Месть.

Пистолет, тяжёлый и холодный, лежал в руке Эллиота мёртвым грузом, направляя собой каждый жест доставщика. Он смотрел на Севена, сжавшегося в комок на полу. На его беззащитно подрагивающие плечи от тихих, подавленных рыданий, на его взъерошенные волосы, которые он, судя по всему, перестал мыть около месяца назад, на его красную от слёз рожу, которая кривилась в своей агонии. Это не было поражением, это было самой настоящей капитуляцией. И её вид остервенил Эллиота окончательно. — Встань, — его голос прозвучал низко и хрипло. Приказ был сказан сквозь стиснутые зубы. Севен не пошевелился, а лишь сильнее вжался в пол. — Я сказал, встань! — на этот раз в голосе Эллиота полыхнула ярость и он рванулся вперёд. Не для удара, а чтобы схватить Севена за плечо и грубо дёрнуть на себя. Тот же безвольно подался, его тело было обмякшим, лишённым какой-либо воли. — Ты всё у меня отнял. Всё! Ты думаешь, что можешь теперь просто взять и сдохнуть? Сбежать?! О нет, это слишком милостиво для тебя. Эллиот толкнул Севена на кровать. Тот упал на матрац спиной, не пытаясь сопротивляться. Его взгляд был стеклянным и пустым, устремлённый в какую-то точку на стене. Эта покорность и отсутствие борьбы были хуже любого сопротивления, ибо злило Эллиота только сильнее. А Севен, как он думал, в последний раз оглядывал комнату. Своим видом она напоминала склеп. Воздух в ней был застоявшийся и кислый, пахло заплесневелыми коробками из-под еды на вынос и едким привкусом немытого отчаяния. Помехи в телевизоре шипели, донося свою монотонную симфонию до комнаты. С потолка свисала одинокая лампочка, которая уже давно перегорела, так что пространство вокруг освещал только тусклый свет от телевизора из гостиной. Пол был усеян разного рода мусором: раздавленные банки из-под энергетиков, сигаретные окурки, пакеты из доставки. Мир Севена в мгновенье сузился до размеров этой комнаты, когда тяжесть его грехов придавила его. Или, кажется, это был Эллиот, решивший навалиться сверху. Матрац прогибался под их общим весом. Тело Севена было предательски слабым, неспособным двигаться, неспособным сопротивляться. Его некогда проницательные глаза, в которых плясало злобное ликование в моменты террора, теперь были абсолютно пустыми и безучастно смотрели на Эллиота. Дыхание было хриплым, неглубоким и неровным, с привкусом пыли и слабого, тягучего послевкусия никотина, пропитавшего его одежду насквозь. Руки, когда-то молниеносно бегавшие по клавиатуре, теперь сжимали ярко-красную рубашку доставщика. Цвет напоминал об утрате. Отсутствие Кулкида разрывало изнутри с каждым днём всё сильнее, а пистолет, который теперь был в руках Эллиота, был жестоким напоминанием о том, что он потерял былой контроль. Эллиот нависал над Севеном. Его возвышающийся силуэт, излучавший ярость, казалось, высасывал всё живое из комнаты. Костяшки его пальцев, сжимавших рукоятку пистолета, были практические белоснежными, а металл тускло поблескивал в неподвижном свете, пока дуло представляло холодную, непреклонную угрозу. Дыхание доставщика было резким, неровным, каждый его выдох был пропитан запахом пота и ярости, глаза горели, зрачки расширились от годами сдерживаемой ненависти, а челюсти были сжаты так сильно, что, казалось, ещё немного и зубы вот-вот хрустнут. Разрушение пиццерии, крики, дым, обугленные трупы — всё это всплыло у него в голове, разжигая адское пламя внутри. Севен давно перестал быть человеком в его глазах. Для него он был символом, живым воплощением всех несправедливостей, с которыми сталкивался Эллиот. И теперь у него была возможность заставить его заплатить. — Не думал, что ты опустишься до суицида, Севен, — Эллиот зарычал, его низкий и гортанный голос сочился ядом. Он наклонился ближе так, что дуло пистолета зависло в нескольких сантиметрах от лица Севена, а холодный металл блеснул на свету, как клык хищника, — Тебе не удастся сбежать. Не после того, что ты сделал со мной. Со всеми! Тело Севена дёрнулось, по нему пробежали мурашки, но глаза оставались пустыми, устремлёнными на пятно на потолке, как будто там был ответ, которого он никогда не найдёт. Его губы, сухие и потрескавшиеся, приоткрылись, из них вырвался слабый хрип, но слов не было слышно. Он был призраком в собственной шкуре, его разум блуждал в тумане горя и вины. В мыслях промелькнуло лицо Кулкида. Эти чёрные доверчивые глазки-бусинки, этот тихий писклявый голосок, произносящий своё первое «Па-па», — и этого было достаточно, чтобы у него перехватило дыхание, а из горла вырвался единственный сдавленный всхлип. Он не заслуживал пощады, и он это знал. Но это… Это было что-то другое, что-то более тёмное, и холодное присутствие пистолета было обещанием предстоящей боли, которой он не мог избежать. Ярость Эллиота окончательно вскипела. Он схватил Севена за рубашку свободной рукой и рывком потянул на себя, заставив нижнего принять положение сидя. Ткань слегка порвалась, а в кромешной тишине, нарушаемой только белым шумом телевизора, раздался резкий звук. — На меня смотри, пока я с тобой разговариваю! Грёбаный трус! — взревел Эллиот, голос которого срывался от тяжести прожитых лет, — Ты разрушил мою жизнь, мою работу, моё чёртово здравомыслие! И теперь просто хочешь застрелиться?! К чёрту всё это! — доставщик толкнул Севена обратно, и тело хакера с глухим стуком ударилось об матрац, а его голова упала набок, как у сломанной куклы. Дуло пистолета упёрлось Севену в висок. Дыхание перехватило, тело инстинктивно напряглось, как будто готовилось к удару, которого не последует. Пока что не последует. Комната, казалось, сжалась, стены сомкнулись и даже помехи от телевизора стали громче, неумолимый гул которых пульсировал в такт бешенному биению сердца Севена. Лицо Эллиота исказилось, губы скривились в усмешке, когда он наклонился ещё ближе. Дуло пистолета скользнуло по щеке Севена, оставляя холодный след на его коже. — Ты сделал меня беспомощным, — прошипел он дрожащим от едва сдерживаемой ярости голосом, — Ты превратил меня в ничто. Теперь твоя очередь, больной ублюдок. Пистолет опустился ниже, его дуло коснулось челюсти Севена, затем его горла. Металл впивался в кожу с жестокой интимностью. Тело хакера содрогнулось, с его губ сорвался тихий непроизвольный стон, а руки вцепились в простыни, предвещая дальнейшие унижения. Действие началось с нарочитой медлительности, ярость Эллиота перешла в нечто методичное, почти ритуальное. Он прижал дуло к груди Севена. Холодная сталь вонзилась в грудину, заставив хакера резко выдохнуть. Пистолет скользнул ещё ниже, пока его дуло наконец не зацепилось за потёртую ткань брюк Севена, слегка порвав её. Хакер, казалось, уже смирился, ведь совсем не сопротивлялся, когда с него одним резким движением стянули лишние ткани, оголяя его пах. Он так же не сопротивлялся, когда холодное дуло приставили к его анальному отверстию, слегка надавливая на него. Максимумом были болезненные стоны от проникновения самого пистолета. Статический гул в комнате усилился, заглушая всё, кроме резкого дыхания Эллиота и слабых, прерывистых звуков, вырывающихся из горла Севена. — Ты это чувствуешь? — зарычал Эллиот. Его голос был низким, свирепым, когда он сильнее надавил на ствол, — Это то, чего ты заслуживаешь. Его рука дрожала, но не от страха, а от явной силы его ненависти. Дуло пистолета всё ещё оставалось холодным внутри чужого тела, лишая Севена последних остатков достоинства. Тело хакера непроизвольно выгнулось дугой от резкого движения пистолета внутри, из горла вырвался сдавленный крик. Он крепко зажмурился, как будто мог отрешиться от реальности, от происходящего, но спасения не было — ни от Эллиота, ни от пистолета, ни от груза собственных грехов. Свет телевизора отражался от бледного, мокрого от пота лица Севена, высвечивая слёзы, катившиеся по его щекам. Его тело дрожало, каждое движение было непроизвольным, болезненным и сокрушительным грузом насилия. Ярость Эллиота была живой и изливалась в каждом резком нажатии на пистолет, в каждом слове, которое ранило глубже, чем сам металл. Разум Севена помутился, боль и унижения смешались в раскалённый добела туман. Лицо Кулкида снова промелькнуло в его сознании, как мимолётный проблеск надежды, который слишком быстро растворился в агонии настоящего. Его тело больше ему не принадлежало, превратившись в сосуд для мести Эллиота, а дуло пистолета стало жестоким орудием, лишившим его того немногого человеческого, что в нём оставалось. Комната закружилась, статический шум оглушал, а отдалённое журчание воды в трубе служило насмешливым напоминанием о том, что время тянется, безразличное к его страданиям. Движения Эллиота были неумолимы, его ярость, как огонь, разгоралась всё сильнее с каждой секундой. Дуло пистолета вдалбливалось глубже, а кровь позволяла ему проходить легче, служа своеобразной смазкой. Тело Севена сотрясала дрожь, пот и слёзы смешивались на коже, пыль щипала глаза, когда он пытался удержать их открытыми, чтобы зацепиться хоть за что-нибудь, за что угодно — кроме боли. Тени в комнате извивались, неподвижный свет отбрасывал на стены гротескные очертания, как будто сам дом питался мучениями Севена. — Ты не умрёшь, — прошипел Эллиот всё тем же ядовитым голосом, когда наклонился неприлично близко, обдавая горячим дыханием ухо Севена, — Ты будешь жить с этим. Я проконтролирую, — дуло пистолета изогнулось внутри, разрывая и без того кровоточащие стенки ануса. Последний акт жестокости, вырвавший из горла Севена сдавленный крик, после чего он всем телом рухнул на матрац, измученный и побеждённый. Статический гул поглотил звук, комната заключила их общий кошмар в свои стены. Снаружи город продолжал жить, ничего не замечая, пока два сломленных человека тонули в своём личном аду. Когда звон в ушах сменился оглушительной тишиной, Эллиот отшатнулся. Его пальцы разжались, и пистолет с глухим стуком упал на запыленный пол, разбрызгивая после себя капли крови. Он смотрел на то, что осталось от Севена. Тот лежал неподвижно, вновь уставившись в потолок своими расширенными зрачками, в которых не осталось ни мысли, ни отчаяния. Только шоковая, всепоглощающая пустота. Его дыхание было поверхностным и прерывистым, а по бледной коже, там, где её не скрывали синяки и грязь, проступали редкие багровые следы. Ярость, что пылала внутри Эллиота секунду назад, иссякла, оставив после себя ледяную, тошнотворную пустоту. Он чувствовал не триумф, а омерзение. К себе, к этому месту, к тому, что он только что совершил. Запах крови, пота и страха ударили ему в нос, и он едва сдержал рвотный позыв. Он сделал это. Он перешёл черту, которую сам же для себя и провёл. Он стал не мстителем, а монстром. И самое ужасное — это не принесло облегчения. Боль, которую он носил в себе годами, никуда не делась. Она лишь стала тяжелее, дополнившись новым, неподъёмным грузом. Взглянув на Севена ещё раз, сломленного, уничтоженного и почти неживого, Эллиот не увидел в нём поверженного врага. Он увидел доказательство своего собственного падения, как личности. Всё произошло быстро. Ничего не сказав, Эллиот забрал пистолет с пола и ушёл, хлопнув дверью, оставляя Севена наедине с самим собой. Возможно, прошёл час перед тем, как он смог пошевелить пальцем. Потом рукой. Движения причиняли острую, рвущую боль, и это вернуло его в реальность. Не в жизнь — в реальность. Он проиграл. Он потерял сына, он потерял себя, а теперь он потерял последнее, что у него оставалось. Иллюзию того, что хуже уже не будет. Мир сузился до размеров этой комнаты, до четырёх стен, которые были свидетелями его окончательного уничтожения. И за его пределами больше не было ничего.