Дымовые сигналы / Smoke signals

      В детстве Гермиона боготворила своего отца. Возможно, отчасти потому, что он был на неё похож. Тёплые карие глаза и кожа цвета жжёного мёда. Волосы — гнездо из тёмных кудрей. Её мать всегда говорила, что дочь — вылитый отец. Гермиона всегда была тайно польщена, когда мать проводила такое сравнение, воспринимая его исключительно как комплимент — в конце концов, её отец был находчив и добросердечен, и все, кто его знал, считали его хорошим человеком.              Это заставило её задуматься, что же чувствовал Драко Малфой, когда стало известно о побеге Люциуса.              В каждом шепотке и замечании его неизменно сравнивали с отцом — и внешне сходство было неоспоримым. Белоснежные волосы, выразительные скулы, параллельные острому подбородку. Даже глаза были у него отцовские, пасмурно-серые, пока не попадали под определённый свет, который делал их похожими на расплавленное серебро.              И сравнения на внешности не заканчивались: с самого детства Драко был идеальной копией Люциуса, вплоть до фирменной высокомерной ухмылки и манеры небрежно бросаться фамилией. Несомненно, сын своего отца.              Но Малфой, вернувшийся после каникул, был другим. Ни намёка на напыщенность. Вместо этого от него, казалось, волнами исходила тьма, заставлявшая студентов разбегаться с его пути, словно муравьи. Для того, кто боготворил отца всю жизнь, он был далёк от того, чтобы праздновать новообретённую свободу главы семейства Малфоев.              Естественно, авроры были привлечены для допроса Драко о местонахождении Люциуса. Скримджер отчаянно пытался казаться настоящим лидером, стоящим на страже закона и порядка, а общественный резонанс из-за столь дерзкого побега был слишком сильным, чтобы Департамент магического правопорядка мог его игнорировать.              Но поскольку им не удавалось найти и наказать Люциуса, они сосредоточили внимание на следующем наиболее подходящем варианте: его сыне-подростке. Авроры в алых мантиях прерывали занятия и вытаскивали младшего Малфоя в коридор для допроса под предлогом проверки благонадёжности. Гермиона слышала обрывки раздражённых криков Малфоя, его голос доносился до класса.              Сколько ещё раз мне повторить, что я не знаю, где он находится?!              После того как это случилось во время одной особенно сложной лекции по Трансфигурации, профессор МакГонагалл сжала губы — её терпению в отношении срывов учебного процесса явно пришёл конец.              — Мистер Малфой под арестом? — спросила МакГонагалл, её тон был холодным и отрывистым.              — Э-э, нет, мэм, — грубо ответил один из авроров, его глаза забегали между МакГонагалл и его непосредственным начальником, словно он не был уверен, кому подчиняется.              — Расследование ещё не завершено, Минерва… — начал другой аврор, но МакГонагалл оборвала его так, словно и вовсе не слышала его возражений.              — В таком случае, я вежливо попрошу вас перестать обращаться с моими учениками как с преступниками, пока они не упустили важную информацию, которая непременно будет на их Ж.А.Б.А. Джонатан Бейкер, не так ли? Гриффиндор, выпуск 84-го? — она взглянула поверх круглых очков, смерив второго аврора безразличным взглядом. — Полагаю, для ученика, сдавшего С.О.В. по Трансфигурации на «С», это и впрямь не имеет значения.              Гермиона смотрела на МакГонагалл с восторгом: профессор каким-то образом всегда умела поставить на место, не выходя при этом за рамки приличий. Ей показалось, что МакГонагалл едва заметно кивнула Малфою, пока класс смеялся, а аврор, покраснев, грубо выпроваживал усмехающегося слизеринца из класса.              Она так и не поговорила с ним о новостях, связанных с его отцом, или о своём разговоре с Дамблдором. После того момента в Выручай-комнате ей было бы слишком неловко тащить его в чулан для мётел, чтобы поговорить. Она ловила себя на том, что представляет его чопорный акцент и томный голос, дразнящий её: «Неужели, Грейнджер, снова собираешься терзать меня своим языком?»              Когда она шла на следующий урок с Гарри и Роном, какой-то услужливый третьекурсник с характерными опалёнными прядями волос — верный признак бурного занятия по Уходу за магическими существами — вручил ей записку. Конверт был помечен её именем, выведенным знакомым неразборчивым почерком, и испещрён крупными каплями, похожими на следы от воды.              — Это от кого? — Рон заглянул ей через плечо, любопытный как всегда. — Тайный поклонник?              — От Хагрида, — ответила она, хмурясь, пока пробегала глазами по записке. Она поняла, что пятна от воды, должно быть, остались от пролитых слёз.              — Он пишет, что Арагог скончался. Он хочет, чтобы мы присутствовали на… э-э… похоронах.              — На похоронах? У этой жуткой твари? — Рон поморщился, явно так и не сумев преодолеть свой страх перед пауками. — Как-то чересчур, учитывая, что он грозился скормить Гарри и меня своему потомству.              — Мы же должны пойти, правда? — она перевела взгляд с Рона на Гарри, который шёл сбоку от неё.              — У меня отработка с Филчем, — слишком поспешно напомнил ей Гарри. — И мне запрещено выходить на территорию после наступления темноты — это часть моего наказания, помнишь?              — Как удобно, — сухо сказала она, а затем набросилась на Рона, который даже не стал утруждать себя поисками оправдания.              — Ни за что, — сказал он, поймав её умоляющий взгляд, и затряс головой, как мокрая собака. — Абсолютно нет. Уж лучше я пойду чистить щупальца Гигантского Кальмара.              — Не придуривайся, — упрекнула его Гермиона, в душе соглашаясь с его чувствами. Честно говоря, разве хотела она совершать погребальные обряды для существа, которое без раздумий высосало бы её мозги? Нет. Но любила ли она Хагрида настолько, чтобы поддержать его в этом безумии? Конечно, да.              Хагрид всегда был рядом с Гермионой, что бы ни случилось. Он утешал её после того, как Малфой обозвал её тем словом на втором курсе, и когда Гарри и Рон игнорировали её на третьем. Он заваривал для неё бесконечные чайники водянистого чая и выслушивал её рыдания после того, как Рита Скитер напечатала о ней и Викторе гнусную клевету. Это было самое меньшее, что она могла сделать, — помочь ему отправить гигантского арахнида в загробную жизнь, уготованную ядовитым восьминогим тварям, какой бы та ни была.              Тем вечером она наспех оделась, чтобы успеть спуститься к хижине Хагрида до заката, натянув чёрную юбку, которая оказалась короче, чем она помнила — то ли она подросла, то ли Лаванда снова брала её вещи без спроса и забыла вернуть им первоначальный размер? — и тёмно-серый свитер. Поверх одежды она накинула школьную чёрную мантию, чтобы выглядеть так, будто она и вправду скорбит.              Пересекая вестибюль, она почувствовала, как её пульс участился при виде одинокой фигуры, замершей у дубовых дверей. Драко Малфой, высокий, худой и хмурый. Он смотрел на часы, словно она заставила его ждать.              Откуда он знал, где она… А, точно. Связь.              Эта возможность манила и тревожила её в равной степени: где-то в тени её гордости таилась часть, которую интересовало, как её магия взывает к нему и как его магия отвечает ей — более тёмная и сложная, чем самый горький шоколад.              — Что ты здесь делаешь?              — Грейнджер, — поздоровался Малфой, впервые обратившись к ней с тех пор, как вернулся с каникул. Он стоял, скрестив руки, с довольно кислым выражением лица рассматривая обстановку. — Не желаешь прогуляться?              — Прогуляться? — переспросила Гермиона, словно впервые слышала это слово. — Зачем?              — Полагаю, ты заметила толпы авроров. Не хочешь ли допросить меня сама? Узнать, не припрятал ли я своего сбежавшего отца-преступника в школьном сундуке? — протянул он, в его голосе звучала заряженная предвкушением враждебность. — Это уже проделала половина Отдела магического правопорядка, но я уверен, твои методы были бы куда более, скажем, эффективными?              Гермиона покраснела от намёка. Она смотрела на него чуть дольше, чем следовало. Даже злой — а может, именно злой — он был красив: растрёпанные белокурые волосы и фарфоровая кожа, словно солнце на снегу.              — Ну? — он нетерпеливо тряхнул головой, словно спрашивая: ты что, тугая?              Она очнулась и, грубо отпихнув его, рванула на себя тяжёлую дубовую дверь.              — У меня нет времени втыкать тебе бамбук под ногти, Малфой. К твоему сведению, я иду на похороны.              Из распахнутой двери вырвался прохладный ветерок, на мгновение приподняв с плеч пряди её волос, и она с наслаждением вздохнула. Позади себя она услышала тихий звук, который издал Малфой, и, оглянувшись через плечо, увидела, что он скривился в её сторону.              — Что? — спросила она, приподняв брови.              — Ничего, — сквозь зубы бросил он, выглядя раздражённым, прежде чем перевести тему вопросом: — Кто умер?              Как вообще можно объяснить смерть гигантского разумного паукообразного? Она представила брезгливую гримасу Малфоя и избрала более дипломатичный путь. В конце концов, она решила, что мёртвого исполинского акромантула нужно увидеть, чтобы понять; и, возможно, он будет вести себя лучше и согласится на разговор, находясь в состоянии шока.              Будет ли это безумием — привести Малфоя, который в лучшем случае всегда высмеивал Хагрида, а в худшем — подрывал его авторитет? Да.              Среагирует ли Малфой так же, как в тринадцать лет? Иными словами: пусть даже отношения между ними определённо изменились, остался ли он в глубине души сыном своего отца? Она не знала.              Ты обожаешь проверять людей, не так ли, Гермиона? — бессознательный голос, похожий на материнский, проскользнул у неё в голове. Возможно, ты всё-таки больше похожа на меня.              — Лучше я тебе покажу, — Гермиона зашагала по тропинке, не утруждая себя тем, чтобы оглянуться и посмотреть, последует ли он за ней.              Он быстро нагнал её, и их тени слились в одну длинную полосу на земле, удлиняясь в последних лучах заходящего солнца.              — Загадочные похороны? — Малфой не унимался, пока они шли. — Неужели всё, что ты делаешь, всегда такое зловещее?              — Смотри кто заговорил. Каникулы прошли без происшествий? — она старалась, чтобы голос звучал сухо, но в него просочилась доля беспокойства — помимо её воли, ей действительно хотелось узнать, в порядке ли он.              Он напрягся, готовый выпалить что-то резкое, но заметил мягкость в её лице. Было странно наблюдать, как он за долю секунды переходит от обороны к дискомфорту, словно она обезоружила его парой слов.              Он удлинил шаг, ускорившись.              — На мне даже нет траурной мантии, — ответил он, проигнорировав её вопрос. — Впрочем, полагаю, если ты надела это, на твоём фоне я буду выглядеть верхом приличия.              — А что с этим не так? — вспыхнула Гермиона, поворачиваясь к нему. В лучах заходящего солнца его профиль выглядел поразительно, тени подчёркивали изящную структуру костей и волевой подбородок. — Моя юбка и плащ чёрные, разве не этот цвет волшебники носят на похороны?              — Ты называешь это юбкой?              — А как бы ты назвал? — спросила Гермиона, сдерживая желание одёрнуть ткань на ходу. Словно это было приглашением посмотреть, Малфой замедлил шаг и оглянулся через плечо; его тёплый, чуть затуманенный взгляд задержался на линии подола, на пару щедрых дюймов выше её колена, прикрытых лишь прозрачной тканью колготок.              — Свидетельством моего самоконтроля.              Впереди, уже близко, из хижины Хагрида поднималась ровная струйка дыма, а витражные окна весело поблёскивали на фоне каменных стен. Малфой, казалось, заметил это одновременно с ней, издав недовольный стон.              — Молю, скажи мне, что копыта откинул этот здоровяк, и нам не придётся благословлять братскую могилу флоббер-червей…              Гермиона резко развернулась к нему.              — Если ты хочешь поговорить со мной о чём-то, имеющем отношение к нашей ситуации, изволь вести себя как гость. Ты будешь вежлив и любезен. Ты воздержишься от оскорбительных выражений и будешь относиться к Хагриду с уважением, подобающим профессору Хогвартса.              Он издал короткий звук неверия, что она ему приказывает, а выражение жгучего отвращения на его лице было настолько возмутительным, что она подняла руку и схватила его за подбородок, твёрдо намереваясь поставить его на место.              — Ты понял? — она наблюдала, как его взгляд потемнел, на мгновение метнулся к её губам и снова поднялся.              Что ж, это никуда не годилось.              Она вжала пальцы ещё сильнее, усиливая хватку в попытке удержать его внимание и сохранить свой авторитет. В его глазах что-то вспыхнуло. Взгляд стал затуманенным, неверящим и — совершенно точно — отчаянно голодным.              — Чёрт, — выругался он, челюсть напряглась под её пальцами. Она знала, что он сильнее — крупнее, с телом игрока в квиддич, — и всё же её не оставляло странное ощущение, что физически доминирует именно она. — Ладно, я буду паинькой с этим полукровкой… Ай!              Она вонзила ногти ему в челюсть. Он отстранился, потирая кожу.              — Что я только что сказала? — предупредила Гермиона. — Не испытывай моё терпение, Малфой. Тебе не стоит злить меня. Особенно сегодня.              Он отвернулся, покраснев, и пробурчал что-то ветру, очень похожее на: хочешь поспорить?              Они миновали загон и приблизились к тыквенной грядке, где их ждал Хагрид, одетый в тёмные мантии, явно покрытые чем-то, похожим на мох и лишайник.              — Спасибо, что пришла, Гермиона, — Хагрид шмыгнул носом, глядя на неё слезящимися глазами. Он вытер лицо рукавом, смахивая следы слёз. — И Малфой, это очень… — он резко замолчал, шок на мгновение затмил его горе. — Малфой? Как ты… — его недоумение сменилось неодобрением, и он прищурился на слизеринца рядом с ней. — Только не вздумай донимать Гермиону, проклятый…              — Я сама пригласила Малфоя почтить память Арагога, — поспешно объяснила Гермиона, опережая ядовитый ответ Малфоя. Она бросила на него взгляд, говоривший «прошу, веди себя прилично». Он закатил глаза, но кивнул Хагриду — коротко и с явным усилием.              — Мои соболезнования, — протянул он, в его голосе не слышалось ни капли сочувствия. Сойдёт, — подумала Гермиона.              Хагрид уставился на них, переводя взгляд с одного на другого.              — Но… это же Малфой, — Хагрид попытался убавить свой громовой голос и повернулся к ней, стараясь соблюсти хоть какую-то видимость конфиденциальности. — Ты в порядке, Гермиона? Он же не заставил тебя это сделать?              — Он стоит прямо здесь, — протяжно произнёс Малфой, не теряя надменности. После небольшой паузы он прямо обратился к Хагриду: — Профессор.              Гермиона и Хагрид в один миг повернули головы в его сторону, ошеломлённые. Она не припоминала, чтобы Малфой когда-либо использовал обращение профессор по отношению к Хагриду, разве что требуя его увольнения. Хагрид прищурил покрасневшие глаза, с подозрением глядя на слизеринца.              — Мне это не нравится. Не надо мне тут никаких проблем, — грубо настоял он, всё ещё не веря. — Никаких твоих обычных… — он широко взмахнул рукой, намекая на фирменные выходки Малфоя. — И не беги жаловаться отцу, пытаясь подставить меня или Гермиону.              — При всём уважении, сэр, — горько произнёс Малфой. — Вряд ли у кого-то сейчас больше проблем, чем у моего отца.              Оба мужчины замерли в немом поединке взглядов, а Гермиона в тревоге закусила нижнюю губу. Напряжение сохранялось до тех пор, пока выражение лица Хагрида не смягчилось — словно он был слишком уставшим и, судя по исходившему от него перегару, слишком пьяным, чтобы поддерживать враждебность. После долгой паузы и нескольких умоляющих взглядов со стороны Гермионы он вздохнул и кивнул головой в сторону Малфоя, как бы говоря: «Если уж так нужно».              Хагрид привёл их к яме, которую выкопал — такой просторной, что в ней хватило бы места для двадцати волшебников, да ещё и с запасом. Рядом, в густой траве, лежало тело — или, вернее, экзоскелет? — укрытое огромным белым саваном, размером примерно с шатёр для мероприятий.              — Арагог прямо здесь, — всхлипнул Хагрид. — Не мог я на него такого смотреть — притихшего совсем.              — Что такое арагог? — Малфой вытянул шею, бормоча вопрос ей в волосы, пока Хагрид поднимал огромное полотно. Гермиона ахнула.              Гарри и Рон уже рассказывали ей о своей встрече с этим существом, но даже травмированное описание Рона не могло передать и десятой доли того, что предстало теперь её глазам. Восемь тонких ног, крупнее вёсел, беспомощно подгибались к туловищу мёртвого паука, лежащего на спине; его бесчисленные глаза теперь ничего не видели. Существо было размером с небольшой автомобиль, его грозные клешни поблёскивали в последних лучах заката.              — Это что…? — начал Малфой, на его лице застыло полное неверие.              Хагрид шмыгал носом в платок, казалось, потрясённый видом мёртвого тела.              — Акромантул, — закончила за него Гермиона. — Именно так.              — И почему, чёрт возьми, на территории замка находится акромантул?              — Оно… то есть, он был другом Хагрида, — объяснила она, похлопывая расстроенного полувеликана по руке. — Ну, ну.              — Моим самым старым другом! — всхлипнул Хагрид и разрыдался в голос.              Малфой смотрел на неё так, будто у неё выросла вторая голова. Гермиона не могла не наслаждаться его потрясением — наконец-то это она бросила его на глубину, заставив плавать. Будь она человеком получше, она бы так не злорадствовала, но, к несчастью для него, это было не так.       — Он отправился в лучший мир, Хагрид, — утешила Гермиона, невербально применяя Тергео к его носовому платку. Хагрид громко высморкался в него, и Малфой поморщился от этого звука.              — Я собирался сказать пару слов, — выдавил Хагрид. — Но каждый раз, когда я смотрю на него, я просто вспоминаю, каким он был малышом, совсем крохотным, умещался у меня прямо на ладони… — он утёр слёзы. — Не могла бы ты это сделать, Гермиона? Ты ведь хорошо говоришь.              Гермиона кивнула, не в силах отказать другу в такой ситуации, при этом задаваясь вопросом, как именно следует произносить надгробную речь для разумного существа класса XXXX Чрезвычайно опасных существ.              Малфой с выражением полнейшего недоверия на лице опустился на колени у головы Арагога.              — Потрясающе. Я никогда не видел ничего подобного этому, — пробормотал Малфой и поправился, когда Гермиона многозначительно кашлянула. — Эм-м… подобного ему.              — Величественным он был, да? — печально откликнулся Хагрид, восприняв это замечание как настоящий комплимент.              Малфой не удостоил его ответом, склонившись над клешнями монстра. В его взгляде вспыхнула едва заметная нотка заинтересованности.              — Яд акромантула практически бесценен, — прошептал он, словно забыв об их присутствии. — Добыть его у живого существа обычно невозможно.              — Выбрось из головы, — отрезала Гермиона, не поворачиваясь. Малфой бросил на неё сердитый взгляд, но всё же отодвинулся от гигантского паука, позволив Хагриду бережно опустить тело в яму. Гермиона откашлялась.              — Эм-м, — неловко начала она, избегая встречаться взглядом с Малфоем, в глазах которого наверняка читалась чистейшая, неподдельная насмешка. Она судорожно вспоминала слова с тех редких маггловских похорон в детстве, куда её брали, чтобы попрощаться с дальними родственниками. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы почтить память дорогого друга Хагрида, Арагога. Верного спутника и образцового… арахнида. Мы предаём его душу загробной жизни, где он воссоединится со своими предшественниками в мире и согласии.              Гермиона рискнула поднять взгляд. Голова Хагрида была склонена, слезищи размером с шарики для пинг-понга капали на его мантию; казалось, её слова тронули его до глубины души.              Она посмотрела в сторону Малфоя, не зная, что говорить дальше — должны ли они его похоронить? Не упустила ли она что-то очевидное? Конечно, она раньше не бывала на похоронах акромантула — тут она, уверена, была не одна — но, возможно, существовали какие-то волшебные погребальные обряды, которые Хагрид оценил бы. Малфой лишь покачал головой, движением подбородка показывая, чтобы она продолжала. Она лишь беспомощно пожала плечами, не зная, что делать дальше.              В конце концов, он с видом мученика тяжело вздохнул, поднял палочку и зажёг её — на кончике вспыхнул нежный белый огонёк. Он жестом предложил ей поднять свою и присоединиться к нему.              Точно, — подумала она, смущённая собственной забывчивостью. Похоронные обычаи волшебников требуют магического огня.              — Хагрид, — мягко спросила Гермиона. — Ты хотел предать его тело огню?              — Надо бы, — хрипло ответил Хагрид, как будто это было объяснением. — Иначе его сородичи выроют его и съедят. Таков их способ прощания, понимаете?              — Очаровательно, — пробормотал Малфой, и Гермиона снова бросила на него предупреждающий взгляд.              Она зажгла свою палочку и, немного подумав, наколдовала факел, чтобы Хагрид мог сам бросить пламя в могилу. Он с благодарностью взял его, не обращая внимания на случайные искры, обжигавшие его кожу.              — Я не готов, — признался Хагрид, и голос его предательски дрогнул. — Мы же всегда были вместе, с самого начала. Долгое время у меня никого не было, кроме Арагога.              — Я знаю, — утешила его Гермиона, и это была правда. Она действительно знала. — Поэтому он хотел бы, чтобы именно ты помог ему двинуться дальше и проводил в последний путь. Ты не просто прощаешься. Ты освобождаешь его.              Она взглянула на Малфоя — единственного в мире человека, кроме Дамблдора, кто знал, каким именно образом она освободила собственных родителей. С той стороны ямы он смотрел на неё с нечитаемым выражением лица, его брови нахмурились, словно она сказала что-то непостижимое. Словно существовало несколько принципиально неясных вопросов, имеющих центральное значение для понимания бытия, и у неё был ответ как минимум на один из них.              Что? — беззвучно спросила она, смущаясь под его пристальным взглядом. Всё с тем же странным выражением Малфой метнул в яму дугу чистого белого пламени, и Гермиона последовала его примеру, направив вслед поток огоньков в виде колокольчиков. Хагрид, у которого тряслись руки, бросил вниз факел.              — Мы предаём твою магию земле, возвращаем её силу твоим собратьям и потомкам, — произнёс Малфой на автомате, будто совершал этот обряд уже бесчисленное множество раз. — От первого в твоём роду до последнего. Пусть они хранят твою магию. Пусть они хранят твоё имя.              Тело Арагога было поглощено пламенем, а дым призрачными клубами взвился в небо, принимая знакомые очертания. Птиц, коры деревьев, шепчущих листьев. Воздух наполнился запахом сырой древесины, напоминавшим лес после дождя.              Когда огонь наконец угас и дым рассеялся, земля над могилой улеглась ровно, аккуратно превратившись в ухоженный холмик.              — Это ведь были погребальные обряды волшебников? — Хагрид рассматривал Малфоя так, словно тот был особенно неприятным незнакомцем. — Которые ты только что совершил?              Гермиона с трудом сглотнула, не в силах поверить, что Малфой удостоил такой чести существо, которое он и ему подобные, без сомнения, считали тварью низшего сорта.       Малфой заёрзал под их пристальными взглядами. — Ну и? — защищающимся тоном ответил он, сжимая кулаки в карманах.              — Это было очень благородно, — сказала Гермиона и, подойдя, успокаивающе коснулась его руки. Он замер от её прикосновения. — Спасибо, Драко.              Когда Малфой услышал своё имя, его глаза потемнели, и в глубине зрачков снова мелькнул тот самый отблеск. Голод.              Гермиона начала подозревать, что нет разницы, ругает она его или хвалит, — ведь и то, и другое гарантировало ему то внимание, которого он от неё ожидал. Но сейчас, когда он поступил по её настоянию, когда он так явно отреагировал на её улыбку, расцвёл от её благодарности, она подумала, что, возможно, сильно заблуждалась. Возможно, дело было не только в том, чтобы вызвать реакцию. Возможно, какая-то извращённая часть Малфоя наслаждалась тем, что угождает ей.              — Ну, тогда пойдёмте, — Хагрид жестом пригласил их обоих следовать за ним. — Может, я предложу вам выпить за ваши старания? Чайку или, э-э…              — Мы совершеннолетние, — Малфой проскочил мимо него, сбрасывая плащ на пороге хижины. — Не знаю, как насчёт Грейнджер, но лично я предпочёл бы что-нибудь покрепче.              

*

             К тому времени, как ночь по-настоящему опустилась на землю, а большинство учеников уже давно спали в своих кроватях, Малфой и Гермиона сидели на ступеньках у задней двери хижины, слушая оглушительный храп Хагрида.              Лесничий отключился после нескольких кружек медовухи и большого количества огненного виски, бутылку которого он безответственно предложил Гермионе — «всего на разочек, просто попробовать».              Скорее желая ограничить пьянство безутешного великана, чем попробовать виски самой, Гермиона согласилась. Теперь бутылка стояла между ней и Малфоем, который периодически прикладывался к ней и морщился после каждого глотка.              Они молча сидели у входа в хижину. На них опустилась странная умиротворённость этой ночью, и они почти не разговаривали, опасаясь нарушить редкий момент тишины. Если бы их поймали здесь после наступления комендантского часа, вечного наказания в виде чистки туалетов было бы не избежать, но Гермиона не могла заставить себя переживать об этом.              Она не могла понять, почему Малфой остался. Она отказалась от идеи переместить Хагрида из кресла в постель с помощью левитации и вместо этого наколдовала ему подушку и одеяло, всё ожидая увидеть, как Малфой подшучивает над скромными покоями Хагрида или жалуется на то, что не успеет вернуться в замок к ужину, — но ни того, ни другого он не сделал.              Было до жути непривычно видеть его всё ещё здесь, сидящим на земле с закинутой головой и пьющим виски с каким-то мрачным упорством. Может, ей следовало конфисковать бутылку и у него.              Она попыталась сделать это, но он ловко убрал бутылку из зоны досягаемости, вынудив Гермиону наклониться прямо к его груди. Она оказалась так близко, что почувствовала опьяняющую смесь дыма, кедра и мускуса, исходящую от его кожи.              — Захотелось чего-то покрепче сливочного пива, Грейнджер? — хрипло произнёс Малфой, его голос огрубел от долгого молчания. Этот звук оказал ужасное и одновременно волнующее воздействие на бедное, глупое сердце Гермионы. — Чувствуешь себя немного бунтаркой, да?              — Можно и так сказать, — она выхватила бутылку из его рук и выпила, прежде чем успела подумать о том, что делает, или о том, что его губы только что были там же, где сейчас были её.              Волшебный виски оказался гораздо крепче любого маггловского алкоголя, что она пробовала; он обжигал, спускаясь по пищеводу. Она резко выдохнула от этого ощущения, и Малфой рассмеялся, явно восхищённый её реакцией. Она так редко слышала его смех — и никогда так свободно, без малейшего намёка на его обычную жестокость, — что это вызвало у неё внезапный приступ кашля.              — Первый раз, святая Грейнджер? — поддразнил он.              — О, отвали, — прохрипела Гермиона, но в её словах не было ни капли злости. Жжение от напитка сменилось приятным и глубоким теплом, которое разлилось по её груди, горлу и щекам. Она сделала ещё один глоток, на этот раз будучи более готовой к ощущениям.              — Маггловский алкоголь не настолько крепкий, — пояснила она, не желая выглядеть неопытной, хотя это было именно так. — Но эффекты в общем-то те же.              — И какие же? — поинтересовался Малфой.              — Глупость, — она ухмыльнулась и снова отпила. — Головная боль. Тошнота. Всепоглощающее чувство сожаления.              — Тебе стоит попробовать что-то стоящее, а не эту дрянь. Отец хранит волшебное вино в наших погребах, выдерживая его как минимум триста лет, и… — голос Малфоя резко оборвался, и он замолчал, едва упомянув Люциуса.              Он выглядел ужасно потерянным.              Сознание Гермионы затуманилось от виски, и именно этим она оправдала своё желание дотронуться до его руки. Лишь на мгновение — быстрый, едва заметный жест, — и отпустила, не дав ему опомниться.              Малфой долго смотрел на то место, которого она коснулась, прежде чем повернуться к ней. Без всякой защиты. Теперь она увидела ту тяжесть, что он скрывал. Тоску, что исходила от него с самой Пасхи. С того самого дня, как сбежал его отец.              — Скажи, что мне сделать, — слова сорвались с её языка сами, без обычных сомнений. — Скажи, как тебе помочь.              Малфой тяжело вздохнул; горло его сжалось.              — Ты не всегда можешь помочь, Грейнджер, — он устало провёл руками по лицу. — Не с этим, не с моей семьёй. Это моя ноша, и мне её нести.              — Но я дала Обет, — тихо напомнила Гермиона. Где-то вдали прокричала сова, и звук сладко отозвался в темноте. — Я поклялась, среди прочего, защищать твою мать, — она сглотнула; во рту внезапно пересохло. — Как ты защитил мою.              Теперь это было совершенно очевидно — то, что раньше было лишь негласным пониманием между ними. Причина, по которой она согласилась на Непреложный обет все те месяцы назад. Милость за милость.              — Что бы вы ни говорили о гриффиндорцах, мы всегда платим свои долги.              — Нет, это говорят о слизернинцах. А о вашей братии говорят, что вы вечно сбегаете, не расплатившись.              Колкость прозвучала вяло, его насмешка уже рассеялась в ночном воздухе. Он помедлил, прежде чем продолжить гораздо более мрачным тоном.              — Мы должны были вывезти её на каникулах. Поэтому я и поехал домой, рискуя попасться на глаза Тёмному Лорду.              — Твою маму.              — Да. Я установил кровные защиты на надёжном убежище, которые не смог бы преодолеть даже член семьи. Дамблдор наложил Чары Фиделиуса и стал Хранителем Тайны, чтобы выполнить свою часть нашей сделки. Я собирался инсценировать её смерть, представить всё как самоубийство. Она принимает так много зелий, что едва заметила, когда я заставил её написать прощальную записку собственной рукой.              — Зелий?              — Воздействие Круциатуса ослабило её магию, — мрачно объяснил Малфой. — Из-за этого она стала избегать её использования. Теперь она подавляет её, чтобы не случалось непроизвольных всплесков. Часть зелий помогает с этим. Ей становилось лучше, она начала снова использовать простые заклинания. Но затем появился мой отец. Говорят, месяц в Азкабане сводит с ума. Моя тётка — яркий тому пример. Клинический случай. Но отец… это было уже за гранью безумия. Он вёл себя так, будто ничего не случилось. Будто мы можем вернуть расположение Тёмного Лорда, и я — ключ к этому, стоит мне только взять себя в руки и сотворить Смертельное Заклятие. Он вёл себя так, будто стоит нам вернуть своё законное место в обществе, и с матерью всё будет в порядке, и никакие целители разума ей не понадобятся. Словно всё, что он с нами сотворил, не имело вообще никаких чёртовых последствий.       Гермиона молчала, уставившись на свои колени, пытаясь осмыслить услышанное. Люциус вернулся в Малфой-мэнор. Прячется, выжидает.              — Забавно, но сейчас, я думаю, у меня получилось бы, — он говорил так тихо, что слова тонули в ночи. — Я узнал, что такое настоящая ненависть. Понял, благодаря ему.              Впервые она не знала, что сказать, и просто сидела рядом, слушая его признание, которое нависло над ними едким дымом.              — Я не… — Малфой снова начал, и голос его дрогнул. Он отокашлялся. — Я не думаю, что смог бы убить собственного… — его костяшки побелели от того, как сильно он сжал горлышко бутылки, и она боялась, что оно вот-вот треснет.              — Те обряды, что ты читал ранее, — подала голос Гермиона, довольно прозрачно пытаясь сменить тему. Малфой поднял бутылку в насмешливом тосте, явно обрадовавшись возможности поговорить о чём-то кроме своей способности совершить отцеубийство. — Это обычная практика для волшебников?              — Есть много вариантов, но в целом — да, — он поднялся и, потеряв привычную грацию из-за выпивки, неловко спустился со ступенек, грузно рухнув на землю за хижиной. — По крайней мере, так меня учил Отец.              Стало ясно: куда бы она ни уводила разговор, этого было не избежать — перстня-печатки на его пальце и того факта, что он — прежде всего Малфой.              Она соскользнула со ступенек, и они оказались рядом, в траве. Драко повернул к ней голову, и она была уверена, что сейчас он скажет ей отвалить и не лезть не в своё дело, но вместо этого он заговорил.              — Именно он проводил последние ритуалы для всех родственников Малфоев, — неожиданно продолжил он, виски развязало ему язык. — Как глава семьи, всё такое. И мне однажды предстояло принять эту обязанность. Ещё одна роль, которую я должен был унаследовать.              В ней всколыхнулось странное чувство возмущения за него. Ещё одна роль, отведённая ребёнку, которого заставили слишком быстро повзрослеть, чтобы её сыграть.              — Тебе лучше самому решить, какую роль играть в своей жизни, — голос Гермионы пылал уверенностью, и она подняла голову, чтобы встретиться с ним взглядом, зная, что он должен это услышать. — Полагаю, ты заслужил право выбора.              — От тебя иного и не услышишь, — с ощутимой горечью ответил Малфой. — Но от этого нельзя просто так уйти. Так говорится в погребальных обрядах, разве нет? Моя магия принадлежит не только мне. Но и им. От первого моего предка до последнего. Тут нет места выбору.              — Следуя этой логике, — парировала Гермиона, — у меня вообще не должно быть магии. Возможно, она и возвращается в землю, но земля уж точно не смотрит, куда её перенаправить. Существует не один вид наследия, Малфой. Можно быть наследником традиции так же, как и наследником фамилии.              Он перевернулся на живот рядом с ней, приподнявшись на локтях. Она задалась вопросом, беспокоит ли его грязь, пятна травы. Пожалеет ли он об этом совместном моменте завтра, когда дневной свет высветит остатки ночи на его одежде. Когда чары, позволившие возникнуть этой тишине между ними, несомненно, рассеются.              — Мерлин, — выдохнул Малфой. Он небрежно протянул руку и убрал травинку из её волос, словно для него было привычным делом прикасаться к ней просто так, без протеста. — Ты действительно хорошо говоришь. Ты могла бы уговорить меня не прыгать с башни. Иногда я тебе почти верю.              — Жаль, что ты так редко слушаешь, — фыркнула она, пытаясь не показаться тронутой неожиданным комплиментом.              В ответ Малфой потряс бутылкой, будто оценивая, сколько виски осталось. Раздался слабый плеск — она была почти пуста. Неужели они и вправду осушили её всю? Лёгкое головокружение и приятное тепло, разлившееся под кожей, казалось, подтверждали это.              — Последний глоток, — он протянул ей бутылку, в этом жесте сквозило предложение. Отбросив нерешительность, она закрыла глаза и приоткрыла губы. С резким вздохом он влил остатки огненного виски ей в рот, и оно жгучей струёй покатилось по горлу.              Она почувствовала прикосновение — но не стекла бутылки, а чего-то более мягкого, — он смахнул каплю, скатившуюся ей на подбородок. Она распахнула глаза и увидела, как он убирает от её лица большой палец, чтобы поднести его к собственному языку.              — Последний глоток всегда достаётся ведьме, — его глаза были чёрными, как смоль. Своей бездонной, непроглядной тьмой они затмевали ночное небо. — Но последняя капля — волшебнику.              — Это довольно сексистски, не находишь? — выдохнула она, едва осознавая собственные слова. В её тоне прозвучала кокетливая нотка, порождённая виски, — такая, какой она никогда раньше у себя не слышала. — А что, если ведьма хочет последнюю каплю?       О, он был так близко, склонившись над ней. Её тело почти инстинктивно выгнулось к нему навстречу, словно цветок, ищущий солнца. Находясь всего в нескольких сантиметрах от неё, он остановился, облизнув губы.              — Тогда забери её обратно, — прошептал он.              Больше ей ничего не было нужно, чтобы сократить дистанцию, а ему — чтобы отбросить все сомнения. Её губы приоткрылись навстречу его губам, податливые и мягкие. Когда он распробовал её вкус, в его горле зародился низкий звук. Глубже, чем стон, но столь же отчаянный.              Она улыбнулась в ответ на это, не в силах скрыть, как сильно ей нравится.              — Перестань так делать, — пробормотал Драко, не отрываясь от её губ. — Это сводит меня с ума. Заставляет хотеть… — он страстно и жадно поцеловал её, словно желая продемонстрировать.              — Что? — прерывисто дыша, спросила она, пока он лишал её воздуха. — Когда я улыбаюсь?              И снова та самая дерзкая игривость подняла голову. Она заставила её провести пальцами вниз по его животу, скользнуть по пряжке ремня и отдёрнуть руку с ощущением жжения, будто от прикосновения к оголённому проводу.              — Оказывается, — Малфой оторвал губы от кожи её шеи, время от времени покусывая самые нужные места. — Мне очень нравятся твои нелепые выражения лица, когда ты злишься. Раздражаешься. Негодуешь, — он выделял каждое слово укусом. — Но… — он откинулся назад, проводя пальцем по линии её губ, которые непроизвольно сложились в широкую улыбку. — Ещё больше мне нравится, когда ты улыбаешься вот так. Мне.              Он впился зубами в её ключицу, и она ахнула.              А потом началась безумная суматоха из пальцев, языка и неумолимого жара. Каким-то образом она оказалась у него на коленях, почти оседлав его. Она пыталась прижаться ближе, а потом — ещё ближе. Он целовал её до тех пор, пока её губы не стали влажными и алыми, он грубо ругался ей в ключицу, пока она тянула его за волосы, — резкие слова, которые она никогда не считала совместимыми со словами «мне это нужно» и «так хорошо»; их сочетание одновременно было резким и опьяняющим.              Она схватила его за воротник, расстёгивая и дёргая пуговицы, отчаянно нуждаясь в доступе к большей поверхности кожи. Его пальцы скользнули под край её свитера, и когда она одобрительно простонала, его руки обхватили её талию, впившись в мягкость её живота. Не в силах терпеть, она сама резко стащила свитер через голову.              Он смотрел на неё, словно она была солнцем. Она не могла уклониться от его внимания. Она ничего не могла делать, кроме как расцветать.              — Пожалуйста, — прошептал он в упоении. — Пожалуйста, позволь мне…       И тогда ей пришло в голову: он мог бы взять у неё всё, что угодно, и она отдала бы это добровольно, но он не брал — он спрашивал её, умолял её.       Она медленно спустила бретельки своей майки. Прохладный воздух ласкал обнажённую кожу, заставляя соски затвердеть. Он издал звук, словно был близок к агонии.              — Прикоснись ко мне.              Он коснулся её груди своими ловкими длинными пальцами, скользя едва заметными прикосновениями. Она выгибалась навстречу его ладоням, пока он обрисовывал круг вокруг тёмно-розового соска, внезапно сжав его и вырвав у неё стон. Ощущение дёрнуло за невидимую струну глубоко внутри, закручивая пружину желания всё туже. Он перекатывал её упругие соски между пальцев, прижимая ладони к груди, в то время как его поцелуй был яростным — сплошные зубы и язык.              Его руки были столь же жаждущими, как и его рот: они скользили по её животу, притягивали бёдра ближе в медленном, мучительном движении, сжимали её бёдра, задирали юбку, чтобы провести пальцем по шву колготок. Напряжение в ней лишь нарастало, когда он склонил голову и втянул её сосок, погрузив его в восхитительный жар своего рта, лаская языком. Он чередовал сосание с лёгкими, дразнящими укусами, сводя её с ума. Это было лучше, чем она могла представить, — горячо, влажно и беспорядочно, отчего у неё в животе всё сжималось, а по лицу разливался жар.              Когда она настойчиво дёрнула его за волосы, он покорился, переключив внимание на другую грудь. Он позволил ей манипулировать им, как ей было угодно, и поощрял её, когда она вжималась в его колени в поисках трения. Он впился пальцами в её бёдра, встретив её движением, чтобы она почувствовала его твёрдый член сквозь брюки.              — Вот и всё, Грейнджер, — пробормотал он ей прямо в кожу. — Давай, бери. Бери всё, что хочешь.              Даже их магия искрилась вокруг них, настаивая на том, что это естественно, это правильно, это то, чем они должны были заниматься с самого начала…              А затем мир внезапно остановился.              — Я, блять, так и знала! Я говорила Тео! О, Драко, как ты мог?!              Гермиона отпрянула, надеясь, что это виски или боггарт. Что угодно, только не этот голос — высокий, злой и безошибочно принадлежащий Пэнси Паркинсон. Полностью одетой, несмотря на то, что она бродила по территории сильно позже комендантского часа. Она указывала на них с обвинением, её лицо исказилось от ужаса. И стояла она, сама того не ведая, на свежезасыпанной могиле.