👻 Writober 2025 👻

Хёнджин касается пальцами ткани почти готового ханбока, в котором должен будет танцевать в полнолуние, и тут же получает лёгкий шлепок по руке. — Там иголки спрятаны, поранишься, — говорит папа и мягко отталкивает сына от шитья. — Прости. Просто ткань такая красивая, что я не удержался. Старший омега добродушно ухмыляется, зная, насколько его единственный ребенок падок на всё красивое, но ухмылка тут же слетает с его губ, стоит вспомнить другое «красивое», тягу к которому Джинни тщательно скрывает. Только для родителя он слишком очевиден, как и чувства юного омеги к своему лучшему другу. — Потому что ты должен быть самым красивым на этом чертовом празднике, — пыхтит Инсоль недовольно, вспоминая довольное лицо своего заклятого соседа. Еще бы, его сыну выпала честь открывать традиционные танцы в первое осеннее полнолуние с сыном вожака. Хёнджин поджимает губы, догадываясь, почему родитель так воинственно настроен. Отец Феликса близок к вожаку, по деревне давно ходят слухи, что они обговаривают брак своих детей, а его супруг не упускает возможности лишний раз этим похвастаться и поддеть Инсоля, ведь Чан именно с Хёнджином дружил с самого детства, именно Хёнджина считает своим лучшим и самым близким другом, но… Джинни возвращается к своим обязанностям по дому, надеясь, что рутинный труд поможет избавиться от горьких мыслей. Чан всегда был рядом с ним, всегда оберегал, поддерживал, брал на себя вину за проступки омеги. Только ему ярко улыбался, только на его колени укладывал кудрявую бедовую голову. Однако никогда не смотрел на Хёнджина как на омегу. Ни разу тот не видел в его глазах тех искр, с которыми Минхо смотрит на своего Хани. Они просто друзья. Были ими и останутся, кажется, до конца своих дней. Влажная чашка выпадает из рук и разбивается на десятки осколков, и Инсоль, прибежавший на шум, лишь вздыхает, треплет непослушные локоны сына и тихо говорит: — Это на счастье. Хёнджин не верит в приметы. И ненавидит традиции.

📜📜📜

— Чего такой смурной? — спрашивает Хёнджин, хотя и сам не лучше. Чем ближе полнолуние, тем хуже его настроение. Иногда он думает, что на танцы вообще не пойдет, но вспоминает ханбок, пошитый папой, и тут же сдувается — нельзя, чтобы такой труд пропал и эта красота так и не увидела свет. — А ты? — вопросом на вопрос отвечает Чан. Они сидят в своем секретном месте, в пещере, скрытой густыми кустарниками. Хёнджин плетет из лозы венок, чтобы занять беспокойные руки, а Чан до этого молча разводил костер, чтобы добавить немного света. — Я первый спросил, — недовольно фыркает омега, и Чан наконец-то улыбается, а после вздыхает так тяжело и протяжно, что Хёнджину становится его даже жаль. У альфы, как у сына вожака, много обязанностей, и с возрастом их становится всё больше, а собственные желания имеют всё меньше значения. — Не хочу идти на танцы, — с трудом признает свою слабость Чан. — Отец хочет свести меня с Феликсом, а он… Ну, я в нем все еще вижу того ребенка, который вывалился из окна и выбил себе передние зубы, — у Хёнджина вырывается смешок с едва заметной ноткой злорадства, но он его в себе тут же душит. — Он тебе не нравится? — таких мазохистов, как Хван Хенджин, еще поискать надо. — Нет. Не как омега. Он неплохой парень, красивый, бесспорно, но… Не то, понимаешь? — Джинни кивает. Конечно понимает. К порогу его дома уже трижды приходили свататься, да только по одному его взгляду родители всё понимали и вежливо отказывали. — Да ещё и танцы эти… — Так не иди, — пожимает плечами Хёнджин. Он знает, что ему легко говорить, на плечах омеги не лежит груз ответственности, который несет Чан на своих широких плечах, но не может промолчать. Он хочет. Хочет, чтобы альфа хоть раз взбунтовал, показал свой характер, который у него есть, — Хёнджин знает, каким Чан может быть. И поэтому мечтает, что тот хоть раз подумает о себе и своих желаниях. И, может быть, выберет его вместо ангелоподобного блондина. Его, такого несовершенного, капризного, падкого на красивые вещи и украшения, обидчивого, хохочущего во весь голос, игнорирующего «омеги не могут себя так вести». — Ты хоть раз говорил отцу, чего хочешь именно ты? Чан смотрит на него странно, Хёнджин редко такого альфу видит, и разгадать никак эту эмоцию не получается, а тот только сглатывает шумно и отрицательно качает головой, отводя взгляд. — Так скажи. Что ты теряешь? Может, он делает всё по-своему, потому что ты не делаешь ничего сам? — и, кажется, этими словами он попадает в цель. Чан прекрасный сын, послушный, исполнительный, но это не то, кем он является на самом деле. Он прячет себя настоящего и идет туда, куда указывает длань отца. И если в начале это было актом глубочайшего уважения и доверия, то теперь превратилось в рабскую привычку. — Сделай хоть раз то, чего хочешь ты, — Джинни, как змей, искушает альфу, чья оборона рядом с ним всегда сходила на нет. Так было всегда. Единственным, после родителей, кто имел над Чаном слишком большую власть, был Хёнджин, и даже не подозревал об этом. — Заключим сделку? — внезапно произносит альфа и протягивает ладонь к Хёнджину, за которую тот тут же хватается по привычке раньше, чем до него доходит смысл слов. — Какую? — Я поговорю с отцом и откажусь танцевать с Феликсом. Но мне все равно придется с кем-то танцевать в этом году, ты же знаешь, что это традиция, я не могу отказаться… — И? — И ты пойдешь танцевать со мной? — Чан не планировал спрашивать, он собирался поставить перед фактом, но голос в конце сам сорвался в жалко-вопросительную интонацию. — Конечно, не вопрос, — Джинни сжимает ладонь друга, старательно делая вид, что его это нисколько не трогает, пока внутри всё дрожит от призрачной перспективы подарить первый танец Чану. Он только этой весной достиг зрелости и еще ни разу не присутствовал на празднике полнолуния. Танцевать с Чаном в красивом ханбоке, сшитом папой, — то, о чём мечтал омега последние недели. Чан проводит пальцем по ладони омеги, прежде чем отпустить, и улыбается ему в ответ довольно. Хёнджину хочется его затискать, растрепать кудряшки, а еще нестерпимо хочется поцеловать, и от этого желания он против воли краснеет, смущается и отворачивается от альфы, делая вид, что плетение венка для него важнее их зрительного контакта.

📜📜📜

— Существует примета, — мягко произносит Инсоль, поправляя заколки в волосах сына, — что тот, кому омега подарит свой первый танец полнолуния, станет ему идеальным супругом. — Я не верю в приметы, — грустно произносит Хёнджин. Он правда не верит, но очень хочет, чтобы именно эта оказалась правдивой. Омега вздрагивает от тихого стука, Инсоль поправляет складки ханбока в последний раз и подталкивает сына к двери. — Иди уже, негоже заставлять будущего вожака ждать на пороге. Мы с твоим отцом подойдем позже. Веселись и не думай о грустном, Хёнджин-и. Наслаждайся своей юностью и танцами. Кто знает, может, судьба заставит тебя поверить в приметы. Спустя полтора года, танцуя на собственной свадьбе в объятьях будущего вожака, он вспомнит этот разговор. Глядя в счастливые глаза своего некогда друга, а теперь мужа, Хёнджин понимает, что давно перестал ненавидеть традиции и начал верить в приметы.