Месть.

Квартира Эллиота. Тишина в его собственной квартире оглушала. Конечно, она была другой — чистой, стерильной, и от этого ещё более невыносимой. Эллиот запер дверь на все замки, прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. Его руки дрожали. Он посмотрел на них, на сухие, красноватые разводы между пальцами, на небольшие ранки в форме полумесяца, которые остались от того, как крепко Эллиот сжимал кулаки по пути домой. И вдруг он почувствовал запах. Он чувствовал его даже здесь, сквозь аромат собственного жилья — сладковатый, металлический запах крови, смешанный с пылью и потом. Запах той комнаты. Запах Севена. Эллиот поднял руку к лицу, и, не успев сообразить хоть что-то, его вырвало. Рвота жёлчной, кислотной массой ударила в горло и разлилась по чистому полу прихожей. Он даже не пытался остановиться, ибо его трясло в конвульсиях. Трясло до тех пор, пока желудок не свело резкой судорогой. Он сделал это. Мысль была простой, чёткой и абсолютно чудовищной. Он не просто отомстил, он не просто унизил, он осквернил. И себя, и того, кого так сильно ненавидел. Ярость, что горела в нём годами, испарилась, оставив после себя выжженную, чёрную пустошь, в которой не было ничего. Ни удовлетворения, ни торжества, только всепоглощающий, давящий стыд. Эллиот посмотрел на торчащую из кармана штанов рукоятку пистолета и достал оружие, инстинктивно зажав его в руке. Холодный металл теперь казался ему раскалённым, поэтому он швырнул его в угол, как самую ядовитую на свете гадюку. Оружие отскочило от стены с глухим стуком. Хорошо, что оно не выстрелило, ведь с момента посещения Севена его никто не разрядил. Эллиот остался сидеть на полу, в луже собственной блевотины, и смотрел в пустоту. Он стал тем, кого презирал. Нет, даже хуже. Он воспользовался абсолютной беспомощностью, по сути ударил лежачего. И этот удар отозвался в нём самом такой тягостью, что жить с ней казалось невозможным.

***

Квартира Севена. Время здесь потеряло смысл. Окружающий его мир состоял исключительно из боли. Острой, рвущей, живой и одновременно далёкой, как сигнал из другой галактики. Севен лежал в той же позе, в которой его оставили, свернувшись калачиком на прохладной, испачканной простыне. Боль была якорем. Единственным, что подтверждало его существование. Каждое движение, каждый вдох отзывались новым спазмом, новым воспоминанием об унижениях. Но в то же время его разум был абсолютно пуст. Мысли не цеплялись, не строились за конкретику. Они были лишь обрывками белого шума, как из того телевизора, который всё ещё шипел в соседней комнате. Но на удивление Севен не чувствовал ненависти к Эллиоту. Не чувствовал даже страха. Он чувствовал лишь отсутствие. Отсутствие воли, надежды, себя… Когда Севен попытался пошевелить ногой — всё его тело будто пронзило током, заставляя с трудом сдерживать стон. Он сдался. Перестал бороться даже с болью, позволяя ей заполнить себя полностью, стать для неё новым, уродливым сосудом, каким когда-то он был для ненависти Эллиота. Взгляд хакера устремился на пятно на потолке. Он смотрел на него, не моргая. В этот тяжелый момент пятно стало всей его вселенной. В нём не было смысла, как и в его собственном существовании. Оно просто было. И где-то там был Кулкид. Мысль о сыне проскользнула, как холодный луч света в мрачную пещеру, и так же быстро погасла, не вызвав ни боли, ни тоски. Слишком далеко. Слишком недостижимо. Слишком поздно. Он был сломлен. Не побеждён, а именно сломлен. Разобран на части, из которых уже нельзя было собрать ничего целого. Севен лежал и ждал, сам не зная чего. Может быть конца, может быть, что боль утихнет. Но именно в эту секунду ожидания он был просто телом, дышавшей раной на грязном матраце. И за пределами этой раны не было абсолютно ничего.

***

Оставаясь в подавленном состоянии, Севен даже не замечает, как проходит три дня. Запах в комнате, очевидно, стал другим. К старой пыли, затхлости и боли добавился сладковатый дух разложения. Запах незаживающей раны и немытого тела. Воздух в комнате был тяжёлым, практически мёртвым. Внезапный щелчок замка заставил дверь распахнуться и проветрить помещение хоть так. На пороге стоял Эллиот, который, судя по всему, старался дышать ртом, дабы не утонуть в накопившейся от Севена вони. Он осторожно вошёл внутрь дома, сжимая в руке пластиковый пакет с продуктами. На лице не было ни эмоций, ни единого подёргивания. Только напряжение в скулах и тень в глазах. Севен лежал на том же матраце. Он не пошевелился при звуке открывающейся двери, только его веки слегка дрогнули, но глаза не открылись. Со стороны он выглядел, как труп, которого просто забыли похоронить. Эллиот молча поставил пакет на единственный свободный угол стола, заваленного хламом. — Есть принёс, — его голос прозвучал хрипло и неуверенно. Ответа не последовало. Только прерывистое, тихое дыхание Севена нарушало покой. Мотивы Эллиота витали в воздухе, ядовитые и противоречивые: • Вина. Жгучая и едкая. Он пришёл, потому что просто не мог НЕ прийти. Потому что мысль о том, что Севен может умереть от голода или сепсиса в этой комнате, стала для него новым, ещё более изощрённым кошмаром. • До жути болезненное любопытство. Эллиоту нужно было убедиться, что Севен всё ещё здесь. Что его «творение» не распалось в прах. В моменте он словил себя на том, что ищет в этом сломленном теле признаки того самого старого, надменного Севена — и с облегчением и ужасом не находил их. • Чувство собственности, которое твердило в голове лишь одну фразу: «Ты теперь мой». Эта мысль была самой тёмной. Он сделал с ним это, и теперь Севен был его проблемой, его вещью, его живым напоминанием о собственном падении на моральное дно. Выбросить его было нельзя. Эллиот сделал шаг вглубь комнаты, от чего пол скрипнул. Тело Севена резко напряглось. Это не было движением, это было спазмом. Мелкая, судорожная дрожь пробежала по его спине. Он всё ещё не открывал глаз, но его пальцы вцепились в грязный матрац, белея на костяшках. Это была не осознанная реакция, а животный ужас. — Успокойся, — буркнул Эллиот с явным раздражением в голосе. Его собственная нервозность искала выход. — Я не для этого сюда пришёл. Он подошёл ближе, чтобы поставить на тумбочку бутылку с водой и его тень накрыла Севена. Дыхание лежачего вмиг перехватило. Оно стало чистым, поверхностным, свистящим. Его грудь затряслась, глаза дико распахнулись, но в них не было осознанности — только панический, слепой ужас. Он начал биться, не пытаясь встать, а просто зажимая голову руками и издавая сдавленные, хриплые звуки. Паническая атака. Тело вспоминало то, что разум так усердно старался стереть из памяти. — Прекрати! — резко вскрикнул Эллиот. Его собственная тревога вырвалась наружу в виде вспышки гнева. Он не выдерживал этого зрелища, этого немого обвинения. — Хватит! Я даже ничего не делаю! Он схватил Севена за плечо и встряхнул, чтобы тот пришёл в себя. Но это было ошибкой. Севен издал пронзительный, нечеловеческий вопль и отшатнулся, ударившись затылком об изголовье кровати. Он смотрел на Эллиота глазами, полными слёз, в которых читалось чистое, нефильтрованное животное отчаяние. Эллиот отпрянул от него, как от огня. Его гнев испарился, сменившись тем самым омерзением к самому себе. Он смотрел на то, что сам же натворил. На этого человека, которого он своими руками сломал до состояния загнанного в клетку зверя. Эллиот отступил к двери, его дыхание сбилось. — Еда на столе, — пробормотал он, больше самому себе. — Воду пей. Доставщик выскочил из комнаты, захлопнув за собой дверь. Он стоял в прихожей, прислонившись лбом к прохладной стене, и пытался унять дрожь в коленях. Внутри комнаты Севена стало тише. Панические звуки стихли. Хакер, должно быть, снова затих, уйдя с головой в свой ступор. Так было положено начало их новому, уродливому ритуалу. Тюремщик и его пленник, связанные не цепями, а травмой, виной и молчаливым соглашением о том, что хуже уже не будет. Но они оба знали — будет. Обязательно будет. С каждым таким визитом личный ад каждого из них будет становиться только глубже.