— Я тебя ненавижу. — Знаю.

Дверь захлопнулась, оставив его наедине с гулом в ушах и бешеным стуком сердца. Страх был густым и липким, как смола. Он не боялся боли или ломки — он боялся этого взгляда. Холодного, но не равнодушного. Пронзительного. Будто этот человек с самого начала видел не его броню из колкостей и ненависти, а того самого, затравленного мальчика, который так и не смирился со смертью матери. «Собирай вещи». Какие вещи? У него ничего не было. Только рваные джинсы, замызганная футболка и та самая синяя книга, которую он теперь ненавидел. Через час он стоял у выхода, под проливным дождем. Дядя Дима что-то горячо и взволнованно говорил Арсению Сергеевичу, кивая в сторону Антона. Тот смотрел, как капли воды стекают по стеклу машины — темной, дорогой, идеально чистой, такой же, как и ее владелец. — ...позвони в любое время, Арсений Сергеевич, я... —Я разберусь, Дмитрий,— голос врача был спокоен и не оставлял места для дискуссий.— Поезжайте. Дима кивнул, бросил последний взгляд на Антона — виноватый, растерянный — и поплелся к своей видавшей виды иномарке. Арсений Сергеевич открыл пассажирскую дверь. —Садись. Машина тронулась. Тишина внутри была оглушительной. Пахло кожей и каким-то дорогим древесным парфюмом. Антон смотрел в окно на расплывающийся город. Его крепость, его ад оставались позади. Неизвестность ждала впереди. — Ты не спросил, куда я тебя везу,— нарушил молчание Арсений Сергеевич. —Какая разница? —Домой. —У тебя есть дом?— язвительно бросил Антон.— Я думал, ты варишь таких, как я, в лаборатории, а по ночам питаешься их страхами. Арсений Сергеевич коротко усмехнулся. —Оригинально. Но нет. У меня есть дом. И теперь он есть у тебя. Они свернули с шумной улицы в тихий элитный квартал, остановились у неприметного, но капитального подъезда. Лифт поднял их на самый верх. Арсений Сергеевич приложил ключ к серой металлической двери. Квартира оказалась не такой, как представлял Антон. Никакой стерильной белизны клиники. Здесь было... пусто. Минимализм, граничащий с аскетизмом. Бетонные стены, полированный бетонный пол, деревянная мебель простых форм. Ни ковров, ни картин, ни безделушек. Только панорамное окно во всю стену, за которым горел ночной город. — Снимай обувь,— сказал Арсений Сергеевич, ставя свою обувь на полку в нише прихожей. Антон молча швырнул свои рваные кеды в угол. Арсений Сергеевич не стал комментировать. Он провел его по длинному коридору. —Это твоя комната. Комната была такой же голой: кровать с белым бельем, тумбочка, встроенный шкаф. Своя душевая. И свое, меньшее, но такое же панорамное окно. —Правила простые,— голос Арсения Сергеевича вернул его в реальность.— Никаких наркотиков. Телефон ты сдаешь. В восемь — подъем, в десять — отбой. Еда — на кухне, готовишь себе сам. Уборка — тоже твоя зона ответственности. За малейшее нарушение — возврат в клинику. В закрытое отделение. Вопросы? Антон повернулся к нему. Злость, приглушенная страхом, снова полезла наружу. —А в чем смысл всего этого? Ты что, миссионер? Тебе мало больных на работе, решил домой одного притащить? Или ты просто...— он искал самое обидное,— хочешь поиграть в бога? Спасти тупицу, чтобы потешить свое ЧСВ? Арсений Сергеевич слушал, не перебивая. Его лицо было каменным. —Готово? —Нет, блять! Почему я?! —Потому что ты умрешь, Антон. И мне станет скучно. —Что? —Я сказал. Ты — сложный, интересный случай. Ты борешься не с наркотиком, а с собой. И мне интересно наблюдать. Еще более интересно — направлять. Это моя работа. Мое хобби. Моя жизнь. А теперь и твоя. Выучи правила. Он развернулся и вышел, закрыв за собой дверь. Антон остался один в центре пустой, идеально чистой комнаты. Он подошел к окну, прижался лбом к холодному стеклу. Где-то там, внизу, был его старый мир. Грязь, подъезды, кайф, отчаяние. А здесь — тишина. Та самая, которую он ненавидел. Но теперь она была другой. Она была вызовом. Он сжал кулаки. Нет, этот холодный ублюдок его не сломает. Он выдержит. Переждет. Переиграет. Он посмотрел на свое отражение в стекле — бледное, изможденное, с горящими ненавистью глазами. «Интересный случай». Хорошо. Он покажет ему, насколько он «интересный». Он не заметил, как его губы тронула чуть заметная, почти забытая ухмылка. Не злости. А азарта. Щелчок замка прозвучал как приговор. Антон замер посреди комнаты, и только теперь до него стало доходить безумие происходящего. Он был в логове врага. В идеальной, стерильной, бездушной коробке, которая кричала о деньгах и контроле своего хозяина. Тишина давила, но по-другому. Она была не пустой, а настороженной. Как будто сами стены ждали, что он сделает. Его пальцы сами собой потянулись к рукавам, нащупывая сквозь ткань ребра старых шрамов. Они ныли, напоминая о единственном надежном способе заставить внутреннюю боль замолчать. Зуд под кожей становился невыносимым. Он с силой тряхнул головой, пытаясь отогнать навязчивые мысли. Нет. Сейчас нельзя. Не здесь. Этот человек, Арсений, наверняка ждал чего-то подобного. Ждал, чтобы поймать его на слабости и с триумфом вернуть в палату с решетками. Сжав зубы, Антон пнул свой рюкзак, валявшийся у ног. Оттуда выскользнула потрепанная синяя книга — его старый тайник. Он поднял ее, ощущая шероховатость обложки. Руки дрожали. Внутри, между страницами, все еще могли заваляться крошечные, спасительные крупицы чего-то, что могло бы притупить остроту реальности. Или хотя бы лезвие. Он лихорадочно пролистал книгу. Стихи Блока, размазанные строчки, пожелтевшие страницы. Ничего. Чисто. Конечно, его обыскали в клинике. Глупо было надеяться. Разочарование ударило с новой силой, и волна ярости подкатила к горлу. Он швырнул книгу в стену. Она с глухим стуком ударилась о бетон и упала на пол, бессильно распахнувшись. — Господи, какой цирк, — прошипел он сам себе, сжимая виски. Голова раскалывалась. Он снова подошел к окну. Город внизу жил своей жизнью, мигал огнями, куда-то ехал. Он чувствовал себя узником в самой дорогой тюрьме мира. «Интересный случай». Да он им сдохнет на руках, лишь бы доказать свою правоту. Внезапно его взгляд упал на дверь. Она была закрыта. А что, если?.. Он тихо, почти на цыпочках, подошел к ней и нажал на ручку. Замок поддался беззвучно. Сердце екнуло. Он приоткрыл дверь на щель и заглянул в коридор. Пусто. Горел только приглушенный ночник где-то вдалеке. Живот свело от внезапного порыва. Бежать. Сейчас же. Пока этот психопат не заперет его на ключ. Куда? Неважно. На улицу. В знакомый грязный подъезд, к Кириллу, к любому, кто даст то, что остановит этот ад внутри. Он высунулся в коридор, прислушиваясь. Тишина. Шаг. Еще шаг. Он был уже почти в гостиной, огромной и темной, подсвеченной только городом за окном. Его босые ноги не издавали ни звука на холодном полу. — Не советую, — раздался спокойный голос из темноты. Антон вздрогнул так, будто его ударили током. Сердце бешено заколотилось, готовое выпрыгнуть из груди. Из кресла у окна поднялась высокая тень. Арсений Сергеевич. Он не спал. Он сидел в темноте и ждал. В руке он держал книгу, а на лице его не было ни удивления, ни гнева. Только усталое понимание. — Первая ночь всегда самая тяжелая, — сказал он, его голос был ровным, без упрека. — И самая предсказуемая. Возвращайся в комнату, Антон. Унижение и злость сдавили горло Антона комом. — Я не твоя собака, чтобы ты мне приказывал! — выкрикнул он, и голос его сорвался на визг. — Нет, — согласился Арсений. — Собаки хотя бы слушаются ради собственного блага. Ты же упорно идешь на самоуничтожение. В комнату. Не заставляй меня применять правила в первую же ночь. Они стояли друг напротив друга в полумраке — врач в дорогом халате, похожий на монумент собственной непоколебимости, и его пациент — дрожащий, затравленный, с пустотой в глазах. Впервые за вечер Антон по-настоящему внимательно посмотрел на Арсения. И увидел не просто холодного циника. Он увидел непробиваемую стену. Стену, о которую он мог разбиться вдребезги. Что-то в нем сломалось. Ярость схлынула, сменившись леденящей, тошной безысходностью. Он беспомощно опустил плечи и, не говоря ни слова, развернулся и поплелся обратно по коридору. Каждый шаг давался с огромным трудом. Он зашел в свою комнату и снова услышал за спиной мягкий, но неумолимый щелчок замка. Его посадили в клетку. Чистую, светлую, с видом на весь город. Он медленно сполз по стене на пол, обхватил колени руками и замер, уставившись в одну точку. Зуд под кожей вернулся с удвоенной силой, требуя действия, требуя боли. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была тупой, недостаточной. «Потерпи, — прошептал он сам себе. — Выдержи. Он хочет сломать тебя. Не дай ему». Но тихий, ненавидящий голос в голове нашептывал другое. Он знал, что ищет. В ванной. На полочке. Стальная, острая, опасная бритва. Не для бритья. Для чего-то другого. Игра только началась.