Дружеское соглашение

Прошло несколько дней, но Колин никак не мог отделаться от навязчивой мысли. Он упорно убеждал себя, что тот поцелуй был лишь мимолетной ошибкой, вспышкой, вызванной внезапным порывом. Он старался вернуться к прежней жизни: утренние верховые прогулки, дневные чаепития в кругу семьи, флирт с дебютантками на приемах и вечера в мужской компании за карточным столом, под аккомпанемент шуток, которые уже не казались ему остроумными. Но всё было тщетно. Образ Пенелопы не выходил из головы. Каждый раз, когда он видел её издалека, слышал её имя или просто вспоминал её смех, в груди что-то болезненно сжималось. Его привычный мир, казалось, изменился. Или, быть может, изменился он сам. Он мог закрыть глаза и до мельчайших подробностей вспомнить жар её губ, дрожь её пальцев, и то, как этот поцелуй разрушил что-то внутри него. Однажды поздним вечером, надеясь, что прохладный воздух хоть немного остудит его мысли, он вышел на прогулку. Улицы были почти пусты, фонари отбрасывали длинные тени, и город казался непривычно тихим. Когда Колин уже был в одном квартале от дома Бриджертонов, его взгляд зацепился за движение напротив. В полумраке виднелась женская фигура, закутанная в темный плащ. Сначала он принял её за случайного прохожего, но что-то в её осанке, в том, как она держала голову, показалось ему знакомым. Пенелопа. Она стояла на углу Маунт и Пентер-стрит, так, что её невозможно было увидеть из окон дома Физеренгтонов, и забиралась в наемный экипаж. "Что она делает?" Он хотел окликнуть её, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто стоял и наблюдал. Пенелопа садилась в экипаж одна, явно направляясь куда-то, что совершенно не вязалось с её обычным поведением. Ведь если бы она собиралась сделать что-то приличное, она бы села в экипаж Физеренгтонов. Но нет — она, черт возьми, садилась в наёмный кэб одна! "Куда она едет? Почему тайно?" Это было так не похоже на Пенелопу – уезжать неизвестно куда в наемном кэбе. Он должен был знать, куда она направляется. Мысли сменяли одна другую с пугающей скоростью, и, почти не задумываясь, он принял решение. — Эй! – окликнул он кучера другой, стоявшей неподалеку кареты. Через минуту он уже ехал следом, держась на расстоянии. В голове уже рисовались самые нелепые и тревожные картины. Неужели она попала в беду? Или, что еще хуже, неужели она сознательно шла на какой-то рискованный шаг? Экипаж Пенелопы двигался по ночным улицам с неспешной, но уверенной скоростью. Некоторое время спустя экипаж замедлил ход, приближаясь к одному из менее освещенных районов города, где дома стояли плотнее, а улицы казались еще запутаннее. Колин напрягся. Это место не вызывало у него приятных ассоциаций. Он видел, как Пенелопа вышла из экипажа. Она огляделась, будто проверяя, не следят ли за ней, и затем направилась по слабоосвещенной улице к таверне. Таверне! Это было совершенно немыслимо. Пенелопа, в таверне, одна, ночью! Он приказал кучеру остановиться чуть дальше, в тени, чтобы карета не привлекала внимания. Выскочив на улицу, Колин быстро двинулся к таверне, стараясь оставаться незамеченным. Он подошел к окну, заглянул внутрь. Тусклый свет керосиновых ламп освещал прокуренное помещение, наполненное грубыми мужскими голосами и запахом эля. Но все его внимание было приковано к девушке. Пенелопа нервно огляделась. Взрыв грубого смеха заставил ее обернуться к компании мужчин, сидевших за длинным столом. Они не сводили глаз с официантки, которая, бесстыдно выставляя напоказ свою пышную грудь, ставила кружки с элем на видавший виды дубовый стол. Глаза Пенелопы расширились, когда один из мужчин, хохоча, усадил официантку к себе на колени и принялся ощупывать ее. Девушка поспешно отвела взгляд, не желая становиться свидетельницей еще более непристойной сцены. Чувствуя себя явно не в своей тарелке, Пенелопа направилась в дальний угол, к пустому столику в слабо освещенном уголке таверны. Она уселась за грубый деревянный стул, стараясь не поднимать глаз на посетителей. Колин заметил, что Пенелопа судорожно сжимает в руке небольшой листок бумаги. Письмо? Неужели у нее здесь свидание? Из всех безрассудных поступков этот был, пожалуй, самым опасным. Когда к ней подошла официантка, Пенелопа быстрым движением спрятала листок и сделала заказ. Вскоре пышногрудая женщина принесла ей виски – судя по цвету жидкости в стакане. Неужели Пенелопа Фезерингтон, сидя в полумраке лондонской таверны, спокойно заказала настоящее виски, будто это было обыденностью? Неужели она утратила всякое благоразумие? Колин прищурился, внимательно наблюдая. Пенелопа была напряжена, как струна. Ее дыхание было неровным и поверхностным, грудь часто вздымалась. Она явно нервничала, даже боялась. И все же она здесь. Зачем? Когда официантка отошла, Пенелопа подняла стакан и принюхалась. Колин затаил дыхание. Девушка отшатнулась и неприязненно передернула плечами. Очевидно, она никогда в жизни не пробовала виски. Еще несколько мгновений она изучала содержимое стакана, явно колеблясь: пить или не пить? Наконец, словно приняв окончательное решение, она поднесла стакан к губам. Колин напрягся, ожидая глотка, но Пенелопа лишь слегка пригубила и тут же отдернула стакан, скривившись от отвращения. Резкий вкус явно не пришелся ей по душе. Если бы он не был так зол, эта сцена могла бы его позабавить. Он наблюдал, как она снова взяла стакан, на этот раз с большей решимостью. Сделав глубокий вдох, словно собираясь нырнуть в ледяную воду, она снова поднесла виски к губам. На этот раз глоток был более уверенным, но она снова скривилась. Не в силах больше наблюдать со стороны, Колин глубоко вдохнул, толкнул дверь таверны и вошел внутрь. Пенелопа едва не выронила стакан, когда увидела приближающегося мужчину. — Какая неожиданная встреча, — усмехнулся Колин, но голос его был твердым. Надо отдать ей должное: она быстро оправилась от изумления и нашла в себе силы посмотреть ему прямо в глаза. — Колин? — прошептала она, её голос был едва слышен сквозь шум таверны.- Что ты здесь делаешь? — Думаю, — сквозь зубы процедил он, — это должен быть мой вопрос. - Ты следил за мной? Ты не должен был идти за мной. - А ты не должна быть здесь, — его голос стал еще тише, но от этого не менее угрожающим. — Особенно в таком месте. Пенелопа отвернулась, её щеки залил румянец. — Я… я просто хотела попробовать, — пробормотала она, избегая его взгляда. — Мне было любопытно. — Любопытно? — повторил Колин, его голос звучал как сталь. — Ты называешь это любопытством, когда рискуешь своей репутацией, своей безопасностью? Ты знаешь, что это за место, Пен? Пенелопа сжала губы, её взгляд метнулся к стакану с виски, затем снова к Колину. В её глазах читалась смесь страха и упрямства. — Ты говоришь со мной так, будто я ребёнок, — резко сказала она. — Я говорю с тобой так, будто ты человек, которого… — Колин оборвал себя на полуслове. Слишком многое было в этом «которого». Он втянул воздух, заставил голос стать ровнее. — Будто ты человек, за которого я отвечаю. — Ты не отвечаешь за меня, Колин Бриджертон. Он наклонился чуть ближе — и Пенелопа не отступила. В этом было что-то почти неприличное: её неподвижность, её спокойная дерзость, её готовность выдержать его близость. — Тогда скажи мне, — тихо произнёс он, — зачем ты здесь? Пенелопа медленно поставила стакан. Кончиком пальца коснулась холодного стекла — как будто собиралась взять себя за руку. — Потому что мне надоело жить в рамках, которые придумало наше общество, — сказала она. — Мне надоело быть… фоном. Колин замер. Её слова повисли в прокуренном воздухе таверны, как дым от сигар. Он смотрел на неё — на дрожащие пальцы, на прикушенную губу, на то, как она старательно прячет взгляд в стакане с виски, будто там можно утонуть и больше ничего не чувствовать. — Пен… — начал он, но голос сорвался. Он провёл ладонью по своему лицу, пытаясь собраться. — Ты хоть понимаешь, что я чуть с ума не сошёл? Я увидел тебя одну, ночью, в наёмном кэбе, идущую в эту… дыру. Я думал, ты в беде. Я думал, кто-то тебя обманул. Что ты… что ты с кем-то. Она подняла глаза. В них было удивление смешанное с виной. — Ты… переживал? — Переживал? — Колин коротко горько рассмеялся. — Я готов был разнести эту таверну по брёвнышку, лишь бы вытащить тебя отсюда. Ты ведёшь себя безрассудно, Пен. Ты рискуешь всем. И ради чего? Пенелопа медленно выдохнула. — Ради себя, Колин. Я устала. Устала быть невидимкой. Устала быть «милой Пенелопой», которая всем улыбается, всегда молчит, всегда ждёт. Старой девой, которую даже не считают женщиной. Мужчинам можно всё. Можно путешествовать, пить, играть в карты до утра, целовать кого захочется, возвращаться домой на рассвете и никто не скажет ни слова. А мне? Мне можно только пить чай, вышивать салфетки и ждать, пока кто-нибудь снизойдёт до меня. Я больше не хочу. Я хочу… почувствовать вкус жизни. Хотя бы раз. Хотя бы здесь. Колин смотрел на неё долго. Очень долго. Что-то внутри него отозвалось. Он, который объездил пол-Европы, который знал, каково это — просыпаться в чужом городе и чувствовать себя живым, вдруг понял её так остро, что стало больно дышать. — Я понимаю, — сказал он наконец, очень тихо. — Я правда понимаю. Когда я уезжал в первый раз… я тоже бежал от всего этого. От правил. От того, кем меня хотели видеть. И каждый раз, когда я возвращался, я чувствовал, как мир снова сжимается. Ты права. Это несправедливо. Но… Господи, Пен, не здесь. Не так. Он перевёл взгляд на её руку. На тот самый листок, который она всё ещё сжимала. — Что это? — спросил он, и в голосе вдруг прозвучала ревность — острая, как нож. — Письмо? От кого? Пенелопа моргнула. А потом… рассмеялась. — От любовника? — она покачала головой. — О, Колин… Нет. Это список. Просто список. Того, что я хотела бы сделать, чтобы почувствовать себя… свободной. Как мужчина. Он выдохнул — шумно, облегчённо — и тут же почувствовал себя идиотом. -Пойдём отсюда, — сказал он хрипло. — Пожалуйста. Я не могу больше видеть, как ты сидишь в этом месте. Девушка кивнула. Они вышли в ночь и сели в дожидавшаюся их карету. Колин осторожно подхватил Пенелопу под локоть, помогая подняться по узкой ступеньке, а потом вошёл следом и опустился на противоположное сиденье. Дверца захлопнулась. Карета тронулась. Сначала они молчали. Только стук копыт по брусчатке, только их дыхание — его глубокое, тяжёлое, её — лёгкое, прерывистое. Воздух между ними густел, становился тёплым, почти осязаемым. — А что ещё в твоем списке, помимо выпивки в баре? — спросил он наконец, не выдержав. Пенелопа улыбнулась в полумраке — медленно, чуть лукаво. — Ну… например… — она чуть наклонила голову, глядя на него из-под густых ресниц. — Играть в карты в клубе. Сыграть в бильярд. Колин закрыл глаза. — Боже правый, — выдохнул он. - Как ты собираешься это осуществить? Она пожала плечами — лёгкое, почти невинное движение, но в глазах её плясали искры. — Быть может… попрошу помощи у какого-нибудь мужчины. Колин резко поднял на неё взгляд. Она дразнила его. Он наклонился вперёд, опёрся локтями в колени, сокращая расстояние между ними. — Тогда позволь мне быть этим мужчиной, — сказал он тихо. — Я буду твоим сопровождающим. Никто не узнает. Никто не увидит. Назовём это… дружеским соглашением. - Дружеским соглашением? - переспросила она. - Да, я буду помогать тебе в твоих приключениях. Мы же друзья. Она смотрела на него долго — так долго, что он уже начал думать, что она откажется. А потом рассмеялась — тихо, радостно, почти по-детски. — Хорошо. Я согласна. Она опустила взгляд на свои руки, сплетенные на коленях. — Раз уж мне суждено остаться старой девой… я хочу хотя бы раз почувствовать вкус свободы. Колин не успел подумать, действие опередило разум. Он соскользнул с сиденья и опустился перед ней на колени — прямо в карете, на узком полу, между её юбок. Карета качнулась. Он взял её за подбородок — нежно, но твёрдо — и заставил посмотреть ему в глаза. — Ты не старая дева, — прошептал он. И поцеловал. Сначала нежно, едва касаясь. Как будто боялся, что она исчезнет. Потом глубже. Жаднее. Его язык проник внутрь, нашёл её, сплёлся с ней медленный, влажный танец. Пенелопа тихо застонала ему в рот — звук был таким мягким, таким невинно-похотливым, что у Колина потемнело в глазах. Его ладонь скользнула по шее - теплой, пахнущей розовой водой и ее собсвенной сладкой кожей. Затем вниз. К вырезу платья. Он чувствовал, как её грудь тяжелеет, как соски напрягаются, словно две спелые вишни, рвущиеся наружу. Большим пальцем он прошёлся по одному, потом по другому — медленно, круговыми движениями, слегка сжимая через ткань. Пенелопа выгнулась, ахнула — коротко, прерывисто. — Колин… — выдохнула она, и в этом имени было столько мольбы. Он не ответил. Просто спустился ниже. Рука скользнула под юбки, выше по чулку, еще выше — к подвязкам, к нежной, горячей коже внутренней стороны бедра. Она вздрогнула всем телом. Он почувствовал, как её ноги сами собой раздвинулись шире — инстинктивно, доверчиво, приглашая. Пальцы нашли её. Горячую. Мокрую. Уже набухшую и скользкую от желания. Он провёл по нежным складкам — медленно, ласково, собирая ее влагу подушечками пальцев. Пенелопа задрожала, тихо застонала, запрокинув голову назад, упираясь затылком в мягкую спинку сиденья. Колин прижался губами к её шее — целовал, покусывал, оставляя влажные следы, пока его пальцы медленно, но уверенно входили в неё: сначала один, потом два. Он двигался глубоко, ритмично, большим пальцем находя и лаская тот маленький, напряжённый бугорок, который заставлял её дрожать всё сильнее. Её бёдра задрожали. Пальцы вцепились в его плечи, в волосы. Дыхание стало прерывистым, коротким. Она стонала уже громче — не сдерживаясь, не стесняясь. — Колин… я… я не могу… — Можешь, — хрипло ответил он. — Ты же хотела почувствовать вкус свободы. Он ускорил движение. Нашёл тот самый угол, ту самую точку, от которой ее тело выгнулось дугой. Внутренние мышцы сжались вокруг его пальцев — сильно, судорожно, почти болезненно. Она закусила губу, чтобы не закричать, но из рта всё равно вырвался протяжный, дрожащий стон. Оргазм накрыл её волнами — долгими, мощными, сотрясающими всё тело. Горячая влага обильно смочила его ладонь. Когда она наконец обмякла, Колин медленно вытащил пальцы, поднёс их к своим губам и — не отрывая от неё взгляда — слизнул её вкус. Медленно. Наслаждаясь. Пенелопа смотрела на него широко распахнутыми, затуманенными глазами — щёки пылали, губы были влажными и припухшими, волосы растрепались, а между ног всё ещё пульсировала сладкая истома. Она откинулась на спинку сиденья, тяжело дыша. Колин всё ещё стоял на коленях перед ней, опираясь одной рукой на сиденье, другой — нежно проводя большим пальцем по её нижней губе, словно запоминая её форму, её вкус, её дрожь. — А какой пункт следующий в твоём списке? — спросил он тихо, с легкой улыбкой. Она тоже улыбнулась — слабо, счастливо, всё ещё дрожа всем телом. — Играть в карты… в мужском клубе. Колин тихо выдохнул, прикрыв глаза, словно молясь о спасении. А потом рассмеялся — низко, с хрипотцой, в этом смехе смешались ужас, восхищение и совершенно неприкрытое желание. — Помоги мне, Боже… — пробормотал он. И они оба засмеялись — легко, беззаботно, как дети, только что совершившие самое прекрасное и самое опасное безумие своей жизни. PS: Мне немного с трудом даются описания кхм..."этого", но по плану там еще будет много "этого"... Поэтому автору как никогда нужны ваши комментарии)