Медведь

Люминесцентный холод, заливавший коридор ровным светом, прожигал сетчатку сквозь слезные линзы. Пастельные цвета развешенных по обеим сторонам картин расплывались, смешивались между собой и, будто издеваясь, дрожали перед глазами цветными пятнами Роршаха. Вероника со всхлипом втянула носом воздух, дёрнувшись от неожиданно громкого звука. Измочаленная зубами нижняя губа покраснела и распухла. Прислонившись спиной к шершавой стене, девушка стянула с плеча рюкзак и, порывшись в нём, выудила бутылку. Подрагивающими пальцами она отвинтила крышку, протолкнула сквозь сжатое спазмом горло несколько глотков противно тёплой воды и, закашлявшись, забрызгала слюной белую шёлковую блузку. Закрыв глаза, она глубоко вдохнула и задержала дыхание. На самом деле тьма никогда не покидала её до конца. Напротив, она витала где-то в глубинах, облизываясь на искрящуюся наивность, выползая на свет в те злополучные моменты, когда никто, кроме тьмы, не приходил на помощь, как бы девочка ни упрашивала глухой к её просьбам мир. «Умирать страшно только первый раз», — крепко зажмурившись, на выдохе беззвучно прошептала она, стискивая в ладонях лямки рюкзака. Может, умирать и страшно только в первый раз, но вот смотреть на смерть родного человека страшно и в первый, и во второй, и в миллионный раз. «Ну, пожалуйста, отпусти». Тьма расширялась, как газовое облако, и стремительно заполняла всё доступное её влиянию пространство. Вероника считала от десяти до одного и дышала, как учил сестру лечащий врач. «Вдох — задержка — выдох — задержка, ничего сложного», — мелодичный баритон, лишённый заботливой теплоты, стоял в ушах Вероники, стоило ей позволить себе расслабиться настолько, чтобы выпустить хотя бы тень воспоминаний о сестре. Раскинувшийся перед ней белый коридор одним своим видом отбросил посетительницу больницы в самую гущу тщательно запираемых воспоминаний. По стенам в шахматном порядке располагались белые двери без ручек, но с небольшими окошками в верхней части полотна. Сквозь окошки виднелись потолки палат, а кое-где проглядывали бледные лица пациентов. Коридор упирался в стену и сворачивал вправо в точном соответствии с инструктажем впустившего её охранника. Прошло добрых десять минут, прежде чем девушка смогла отдышаться и, сокрушаясь из-за пятен, продолжить путь. Подошвы кед пружинили на ещё влажной после утренней уборки белой плитке, при каждом шаге издавая чавкающий звук. Госпиталь, в котором Веронике предстояло впервые в жизни в одиночестве провести стандартную охотничью процедуру опроса свидетелей, выглядел точно так же, как и все остальные государственные американские психиатрические клиники. За каждым стандартным окном в каждой стандартной двери ей чудилось распластанное тело Лиззи, и прогнать это наваждение никак не получалось. Вероника шла, опустив глаза на черно-белые носки кед, и считала шаги, с каждой секундой всё глубже увязая в омуте воспоминаний. — Добрый день, — выдернул Веронику из мыслей резкий мужской голос. Девушка едва не налетела на стоявшего на её пути высокого мужчину в белом врачебном халате. — Вы из ФБР? — Мужчина оглядывал Веронику с ног до головы, на миг остановив взор на россыпи тёмно-серых точек, рассыпанных по вороту блузки. — Я… — Вероника сглотнула и выпрямилась. — Да, я из ФБР, агент Квинзель, я… — Мы ждали агента Радке. — Врач чуть нахмурил брови в ожидании объяснений. — Он… — Несмотря на отсутствие прямого вопроса, фраза вызвала у новичка-охотника полный мозговый ступор. — Он не смог прийти, потому что опасается психиатрических больниц, — с некоторым злорадством в голосе выдала Вероника. — Секунду, я достану удостоверение… — Она снова стянула рюкзак и, поражаясь собственной халатности, откинула верхний клапан. Мужчина хмыкнул, качнул головой и, оттянув рукав, посмотрел на наручные часы. — Я закончил свою смену три часа назад и, если честно, очень хочу домой. Мне дали указание сопроводить агента ФБР к пациенту, документы сверять — не моя забота. Раз вас сюда пустили, значит, всё в порядке. Пройдёмте со мной? Не дожидаясь ответа, врач развернулся и, быстро набирая скорость, удалился в сторону темневшего справа прохода в соседнюю часть больницы. Закидывая на спину рюкзак, Вероника оглядела себя и, будто впервые увидев цельную картинку, пришла в ужас. Несоответствие предполагаемой должности и легкомысленной короткой юбки, тонкой шёлковой блузки и местами заношенных кед слишком явно бросалось в глаза. Оставалось надеяться, что врач сочтёт её внешний вид подобающим, поскольку за толстыми, неприступными для здоровых людей стенами уже к двенадцати часам дня солнце выжигало весь запасённый на день кислород. На ходу оттягивая низ юбки ближе к коленям, девушка поспешила за мужчиной в белом халате. Стены продолжали наседать, давить своей белизной, будто собирались сжаться вокруг неё и под безучастным холодом света размозжить в кляксу алого цвета. Вероника с силой закусила губу и, смотря только себе под ноги, выбежала в просторный, залитый солнечным светом холл. Необходимость лавировать между расставленными по всему пространству помещения столами заставила девушку поднять взгляд и осмотреться. Ранний час даже для душевнобольных людей. Из более чем полусотни столов занятыми были едва ли штук десять. Вероника остановилась и инстинктивно развернулась. Лиззи любила те, что стояли у стены. Самый предпочитаемый вариант — между окном и кадкой с раскидистым фикусом с широченными мясистыми листьями. В Больнице Святого Винсента комнатные растения не жаловали, всё пространство холла было отдано под столы и прикрученные к стенам трёхметровые книжные полки. Вероника остановилась, разглядывая плотную пылевую завесу, ясно видимую в падающих сквозь высокие окна солнечных лучах. — Как они тут не задыхаются? — прошептала девушка, большим полукругом обходя составленные вместе четыре квадратных столика. — Буду вам весьма признателен, если вы немного ускоритесь, — донёсся до Вероники ледяной голос ушедшего далеко вперёд врача. — Да-да, конечно, я иду. — Она с силой сжала правый кулак и поспешила за белым халатом. *** Сэм поддел носком ботинка уголок когда-то цветастого ковра, осмотрел пол и нахмурился. — Бобби, — позвал он, медленно вытаскивая из внутреннего кармана куртки серебряную фляжку со святой водой, — на входе в дом ловушка протёрта и в этой не хватает одной секции. Что происходит? Скрежет ключа в замочной скважине затих. Сэм резко обернулся и впился взглядом в измождённое лицо Бобби. — Сынок, пойдём в подвал, я всё там объясню… Последние слова Бобби проглотил вместе с оросившими его лицо большими каплями святой воды. Выждав положенные несколько секунд, Сэм в нерешительности опустил фляжку и непонятно откуда взявшийся в другой руке пистолет. — Да я это, я… — пробормотал наставник, проводя рукой по лицу и стряхивая остатки влаги. — Так надо, сейчас сам увидишь. Бобби наконец справился с замком и зашагал по ведущей в подвал лестнице. Будто уменьшившись вполовину, Сэм сгорбился и медленно следовал за тяжёлой поступью Бобби. Поведение и внешний вид последнего оплота надёжности повергали Сэма в тревожность, граничащую с липким, холодным страхом. Впервые за всю поездку он остро ощутил одиночество в отсутствии рядом крепкого плеча старшего брата. Широкий круг света ручного фонарика шарил по полу, высвечивая свободное от коробок и набитых хламом ящиков пространство. Подвал давно не убирали, и хоть Сэм был совершенно не из тех, кто мог бы испугаться пробегавшей мимо крысы или, тем более, затхлой темноты, он старался держаться ближе к Бобби и пляшущему в дрожащей руке старшего охотника пятну света, с трудом сдерживая желание по-детски вцепиться в край родной коричневой куртки. — А вот и вы. Какая неприятная, хоть и ожидаемая встреча. Бобби дёрнул шнурок выключателя и тусклый свет единственной лампочки отразил ледяной блеск в глазах Кроули. — Какого чёрта ты здесь делаешь? — Сэм от неожиданности чуть не подпрыгнул и постарался отвести внимание от своей неловкости вербальной агрессией. — Это всё ещё мой подвал, — сухо ответил Бобби, обращаясь к нежданному гостю. Наклонив голову, он плечом пытался сдвинуть с дороги загородившего проход короля ада. — Если ты помнишь, у нас была договорённость, — блеск в глазах изумительно гармонировал с тоном голоса. — Я помню всё, что мне требуется, — проворчал Бобби, оставляя попытки сдвинуть Кроули и обходя того по дуге. — О, чудесная схема взаимоотношений. — Кроули повёл плечом, разглаживая видимые ему одному складки на кашемировом рукаве. — Ребят с такой логикой у нас в аду ставят начальниками подразделений. Ты случайно подработку не ищешь? Поднявшаяся с полок и ящиков пыль забила Сэму нос, и он оглушительно чихнул, но даже это не привлекло к нему ни единого взгляда. Парень чувствовал себя невидимым свидетелем родительской ссоры, спрятавшимся за шторой и старавшимся дышать как можно тише. Стоило ли уезжать за сотни миль в надежде отдохнуть от подобных склок, чтобы, добравшись, вновь оказаться беспомощным и безмолвным зрителем. — Парень должен знать, так будет правильно, — гнул своё Бобби. — Конечно, ведь когда Лосяра и тот другой узнают о чём-то, они всегда действуют вдумчиво и аккуратно, стараясь не причинить окружающим их живым существам ни малейшего вреда. — Давно ли ты в живые записался? Под пристальным взглядом Кроули Бобби прошёл подвал насквозь и встал почти вплотную к красному кругу затвора на большой железной двери. — Ты меня прекрасно понял, — в тоне Кроули промелькнули нотки вселенской усталости. — Если ты настаиваешь на своём, то за неизбежное разрушение мира отвечать перед Ним, — Кроули кивком указал на потолок, — тоже тебе. Я полностью снимаю с себя ответственность. — Мне? — Бобби прищурился. — Мне отвечать? Ты притащил его сюда, а до этого именно ты заварил всю эту кашу с душами и… — Кто старое помянет, тому глаз вон. У меня был отличный план, который включал полную секретность, и если тебе… Святому терпению тоже приходит конец. — Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas..! — взревел Сэм. Не поворачиваясь в его сторону, Кроули поморщился, щёлкнул пальцами и продолжил: — Если тебе так не терпится переложить проблему на их пустые головы, что ж, я полюбуюсь на это представление в стороне. Мой дом, если что, от этого вряд ли пострадает. А о разрушении твоего даже ты, скорее всего, печалиться не станешь. Хмыкнув, Кроули покачнулся с пятки на носок и нарочито медленно отошёл в темноту. Сдавленное бульканье в горле Сэма успело затихнуть, когда Бобби стянул с головы мечтавшую умереть красно-белую кепку и помял её в ладонях. — Можно не допустить ни одной ошибки и все равно проиграть. — пробормотал Бобби себе под нос. — Подойди, Сэмми. Парень сделал несколько шагов в его сторону. — Всё объясню, сынок, но сначала пообещай мне не открывать дверь, — глухо процедил Бобби. — К-какую дверь? Эту? Кто там, Бобби? — Внезапная немота прошла так же, как и появилась, но голос предательски подрагивал. — Эту, сынок, эту. — Бобби вздохнул, вернул когда-то стильный головной убор на прежнее место и поднял на Сэма выжидающий взгляд. Парень пожал плечами, кивнул и молча наблюдал, как Бобби сквозь оглушительный лязг отодвигал железную створку смотрового окошка в верхней части толстой железной двери. Парень подошёл и, еле заметно дрогнув, заглянул внутрь комнаты, которая долгое время служила его собственной темницей. Секунду спустя его тело вытянулось в струнку и задрожало. Воздух застрял в трахее между стиснутыми ужасом лёгкими и горлом. Мир сжался до лежащей на голом каменном полу мужской фигуры. *** Излишне самонадеянной была эта идея с самого начала. Сколько нужно пережить провалов, чтобы в принятии решений перестать руководствоваться глупостью? Вероника старалась ухватить суть рассказа, задерживала внимание на отдельных словах, но смысл всего сказанного этим странным мужиком ускользал из размягчённого переживаниями сознания. Каждый изгиб коридора, звук, запах — всё собиралось вместе в большую чёрную кляксу и засасывало её внутрь, в глубину, где хранились те воспоминания, которые она так старательно цементировала последние несколько лет. — …который здесь меня взял, вот я тут, бесконечно униженный и оскорблённый, взываю о помощи к вам, миледи, будь благосклонен ко мне и к вам, великий дух. Не знают, сколько меня здесь держат и не знают, кто, откуда пришёл. Носят маски благочестия, сами не верят ни мне, ни себе, пахнут сильно-сильно, сколько уж я тут, а всё пахнет одинаково, еда пахнет жухлой прошлогодней травой, на вас вся надежда, говорят мне, я выйду увидеть свет небесный, а когда не говорят, смотрят так… Размеренный бубнёж мужика убаюкивал сознание Вероники, отправляя её в обездвиживающий транс. Его рокочущее, режущее ухо «р» сначала раздражало, но вскоре влилось в плавность его речи и, словно метроном, расщепляло крупицы её самообладания. Все типовые психиатрические больницы одинаковы, как похожи друг на друга построенные по единым чертежам государственные школы. Врач стоял ровно на том же месте, где вечность назад в такой же больнице и в такой же палате растекалось по полу алое озеро. С тех пор Вероника ни разу не рисовала. Бумажно-белая ладонь, наполовину утопленная в центр распускающегося бутона тюльпана — всё, что она могла бы нарисовать, и всё, что она тщетно пыталась всеми способами выгнать из своей головы. Стоя у настежь раскрытой двери, она подняла подбородок и остекленевшим взглядом упёрлась в видимую через окно серую стену забора. Там, в той другой вселенной, напротив палаты её сестры на заборе мелом была нарисована ничем непримечательная картинка — 4 фигурки, две рядом и держатся за руки, две чуть поодаль. Корявые, ломаные линии, будто ребёнок практиковался в порче родительского имущества. Это была их общая тайна, их строжайший общий секрет. — Думаю, вам стоит взглянуть, мисс… Мисс? — Да? Вероника закашлялась, проморгалась и взяла протянутый в её сторону лист. — Что это? Доктор посмотрел на сухонького, сгорбленного мужчину, сидящего на стерильно белой койке, бросил взгляд в сторону наручных часов и глубоко вздохнул. — Это рисунок, фоторобот, если использовать вашу терминологию, — доктор растягивал слова, специально или от усталости переходя на привычный в разговорах с психически нестабильными людьми тон. — Мы пригласили вас по просьбе нашего пациента, чтобы он вам его лично передал. — М-м… — С листа на неё смотрело очередное мужское, ничем непримечательное лицо. — Посмотрите, отриньте сомнения и взгляните же, молю вас! — ожил постоялец палаты. — Мне знакомо это лицо с самого, осмелюсь выразиться, рождения! Я вижу его во снах, я говорю с ним мысленно, наши диалоги односторонние, однако, при всём уважении… — Монологи, — мягко поправил доктор. — Простите? — Когда говорят двое, это называется диалог. Когда говорит кто-то один, это называется монолог. — Покорнейше благодарю! Новое слово пополнило мой вокабуляр! Истинно говорю вам, в этом человеке скрыта причина бед и страданий людских, точнее, моих, и я… Секрет, хранимый в кровавой клятве. Полоснуть по середине ладоней острейшим, тайно пронесённым в клинику канцелярским ножом была идея Лиззи. По очереди выдавить капельки крови, пожать руки, серьёзным голосом обещая хранить эту тайну до смерти и после неё. Лиззи хранила недолго. Мимо палаты прогремела колёсиками тележка с лекарствами, оставляя после себя шлейф больничных запахов. Веронику затошнило. Понять, что идея поклясться на крови была её уловкой, чтобы заполучить нож, удалось почти сразу. Принять как она сглупила, согласившись дать психически нестабильному человеку в руки нож, оказалось гораздо сложнее. В клинике Св. Винсента забор был на несколько тонов светлее, но это не помешало Веронике видеть на нём отпечаток нескладного рисунка. Лиззи никогда не интересовалась живописью, но даже в неровных линиях легко угадывались Сэм, Дин, Ника и автопортрет самой художницы. Они не были похожи на оригиналы ни одним дюймом, но это и не требовалось. Вероника без пояснений знала, кто и почему там нарисован. — Мне пора идти. Спасибо за уделенное время. Не дожидаясь ответа, Вероника развернулась, на ходу складывая пополам бесящий её ненужный, непонятный лист и заталкивая его во внешний карман рюкзака. — Вас проводить? Что было такого в этой дурацкой затее — обязательно с ними встретиться и обязательно влюбить их в себя? Зачем было хранить эту информацию как самый важный на свете секрет? Умирать страшно только в первый раз, но спасать самого лучшего человека на свете не страшно никогда. Обещания, которые давала Лиззи каждый раз, когда умоляла родителей забрать её из очередной клиники, пустые слова, от которых отмахивались родители, значили для Вероники больше, чем весь мир. Если она просила порезать ладонь, Вероника резала ладонь. Если бы Лиззи прожила чуть дольше и попросила Веронику разрезать грудь и вытащить бьющееся сердце, Вероника попросила бы нож поострее. «Я смогла, я сделала, возвращайся, чёртова ты сучка, давай же, я сделала, как ты хотела, я сделала больше, чем ты только могла мечтать. Приходи, посмотри на них, потрогай их, я всё нашла, я тебе обещала, что исполню, я сделала! Где ты сейчас? Почему ты никогда не держала свои чёртовы, сраные обещания? Почему?!» Выскочив из огромных железных дверей, Вероника судорожно оглянулась по сторонам, нашла взглядом ближайшую урну, метнулась к ней и опорожнила содержимое желудка в гулкую железную пустоту.