Гиацинт и анестезиолог

      Мигель стоял у кабинета доктора Кироса, ходя из стороны в сторону. Внутренняя паника и страх не успокаивались, а росли с невероятной скоростью. Пульс слышался в висках, состояние напоминало предобморочное. Ему пришлось сделать дыхательное упражнение и постараться заземлиться, прежде чем войти в кабинет Феба.       Без стука и предупреждения.       Он сел и облокотился о стол, подперев ладонью подбородок. Глаза Мигель старался держать на Киросе, следя за каждым его движением.       — Вы что-то хотели, Рамирес? — спросил врач, копаясь в файлах и стопках бумаг. — Я немного занят.       Мигель не ответил, лишь накрыл своей рукой руку Феба, переплетая их пальцы. Руки врача казались тому теплыми, в отличие от холода Кироса. С каждым поглаживанием большим пальцем по ладони, его температура словно росла. Как и тяжелое молчание между ними.       Анестезиологу было жутко неловко, но отступать было уже поздно…       — Мигель… — тихо окликнул его старший, смотря тому в глаза. — Я понимаю вашу привязанность ко мне, но я… — он сглотнул, отводя взгляд. Но руку не убирал, — не могу.       Анестезиолог решил не останавливаться и поцеловал тыльную сторону ладони хирурга, заставив того мигом покраснеть.       Интересно, о чем думал Аполлон?       Рамирес же зря времени не терял и придумал речь для краснеющего бога солнца. Почитал пару статей в интернете про Аполлона и понял, что тот из себя представляет.       Умно…       — Встречая рассвет, — голос дрогнул, выдавая его неуверенность и неловкость. Он старался компенсировать это халатом, что сполз, обнажая его плечи. — Я думаю о тебе, Аполлон. Он нашем совместном времяпровождении. Как ты играл мне на лире, пока солнце грело нас своими лучами. Как ты любил меня, смотрел на меня.       Мигель снял очки, смотря на Кироса с той нежностью, которую он только мог дать.       — Даже после своей смерти, — слова будто сами выходили из него. Сердце трепетало, — я думаю о тебе, вспоминая эти прекрасные моменты.       Кирос только молча слушал, не в силах что-то ответить. Гиацинт за его спиной показывал, что сердце бога бьется чаще, пульсируя ему в такт; глаза были на мокром месте, слезы скапливались и падали на стол сами по себе. Мигель схватил его руку, сжав в своих.       — И я хочу, чтобы ты знал. Хоть я и умер от брошенного тобою диска, я не виню тебя. Никогда не винил, — Рамирес почувствовал как по щеке стекает слеза — точно не его, а Гиацинта. — Я хочу, чтобы ты жил дальше и…       В этот момент в кабинет ворвался доктор Паркер, сломав дверь. Да так что аж петли не выдержали и оказались вырваны из косяка почти под корень. Он явно подслушивал их разговор. Бабочки Махаона облепили его с ног до головы, пытаясь удержать, но он их давил и отмахивался превращая в светлые частицы, которые исчезали в воздухе.       — Так и знал… — прорычал Асклепий, тяжело дыша от злости. — Так и знал!

***

      Теперь вернемся немного назад, если ты не против.       Асклепий сидел в своем офисе, перебирая бумаги и пил пятую кружку крепкого кофе за утро. Каждый луч солнца слепил доктора, но с тем он чувствовал словно отец касается его: его лица, щеки, гладит волосы, спину. Тепло солнца — его солнца — согревало его сердце.       Вот бы отец действительно любил его… Тяжело вздохнул, он убрал очередной отсчет в сторону, потирая переносицу. Глаза пересохли — толком не спал ночью из-за стресса.       Из-за Мигеля.       Этот чертов анестезиолог…       Руки Александра сжались в кулаки, челюсть крепко сжата до скрипа в зубах. Злость дурманила рассудок, оставляя только животное начало.       Его отвлек стук в дверь.       — Входите, — сказал Асклепий, вздыхая и садясь прямо.       В кабинет вошел доктор Эскулап — Асклепий выдохнул, ссутулившись. Всего лишь его сын. Может, что-то срочное? Он редко приходит к нему наведываться. То работа, то… зацикленность отца на деде…       Мимо Асклепия пролетела золотая, еле заметная бабочка, которая растворилась частичками в воздухе, оставив после себя медово-сладкий аромат. Махаон сел напротив отца, сложив руки в замок и облокотился о стол. Взгляд был направлен точно на отца. Мягкий, полный заботы, но в то же время решительный и готовый действовать.       Каким бы плохим отцом не был Асклепий для своих детей. Как бы Махаон и его братья и сестра не нуждались в нем. Как бы Махаон не хотел получить любовь от своего отца…       Он был его отцом, в любом случае. Неидеальным мудаком. Марк был готов его поддержать, дать ему выговориться и быть опорой для него. Несмотря на пережитую боль и брешь в их отношениях.       — Что хотел? — Асклепий отпил кофе из кружки. Голос был уставший.       Глаза Махаона зацепились за костяшки отца — они были забинтованные. Вот и тема для разговора.       — Я слышал, что ты сорвался во время проведения операции, — начал он. Да, он не фильтровал речь перед отцом. Тому все равно, что его собственный сын собирается его кольнуть или отсчитать. — И смертные видели твою кровь, — он выдержал паузу, — да?       Асклепий цокнул в ответ, закатывая глаза. Плевать он хотел на этих смертных и их мнение о его поведение и поступках. Тем более о его божественности.       — Бог накажет же.       Удар по столу. Асклепий встал из-за стола и, обогнув стол и сына, ушел из кабинета. Махаон спохватился и побежал за ним, посылая своих помощников, дабы повлиять на него и остановить.       — Плевать мне на мнение этого сгустка света, — огрызнулся врач. В его голосе слышалось рычание. — Не тебе меня учить, Махаон.       С каждой новой бабочкой он отмахивался от них сильнее, расщепляя их на частички света резкими движениями рук. Его зацикленность на отце стала уже подсознательной: он шел к Аполлону по привычке, не думая о маршруте. В голове туман, а отец — его лекарство. Его прикосновения, его губы, тело, тепло, точно летнее солнце.       Махаон не поспевал за Асклепием, спотыкаясь на каждом шагу, путаясь в ногах. Крылья — тоже сделанные из света, как бабочки, — не помогали ему сохранять равновесие и идти в шаг за отцом. Он напоминал ему пса Аида, когда душа пыталась выбраться из Царства мертвых: такой же оскал, хмурые брови, рваное дыхание и сжатые кулаки. Тихая агрессия, пока не вспышка.       Лишь бы он не попал на диалог Мигеля с Аполлоном!       Дойдя до кабинета, Асклепий краем уха услышал знакомый голос. Упоминает событий смерти Гиацинта стало спусковым крючком, который Махаон предвидел, но не успел среагировать — отец был быстрее.