Странная игра в любовь

POV Джим: Ах, эти случайные встречи... Как будто сама вселенная, скучая, сталкивала нас лбами, чтобы посмотреть на искры. Я прекрасно знал ее расписание. Ее любимый бар, где она давила тоску за стаканом дорогого скотча после особенно удачных «дел». Темный, пахнущий деревом и тайнами. Или аукцион, куда она являлась, чтобы отмыть пару лишних миллионов через какую-нибудь безделушку эпохи Возрождения. Являлся туда и я. С очередной пустышкой на руке. Блондинкой, конечно же. Входил, и мои глаза сразу же находили ее в толпе. Она сидела за столиком в углу, одинокая, как острый кинжал на бархатной подушке. Ее взгляд скользил по мне, по моей спутнице, и в ее глазах вспыхивало то самое зеленое пламя презрения, ради которого я и приходил. – Джим, – произносила она мое имя так, будто это ругательство. – Не надоело еще коллекционировать безмозглых кукол? Уже все полки забиты? Моя спутница ежилась. Я лишь улыбался, подходя ближе.– Мия, ревность – такое уродливое чувство. Особенно на тебе. Оно портит твой... какой у тебя там образ? Холодная королева преступного мира? – Я позволял взгляду медленно скользить по ней, от огненных волос до каблуков. – А ты здесь одна? Никакого... сопровождения? Никакого тупоголового красавца, который будет кивать на твои умные речи? Как жаль. Одиночество тебя съедает, дорогая. Она отвечала тем же. На аукционе, проходя мимо, она могла бросить, не глядя на мою спутницу:– Скажи своему бойфренду, что пиджак сидит на нем безобразно. Хотя... зачем? Все равно через пару дней он его на тебе искать не будет. И она уходила, оставляя меня с тлеющим от злости угольком внутри. Она никогда не промахивалась. Каждая ее колкость была точным выстрелом. Мы ненавидели каждую секунду, проведенную в одном помещении. И в то же время... в этих стычках была своя адреналиновая зависимость. Это был наш танец. Наш способ сказать то, что не решались сказать вслух: «Я вижу тебя. Только тебя. И все эти люди вокруг – лишь фон для нашей войны». После каждой такой встречи я отправлял свою спутницу домой одну. Мне внезапно становилось скучно. Невыносимо скучно. Потому что ни одна из них не могла вызвать во мне таких чувств как: ярости, восхищения и чистой, животной жажды, который обрушивался на меня после пяти минут в обществе Мии. Конец POV … Дождь барабанил по оконному стеклу в его пентхаусе, сливая огни Лондона в размытое полотно. Джеймс Мориарти стоял, прислонившись лбом к холодному стеклу, и смотрел на город, который считал своей шахматной доской. Он только что вернулся со скучного аукциона, где приобрел пару безделушек эпохи Возрождения просто потому, что мог, и теперь его одолевала знакомая пустота. Ее могла заполнить только она. Мия Прескотт. Его мысли прервал настойчивый, нервный звонок в дверь. Нахмурившись, он подошел к монитору системы безопасности. И застыл. На пороге стояла Мия. Но это была не та Мия, что холодным взглядом и стальной волей ломала его планы на совете криминальных боссов. Это была ее полная противоположность. Ее огненно-рыжие волосы были растрепаны, на щеках играл нездоровый румянец, а безвозвратно испорченное пальто болталось на одном плече. Она шаталась, упираясь ладонью в косяк. Джим вздохнул, смесь раздражения и чего-то острого, животного, кольнула его в грудь. Он открыл дверь. – Прескотт? – произнес он с ледяной вежливостью. Она ввалилась внутрь, едва не падая, и уперлась взглядом в него. Ее зеленые глаза, обычно такие ясные и жесткие, сейчас были мутными и неестественно блестящими. – Джи-им... – ее голос был хриплым, слова заплетались. – Ты... ты почему такой... высокий? – Я всегда был такого роста, – парировал он, не двигаясь с места. – Ты утонула в вискаре? – В джине, – поправила она с пьяной важностью и сделала шаг к нему, споткнувшись о собственные ноги. Он инстинктивно подхватил ее за локоть, чтобы она не рухнула на пол. Прикосновение обожгло, как током. От нее пахло алкоголем, дорогими духами и дождем. – Что тебе нужно, Мия? – его голос прозвучал резче, чем он планировал. Она подняла на него взгляд, и в ее пьяном бреду вдруг проступила обидчивая детскость.– Ты... ты опять с той блондинкой. Из оперы. Я видела. Внутри у него что-то екнуло. Ревность. Глупая, иррациональная, но знакомая. Та самая, что заставляла его отправлять в больницу любого мужчину, который осмеливался положить руку ей на талию на светском рауте. – Мои личные развлечения тебя не касаются, – отрезал он, пытаясь высвободить свою руку, но она вцепилась в его рубашку. – Мне не нравится, – прошептала она, и ее губы оказались в сантиметре от его шеи. Дыхание, горячее и спиртное, обожгло кожу. – Она глупая. А я... я умная. И у меня мафия больше. Он засмеялся, коротко и беззвучно. Вот так всегда. Деловое предложение, замешанное на пьяной ревности.– Твоя мафия – это наследство папочки. Мою я построил сам. – Заткнись, – она попыталась толкнуть его в грудь, но это было похоже на попытку сдвинуть скалу. Ее тело прижалось к нему всем весом. Гибкое, горячее, проклятое. – Я знаю, что ты хочешь. Ты всегда смотришь. Он смотрел на нее, на ее полуоткрытые губы, на разрез зеленых глаз, и каждый мускул в его теле был напряжен до предела. Искушение было физической болью. Он хотел сорвать с нее эту мокрую одежду, прижать к стене, заставить забыть собственное имя, доказать ей и себе, кому она на самом деле принадлежит. Одна ночь, и он мог бы сделать ее своим лучшим оружием или самой сладкой пыткой. Но это было бы слишком просто. Слишком по-человечески. – Мия, ты пьяна в стельку, – сказал он, и его голос прозвучал странно отчужденно, будто из друг конца комнаты. – Ты не понимаешь, что говоришь. – Понимаю! – настаивала она, ее пальцы начали расстегивать пуговицы его жилета. – Я не туплю... Я просто... хочу... Он поймал ее запястье, мягко, но неумолимо отводя его. В его голове пронеслась строчка из идиотской русской песни, которую он где-то слышал: «Я не туплю, я просто не хочу в тебя войти». Какая точность. Какая дьявольская точность. Он не тупил. Он просто не хотел входить в нее вот так. Пьяную, несвязную, не помнящую себя. Их первая близость должна была быть битвой, сражением равных, где победитель забирает все. А не жалкой подачкой, выпрошенной в алкогольном угаре. – Нет, Мия, – он отступил на шаг, разрывая контакт. Ему потребовалась вся его железная воля, чтобы не поддаться. – Не сегодня. Не так. Она смотрела на него, и в ее глазах медленно проступало пьяное, обидное непонимание. Она была уязвима, как никогда, и он, величайший злодей Лондона, не мог этим воспользоваться. – Ты меня... не хочешь? – голос ее дрогнул. «Хочу. Больше, чем следующий хаос, больше, чем власть над этим городом», – пронеслось у него в голове. – Я не хочу тебя таким образом, – сказал он вслух, и это была чистая правда. Он повернул ее за плечи и мягко направил в сторону спальни, но не своей, а гостевой. Уложил на кровать, снял промокшие туфли. Она что-то бормотала, уже почти отключаясь. Он накрыл ее одеялом и стоял несколько минут, глядя, как ее рыжие волосы растекаются по белой подушке. Завтра она все забудет. Или сделает вид, что забыла. Они снова будут врагами. Они снова будут язвить друг друга на деловых встречах, и его будет бесить ее новый ухажер-итальянец, а ее сведет с ума его мимолетная связь с балериной. Но сегодня он выиграл их самую странную дуэль. Победил самого себя. Джим повернулся и вышел, закрыв за собой дверь. Война продолжалась. И он намеревался получить все. И ее, и ее мафию, и ее непокорное сердце. Но только тогда, когда она будет стоять перед ним на коленях, будучи абсолютно трезвой, и просить его об этом сама. Спустя 1 месяц: Идеа Лондон был залит вечерним золотом, но в переговорной комнате частного банка царил холодный свет неона и ледяная вежливость. Они сидели по разные стороны стола из полированного черного дерева — Мия, восстановившаяся после утреннего унижения в строгом черном костюме, с собранными в тугой узел рыжими волосами, и Джим, невозмутимый, в идеально сидящем трех-piece костюме. Они обсуждали переделку сфер влияния. Дело шло к выгодному для Мии компромиссу. Ее адвокат что-то бубнил о процентах с портовых поставок. Джим слушал вполуха, его взгляд был прикован к ней. Он ненавидел ее губы. Эти губы, которые вчера в пьяном бреду что-то невнятно бормотали у его шеи, а сегодня были поджаты в тонкую, решительную полоску. Он ненавидел их за то, что они могли быть такими мягкими, и такими твердыми. Он хотел разбить их в кровь о край этого стола, чтобы они никогда не складывались в эту самодовольную ухмылку. Но ее глаза... Черт возьми, ее глаза. Сегодня они были цветом ядовито-зеленого льда, и в них горел огонь утренней ярости, который он сам и разжег. Он любил ее глаза. В них была вся ее суть — ярость, интеллект, непокорность. В них было солнце, которое он хотел погасить, но не мог. Знаю, солнце, так нельзя. – Мистер Мориарти? – переспросил его адвокат. – Вы согласны с предложением мисс Прескотт? Джим медленно перевел взгляд с Мии на адвоката.– Нет, – сказал он мягко. – Я не согласен. Я считаю, что контроль над доками должен остаться за мной. Полностью. Глаза Мии вспыхнули. Она откинулась на спинку кресла, и ее губы тронула та самая ухмылка, которую он ненавидел.– У тебя галлюцинации, Джим? Или та блондинка выбила тебе последние остатки разума своим балетным пуантом? Его пальцы сжали дорогую ручку так, что кости побелели. Может, выбить тебе зубы? – пронеслось в голове. Он физически ощутил, как его кулак встречается с ее челюстью. Сладкий, болезненный хруск. – Мои развлечения, как всегда, не идут ни в какое сравнение с твоими, дорогая Мия, – парировал он, и его голос был сладким, как яд. – По крайней мере, мои партнеры умеют держаться на ногах без посторонней помощи. И не разбивают фарфор XVIII века. Она встала. Медленно. Ее движения были плавными и опасными, как у пантеры.– Этот фарфор был уродливым. Я сделала тебе одолжение. Как и сейчас. – Она наклонилась над столом, упираясь в него ладонями. Ее зеленые глаза горели так близко от него. Ты 8 чудо света. Проклятие. Она и была им. Хаос в обличье женщины. – Ты получишь доки, Мориарти, только через мой труп. Он тоже поднялся, встречая ее взгляд. Расстояние между ними составляло сантиметры. Воздух трещал от статики их ненависти.– Не предлагай того, что я не могу выполнить, Прескотт, – он прошептал так, чтобы слышала только она. – Потому что я хочу тебя убить. Сильнее, чем хочу эти доки. Сильнее, чем хочу чего-либо еще. Она замерла. В ее глазах читалось то же самое. Ярость. Жажда. Полное понимание. Как так можно ненавидеть, ненавидеть и любить? Она первая отвела взгляд.– Совещание окончено, – бросила она своему адвокату, не глядя на него. Она развернулась и вышла из комнаты, не оглядываясь, ее каблуки отбивали резкие, яростные удары по мраморному полу. Джим смотрел ей вслед. Его адвокат что-то говорил, но он не слышал. Он снова видел только ее. Ненавидел ее уход. Обожал ту ярость, что она оставила после себя в воздухе. Он проиграл ей в переговорах. Но он выиграл нечто большее — еще один раунд в их вечной войне. И он знал, что это будет длиться вечно. Потому что между ними — настоящая любовь. Та, что пахнет порохом, разбитым фарфором и обещанием взаимного уничтожения.