теплые, живые. Мактавиш почти не дышал, боясь спугнуть это спокойное, чувственное мгновение, словно немой разговор между светом и тьмой. Гоуст с легкой благодарной улыбкой посмотрел в глаза и мягко коснулся его губ, отчего Джон ощутил, как в сердце вспыхнуло нежное, робкое тепло.