Месть.

Пиццерия «Builder Brothers Pizza». Мир Эллиота.       Первый сигнал тревоги был едва слышен. Короткий, прерывистый писк системы климат-контроля. Эллиот, пересчитывая выручку с кассы, не придал этому знаку особого значения, списав всё на неисправность оборудования. Потом раздался лязг от автоматически заблокировавшихся дверей, свидетельствующий о том, что Пиццерия перешла в аварийный режим. В зале на секунду повисла тишина, посетители пытались понять, что происходит. И тогда завыла сирена. Одновременно из всех вентиляционных решёток повалил едкий густой чёрный дым. Не огонь — сперва дым. Он с пугающей скоростью заполнял всё здание, превращая некогда солнечный день в кромешную, слепящую темень. Люди тут же вскочили с мест, их крики, полные ужаса и непонимания, тонули в рёве сирены. Эллиот же застыл на секунду, парализованный… дежавю. Это снова оно. Оно. Дальше уже сработали инстинкты: Эллиот бросился к ручному пульту пожарной системы, но та не откликалась ни на какие действия. Вся электроника Пиццерии, вся его новая дорогостоящая система безопасности была кем-то перепрограммирована, превращена в орудие убийства. Он видел, как сквозь дым мечутся силуэты людей, он слышал, как кто-то бьётся о запертые двери. Воздух с каждой секундой становился лишь гуще, а со временем он и вовсе начал обжигать лёгкие изнутри. Это был не взлом. Это был ад. Самый настоящий ад, развёрзшийся посреди обычного солнечного дня.       В городе царил полнейший хаос. Севен проснулся от рёва сирен, донёсшегося с улицы. Его сердце упало в пятки. Он быстро метнулся к столу, но c00lgui там не было. Осознавая весь ужас ситуации, Севен выглянул в окно. Улица была в панике, люди выбегали из соседних домов и все, как один, бежали к единственной Пиццерии в городе, из окон которой валил чёрный дым. И сквозь весь этот хаос, посреди дороги он увидел мирно стоящего Кулкида, вцепившегося в пропавший c00lgui. Он смотрел на горящее здание с широко открытыми от восторга глазами. На его лице играла улыбка — восторженная, чистая, безумная! Кулкид не видел в пожаре трагедии. Он видел прекрасной красоты фейерверк! Свой собственный, самый грандиозный спектакль! Кажется, у Севена совсем не оставалось времени на ужас, на ярость, на банальное осознание происходящего. Сработал единственный инстинкт — спасти своего сына. Севен, сломя голову, выбежал из дома, не замечая криков, не видя перед собой никаких преград, кроме маленькой красной фигуры впереди. Он схватил Кулкида на руки, вырвал гаджет у него из рук и швырнул его в сторону, как что-то ядовитое, смертельно-опасное, убедившись, что техника точно треснула и была более непригодна для использования. Мальчик взвизгнул от неожиданности, улыбка сменилась искренним испугом. — Пап, смотри что я… — Молчи! — сквозь зубы прошипел Севен, его голос был хриплым от страха. Он прижал сына к груди, закрывая его лицо от дыма и чужих взглядов, и побежал домой. Прочь от огня, прочь от последствий. Бросив всё на произвол судьбы. И Эллиот это увидел. Эллиот, который отчаянно пытался выбить стекло, чтобы дать людям хотя бы глоток воздуха, вдруг замер, сквозь дым и слёзы увидев знакомый силуэт. Севен. Он стоял в стороне, в безопасности, и сжимал в объятьях того самого мальчишку, который всё это время просто молча смотрел на пожар и улыбался во все тридцать два. Одуматься он не успел, как вдруг, вместо помощи, увидел лишь отдалявшегося Севена с, предположительно, сыном на руках. И в этот момент что-то в Эллиоте окончательно надломилось. Пока он тут пытался спасти невинных посетителей и работников Пиццерии, Севен спасал своего монстра. Спасал того, кто и устроил весь этот кошмар. Без раздумий, без сомнений, без капли сочувствия к тем, кто был в шаге от верной смерти. Пожарная бригада приехала на помощь. Людей освободили, пострадавших увезли на скорой, а обугленные трупы продолжали доставать один за другим, увозя в морг. Пламя всё ещё пожирало его Пиццерию. Крики ранили слух, а в его душе прорастало и пускало корни единственное чувство, которое оставалось. Месть. Острая, кристально чистая, всепоглощающая и холодная. Он вспомнил спину удаляющегося Севена и дал себе слово. Эллиот заставит его заплатить. За всё.

***

      С того инцидента прошло два года. Город жил своей жизнью, шумной и совершенно равнодушной, про пожар уже практически никто не вспоминал, а на месте пепелища построили новое ультрасовременное здание! Название оставили тем же. В стенах Пиццерии больше не пахло густым дымом и горелыми телами. Теперь здесь витал аромат исключительно свежего теста и успеха. Казалось, всё наконец пришло в норму! Но кое-где на фонарных столбах, досках объявлений и стенах домов висели немые свидетели другой, незажившей раны. Те были листовки. Ярко-жёлтые, уже давно потрёпанные дождём и выцветшие на солнце. «ПРОПАЛ РЕБЁНОК» Кричала громоздкая надпись, ниже которой был снимок. Улыбающийся красный мальчик в забавной шляпе с крутилкой на ней и чёрными, но живыми глазками. И имя, которое заставило мимо проходящего Эллиота сжать кулаки от злости, даже спустя годы. Кулкид. Объявления висели уже несколько месяцев. Сначала их было много, чуть ли не на каждый квадратный метр приходилась как минимум одна листовка. Они были свежее, их клеили с отчаянной настойчивостью. Теперь же их было намного меньше. И не все были целыми. Люди просто срывали их, ни у кого не было жалости к этому мальчику или его горе-папаше, воспоминания об их прошлых злодеяниях всё ещё отдавались болью в груди жителей. Они были постыдной деталью этого поселения, которую город старался любой ценой ликвидировать. Или для начала просто не замечать.       Дом Севена из крепости и логова, как его любили называть, превратился в самую настоящую гробницу. Воздух был спёртый и мёртвый, пахнущий пылью и несъеденной протухшей едой. Занавески были наглухо зашторены, погружая комнату в вечный мрак. Мониторы, которые когда-то были бывшими окнами в мир, погасли навсегда. Севен не включал их уже несколько недель. Зачем? Он искал в сети только одного. Одного единственного человека. И не находил. Севен почти не двигался. Он сидел либо на краю дивана, либо на полу, уставившись в одну точку. Его руки, когда-то летавшие по клавиатуре с пугающей скоростью, теперь же мирно лежали на коленях. Вся его энергия, вся его воля, весь его гениальный, сбившийся с пути ум, были исчерпаны. Он прочёсывал буквально все доступные ему цифровые и аналоговые каналы, растратил все свои ресурсы — и всё равно ничего не нашёл. Он был пустой оболочкой, в его потухших глазах не осталось даже отчаяния. Только плоская и бездонная пустота, заполнявшая всё его нутро. Севен потерял свой якорь, смысл каждого своего дня с момента того самого дождливого вечера. Мир, который он некогда терроризировал, заслуженно отомстил ему, сначала подарив, а потом забрав самое ценное, что у него было. И теперь не осталось ничего.       Вечером того же дня. Эллиот уже запирал дверь, закрывая смену. Дела шли хорошо. Даже СЛИШКОМ хорошо. Иногда ему казалось, что он вот-вот проснётся и снова окажется в дыму и хаосе. Вдруг его взгляд скользнул по знакомому столбу. Ещё одно жёлтое пятно. Ещё одно напоминание об этом дрянном мальчишке. Первая мысль пришла мгновенно, острая и ядовитая, как всегда: «Так ему и надо. Пусть почувствует, какого это, терять всё. Пусть познает настоящую беспомощность. Пусть его гениальный мозг сгниёт в четырёх стенах от бессилия.» Это было справедливо. Возмездие, которого Эллиот так долго ждал. Он уже сделал шаг в сторону, чтобы уйти, но что-то заставило его замедлиться. Работник Пиццерии снова посмотрел на листовку, на детское лицо, на имя Севена в контактах для связи. И ядовитая радость вдруг сменилась чем-то другим. Чем-то неожиданным и тихим… любопытством. «Каков он теперь, этот всесильный взломщик? Что осталось от того, кто некогда держал в страхе весь город? Как выглядит абсолютное поражение в лице одного человека?» А потом, сквозь толстый слой ненависти и сарказма, прорвалось что-то ещё. Что-то похожее на… жалость? На миг, лишь один миг. Жалость к тому, кто, как и сам Эллиот когда-то, сидел в западне, раздавленный обстоятельствами. Он стоял так несколько минут, рассматривая улыбающегося пропавшего мальчика на листовке, а потом кинув взгляд в сторону дома Севена. Ненависть никуда не делась. Она была его фундаментом. Но теперь к ней добавилось нечто новое. Тягучее, тёмное, манящее! Он быстро развернулся с изначального маршрута и направился к дому отца, потерявшего ребёнка. Он шёл не за тем, чтобы пожалеть или посочувствовать. Нет. Лишь за тем, чтобы посмотреть.       Дверь в дом Севена, на удивление, была не заперта. Неужели он надеется, что Кулкид сам вернётся и сам зайдёт в эту дверь? Как так можно, будучи настолько гениальным, быть настолько тупым? Эллиот рассмеялся про себя и, открыв дверь, бодро вошёл в дом. Первым, что ударило в Эллиота, был запах. Запах заброшенности, пыли, тухлой еды и чего-то кислого. Воздух был тяжёлым и спёртым, будто здесь годами не открывали окна. Ничего не работало. Только телевизор светился в гостиной, не показывая ничего, кроме белого шума. Бессовестно пройдя дальше вглубь дома, он и на кухне никого не обнаружил. Что ж такое! Даже в таком простом деле, как валяться у себя дома без сил, Севен провалился! Но вдруг чуткий слух Эллиота услышал нехарактерный для этого места звук. Взведение курка и снятие с предохранителя. Парень сразу понял, откуда донёсся щелчок и тут же побежал к источнику.       Севен и впрямь держал в руке пистолет, который уже был в полной готовности для того, чтобы выстрелить. Холодный, твёрдый, бездушный кусок металла. Его дуло было с неестественной, пугающей нежностью прижато к собственному виску. Палец лежал на спусковом крючке. В глазах Севена не было ни страха, ни ярости, ни даже печали. Только плоская, абсолютно бесформенная пустота. Он так и не поднял взгляд на вошедшего в комнату Эллиота. Мысленно он уже ушёл. Его тело всё ещё было здесь, но разум давно был уже по ту сторону. У Эллиота перехватило дыхание. Он замер на пороге комнаты, парализованный этим зрелищем. И в эту секунду в нём проснулось всё. Годы ненависти, боль от потери, ярость, жажда мести… И он понял. Смерть — это слишком легко. Это бегство от суровой реальности. Это конец страданий. Но его месть ещё не свершилась. Он не позволит Севену так просто уйти.       Эллиот двинулся вперёд. Не как спасатель, а как палач, спешивший сохранить жизнь своей жертве для будущих пыток. Его шаги были быстрыми и чёткими. Он не кричал и не уговаривал, знал, что это бесполезно. Вместо этого он одним резким движением вырвал пистолет из слабых, почти онемевших пальцев Севена. Оружие теперь было под властью Эллиота. Севен медленно, очень медленно поднял на него взгляд. В его пустых глазах не было ни облегчения, ни благодарности. Только слабый, едва уловимый вопрос: «Зачем?» Эллиот стоял перед ним, сжимая в руке холодную рукоятку пистолета. Его пальцы впились в металл так, что побелели под цвет выступивших костяшек. Он смотрел на сломленного человека перед своим лицом, на это жалкое подобие того, кто когда-то, повторюсь, держал в страхе весь город! И в глазах Эллиота не было ни капли сочувствия. Только холодная, кристально-чистая ярость. Ярость, которая ждала этого момента буквально годами. Ярость, которая наконец-то нашла свой выход. Он не спас Севена. Он приговорил его.