Дымовые сигналы / Smoke signals

      Гремучая ива застыла в жуткой тишине, шквал её свирепых ветвей временно умолк, и эта неподвижность была зловещим предупреждением.              Тихий покой, прежде окутывавший ночь, был разорван в клочья дюжиной Пожирателей Смерти, которые сеяли разрушение, яростно пробиваясь через территорию.              Их лица скрывали тёмные капюшоны и леденящие душу серебряные маски, выкованные так, чтобы напоминать кость. Гермиона не могла различить их лиц, но она узнала истошный хохот Беллатрисы Лестрейндж — звук, похожий на скрежет гвоздей по шиферу. Единственной другой фигурой, которую она опознала, был исполинского роста мужчина с откровенно хищной походкой. На нём не было формы Пожирателя, лишь поношенная одежда: старый плащ и рваная заляпанная рубаха, расстёгнутая на невероятно широкой, покрытой жёсткими чёрными волосами груди. Вспышка заклинания осветила его лицо: дикие глаза и жестокий рот, скривлённый в оскале, который больше подходил зверю, нежели человеку.              Она сжала кулак так сильно, что ногти впились в ладонь до крови. Нотт впустил Фенрира Сивого в Хогвартс.              Как ему это удалось? Откуда он узнал о потайном туннеле из Визжащей хижины, как провёл Пожирателей на территорию?              Пожиратели Смерти не ожидали встретить сопротивление; это было единственным преимуществом для членов Отряда Дамблдора, откликнувшихся на зов Гермионы, — элемент неожиданности позволил им ненадолго сдержать угрозу.              Гермиона мельком увидела Джинни и Невилла, сражающихся спиной к спине на траве. Луну, выглядевшую ужасно юной с развевающимися светлыми волосами, — она прикрывала Рона, который, сражаясь, извергал поток отборного мата.              Картина была кошмаром, выхваченным прямиком из её воспоминаний об Отделе Тайн. Они проигрывали, их быстро подавляли, они едва избегали ранений или чего-то похуже, уворачиваясь от смертоносных заклинаний, и каждый раз мог стать последним.              Одурманенная страхом и адреналином, Гермиона ринулась в бой без всякой стратегии, повинуясь лишь влиянию Феликс Фелицис, который требовал действовать немедленно.              Зелье оказывало странный бодрящий эффект: Феликс заставлял её сражаться как она сама, но лучше. Её мысли были кристально чистыми, без намёка на неуверенность в себе. Та её часть, что обычно подвергала сомнению её решения и заставляла колебаться, была теперь скована и заклеена скотчем в чулане её сознания. Каждое заклинание, которое она произносила, казалось ярче и мощнее обычного, изливаясь из её палочки, словно река, прорвавшая плотину.              Если бы Гермиона не находилась в такой опасной ситуации, она бы сочла эти ощущения опьяняющими. Но опасность была реальной. Для них всех.              Раздели их, — нашёптывал золотой голос жидкой удачи, без усилий извлекая стратегию из обострённой зельем памяти: отрывок из книги о Наполеоновских войнах, прочитанной целую вечность назад. Разделяй и властвуй.              Невидимая благодаря чарам Малфоя Гермиона, горя желанием отвлечь пару мрачных силуэтов от Невилла, выпустила несколько оглушающих заклинаний — будто из пустоты, намеренно неточных, — заставив фигуры в масках с криком отскочить. Она возблагодарила все высшие силы, а Феликс — дважды за то, что Малфой проявил дальновидность и сделал её невидимой.              — Здесь кто-то есть! — крикнул тот, что пониже, озираясь в поисках источника заклинания, и пара бросилась в погоню, ровно как она и надеялась.              Более высокий выпустил смертоносное заклятие, которое прошло в сантиметре от Гермионы. Продолжай двигаться, — приказал голос, и Гермиона рванула в противоположную сторону, посылая за спину новые красные струи заклинаний, пытаясь создать иллюзию атаки из нескольких направлений, а значит — от нескольких невидимых противников.              Эта перестрелка длилась несколько минут или вечность — время в поединке искажалось, — пока один из них наконец не сообразил, в чём дело, и произнёс Фините, что развеяло дезиллюминационные чары, обнажив одинокую фигуру Гермионы перед противниками.              Займи как можно больше места, — посоветовал голос. Стань угрозой. Она расправила плечи, выпрямилась во весь рост (который, надо признать, был невелик) и отбросила назад свою гриву кудрей, готовясь к бою.              — Это грязнокровка, — с возбуждением крикнул тот, что пониже, который говорил первым. — Позови Беллу…              Останови его, — скомандовал голос, и Пожиратель Смерти завопил, не в силах закончить фразу, когда её сверхточное Режущее заклинание заставило кровь хлынуть у него изо рта. Его язык беззвучно упал на траву. Желудок Гермионы сжался, когда Пожиратель рухнул, судорожно цепляясь за землю в поисках отсечённой плоти и захлёбываясь собственной кровью. Ей показалось, что её сейчас вырвет.              Беспощадных не щадят, — просквозил в сознании шёпот удачи. Шевелись.              Второй Пожиратель оказался и опытнее, и свирепее в поединке: его проклятия пролетали в считанных сантиметрах от неё, уходя чуть выше или в сторону лишь по воле чистой удачи. Судя по цвету заклинаний и выжженным следам на их пути было ясно, что он сражался, чтобы убить её.              Отражая атаки, она парировала заклинаниями, пока не перестала быть Гермионой: она была воплощением чистого инстинкта, сплошным набором действий: увернуться, уклониться, бросить заклинание, убежать. Два Непростительных проклятия пролетели одно за другим у неё под подбородком и у самого уха; одно она отразила, а от второго уклонилась в болезненном кувырке.              Гермиона оказалась на коленях, пытаясь подняться на ноги, в то время как её противник приближался сквозь пелену тумана и остановился лишь тогда, когда стал возвышаться над ней. Его силуэт в плаще вырисовывался на фоне мглы и угольно-чёрной ночи, создавая впечатление, что к ней приближается сама Смерть.              — Здравствуй, грязнокровка, — сказал второй Пожиратель, произнося оскорбление безупречной, отточенной дикцией. Этот голос был ужасно знаком. — Прошёл… что ж, почти год, не правда ли? Какое совпадение, что Тёмный Лорд устроил нам эту маленькую встречу.              Мужчина снял серебряную маску, обнажив острые черты лица и знакомые серые глаза, куда более затравленные, чем тогда, в Отделе Тайн.              — Вы, — прохрипела Гермиона, в то время как Люциус Малфой взирал на неё с леденящей яростью, а его губы растянулись в жестокой ухмылке.              Люциус выглядел тощим подобием своего прежнего показного «я». Год в Азкабане стёр последние следы молодости с его лица, прорезав глубокие морщины между его бровей и в уголках рта. Он похудел, отчего его глаза провалились, скулы стали острыми, как лезвие бритвы, а кожа приобрела желтоватый восковой оттенок, как у трупа.              — Верно, — любезно согласился Люциус, словно они пили вместе чай. — Я, — он поднял палочку. — Тёмный Лорд сомневался, что я буду полезен в этой затее так скоро после заключения, но я настоял. Видишь ли, я очень ждал этого момента. Только, пожалуйста, не кричи слишком громко. Я бы не хотел разбудить весь замок.              Влево, — приказал Феликс, и она, не думая, перекатилась в указанном направлении. Проклятие Круциатус Люциуса лишь задело её, но даже косвенного попадания было достаточно: она почувствовала собственные зубы в черепе, в то время как все кости в правой части её тела взорвались болью, а нервная система коротнула.              Ей в одно мгновение стало ясно, как продолжительное воздействие этого проклятия может довести волшебника до безумия: не существовало клинка более острого, чем прямая, невыносимая боль.              Ощущение ослабло, но недостаточно быстро. Преодолевая отзвуки боли, Гермиона тщетно попыталась обезоружить Люциуса, но он лишь рассмеялся и отразил заклинание, словно отмахиваясь от надоедливого насекомого. Он наклонился к ней, его профиль подсвечивался вспышками света — бой продолжался неподалёку; достаточно близко, чтобы слышать, но слишком далеко, чтобы кто-то разглядел, что она в опасности, и пришёл на помощь.              Он склонил голову набок, с наслаждением наблюдая, как она отползает от него, отчаянно пытаясь спастись.              — Бежать некуда, — Люциус шагнул вперёд и пнул её в грудь, опрокинув её тело на землю. Он поставил начищенный сапог из драконьей кожи прямо на её горло и надавливал, пока она не замерла. — Будь ты воспитана в достойном обществе, то знала бы, что бегство во время разговора со старшими — дурной тон. Неужели твои грязные родители-магглы не научили тебя этому в своём хлеву? — он с фальшивым сочувствием цокнул, убрал ногу и одним движением запястья безмолвно связал её тело. Руки и ноги тут же одеревенели, оставив её парализованной от шеи и ниже, фактически лишив возможности действовать.              Гнев, как змея, поднял голову и сжался вокруг её сердца, едва он упомянул её родителей. Как он посмел. Каждая клетка её тела боролась с параличом, требуя, чтобы она поднялась и атаковала, чтобы погасить холодный свет в его воспалённых глазах.              — Я убью тебя, — её слова прозвучали хрипло, каждый слог вызывал ужасное разрывающее ощущение в горле.              — Неужели? — сухо спросил Люциус, подталкивая носком ботинка её обездвиженное тело. — Ты доставила мне изрядную головную боль, не так ли, моя дорогая?              Что-то в этой нежной интонации пугало её даже больше, чем прямые оскорбления.              — Сначала твоё безумство в Отделе Тайн, затем твой дерзкий побег от моего сына прошлым летом. Его за это жестоко наказали. К счастью для Драко, это не было полным провалом — а вот твоим родителям повезло куда меньше, не так ли? Драко сначала убил их или позволил сгореть заживо?              — Если твоему сыну и суждено было быть наказанным по чьей-то вине, — прохрипела Гермиона, и каждое слово давалось ей с трудом, раздирая раздавленную трахею, — то я думаю, как раз по твоей.              Ярость вспыхнула на бледном лице Люциуса; она явно посыпала рану солью. Это доставило бы ей больше удовлетворения, если бы подобные слова не гарантировали гнев патриарха семьи Малфоев.              — И снова это хамство грязнокровки, — цокнул языком Люциус, качая головой. — Я пришёл к мысли, что дурную породу из вас не выбить даже силой, но я всегда рад проверить эту теорию. Хочешь ли ты стать той, кто докажет мою неправоту? — он похрустел костяшками пальцев, готовясь, и снова поднял свою палочку. — Круцио!              На близком расстоянии Круциатус ощущался как все самые ужасные вещи, что когда-либо случались с Гермионой, слившиеся воедино: каждый перелом, каждый ожог от раскалённой сковороды или утюга, каждая раскалывающая головная боль, каждое заклятие в грудь. Это было проклятие Долохова, умноженное на сто, тёмная магия, что обжигала её тело агонией в каждой пульсирующей точке. Сердечная боль каждого отказа, каждой смерти, каждого прощания. И поверх всего — боль, которую она не узнавала, но никогда не забудет, пожиравшая её нервы, как лесной пожар. Всё это сразу и повсюду.              Дыши, — приказал Феликс, и её грудь рефлекторно сжалась. — Выживай.              Откуда-то доносился чей-то крик. Только когда проклятие ослабло, и она ощутила саднящую боль в своём израненном горле, до неё дошло — это кричала она сама.              Люциус присел рядом с ней, излучая удовлетворение. Он протянул руку и сжал её челюсть, приподняв бессильно повисшую голову, чтобы выровнять её взгляд и направить прямо на себя. Он сделал так, чтобы она не могла отвести глаз — последняя жестокость.              — И снова мне приходится разгребать беспорядок, который устроил Драко, — вздохнул Люциус. — К моему сожалению, ты сбежала лишь потому, что я воспитал своего сына достаточно глупым, чтобы проявить либо слабость, либо милосердие. Моя оплошность — позволить его матери так его размягчить. Но, полагаю, всегда найдётся место для работы над ошибками, и ты станешь уроком, который он забудет не скоро, — Люциус пристально посмотрел на Гермиону. Его глаза потемнели, блеснув, точно панцири скарабеев. — Прощай, грязнокровка.       Она всё ещё не могла пошевелиться: сковывающее тело заклятье удерживало её, а Круциатус истощил её магию. Серые глаза Люциуса сверкнули, словно мокрые морские камни.              Он похож на Драко, — подумала Гермиона, и эта мысль ранила больнее, чем она ожидала. Она зажмурилась.              — Авада… — прошипел Люциус, уже начиная произносить заклинание.              Выживай, — настойчиво прозвучал золотой голос. — Если не можешь использовать палочку, используй разум.              Она резко распахнула глаза.              Легилименс, — подумала Гермиона, и, хотя она была без палочки и дрожала от перенесённого, она почувствовала, как магия откликнулась — её сильное и верное присутствие. Остатки жидкой удачи в крови поддерживали её, словно подкрепляя усилия позолоченными опорами. Она пронзила хлипкие защиты разума Люциуса Малфоя — у него не было той неприступной крепости окклюменции, что была у Драко; это доказывало, что талант его сына к ментальной магии был определённо унаследован со стороны рода Блэков.              Не встретив на своём пути серьёзной защиты, природная склонность Гермионы к легилименции вспыхнула с новой силой, желая наконец размяться. Это ощущалось так, будто ты отпускаешь на волю лошадь, которая давно рвалась вскачь, — её сознание перелетало через барьеры и мчалось по новым пастбищам. Защиты Люциуса рассыпались, как мел, под натиском её яростной атаки, в то время как она вгрызалась в его воспоминания с обжигающей точностью.              Что за демонстрация высокомерия — настаивать, чтобы она смотрела, как он убивает её. Даже не допуская мысли, что у кого-то столь заурядного, как она, может быть такое оружие в арсенале.              Не имея чёткой цели, Гермиона увидела мелькающие образы: уныло-серая тюремная камера, роскошный кабинет, отделанный тёмным деревом, поместье, гордо возвышающееся в туманной английской сельской местности. Этот разум нисколько не походил на безумный адский пейзаж Пэнси, где правили эмоции. Нет, эмоциональное восприятие Люциуса было таким же холодным и контролируемым, как и его поведение.              Главным чувством в его воспоминаниях был очень специфический вид гнева. Люциус был в ярости, поняла Гермиона, потому что в последнее время он не получал того, что, как он считал, причиталось ему по праву: полного и абсолютного контроля. Воспоминания, в которых мелькали проблески человечности — окрашенные эмоциями вроде страха или неуверенности, — подавлялись упрямым убеждением, что он слишком могущественен, чтобы бояться, и слишком влиятелен, чтобы сомневаться. Это был чудовищный, тиранический образ мышления.              Патриарх Малфоев слабо сопротивлялся её магии, пытаясь увернуться от вторжения, и Гермиона инстинктивно усилила натиск легилименции, вышвырнув его из его собственного разума в бессознательное, в пучину небытия.              Она заключила его там, пока сама входила в его самые сокровенные воспоминания: сцена, где Нарцисса, дрожа, стоит перед зеркалом и расчёсывает волосы обычной щёткой, не используя палочку. Воспоминание было пропитано тоской Люциуса по жене, которая отчаянно боролась с его отвращением к её непослушной магии и ужасом от того, что леди поместья Малфоев практически превратилась в сквиба.              Воспоминание сменилось: они оказались в роскошном холле, отделанном холодным мрамором и позолоченными рамами. Люциус Малфой возвышался над детской версией Драко, на лице которого виднелись следы высохших слёз.              Я не воспитаю слабого наследника, — тихо, но настойчиво заявил более молодой и красивый Люциус лет двадцати с небольшим. Он взмахнул палочкой, и струйка зелёного света ударила в дёргавшуюся птицу, которая лежала на мраморном полу между ними.              Гермиону захлестнуло возмущение — на этот раз её собственное, — при виде светловолосого мальчика, стоявшего на коленях перед отцом и силой сдерживавшего порыв вмешаться, пока птица умирала.              Посмотрите, что он сделал с собственным сыном, — подумала Гермиона, и ей ни капли не было жаль, когда она столкнула его сознание в пропасть и утопила во тьме. Он заслуживал худшего, чем просто страдания, за то, что сделал с Драко. Его уделом должно было стать ничто.              Могла ли она навсегда заточить Люциуса там? Оставить его эго погружённым в пучину, а глаза закатившимися, словно после поцелуя дементора. Она попыталась силой затолкнуть его сознание глубже, пиная его дальше в бездну…              — Гермиона! — знакомый голос помешал её усилиям, дезориентировав её. Она чувствовала себя будто под водой, слышала всё мутно и приглушённо. — Держись!              Она почувствовала прикосновение к своему телу: чья-то рука обхватила её запястье и потащила на поверхность. От этого прикосновения её легилименция дрогнула, и она была вырвана на свободу.              Воздух был влажным и тяжёлым, пропахшим сырой землёй и гниющими листьями. Она судорожно вздохнула, ошеломлённая внезапным возвращением на территорию замка. Рон отчаянно тряс её за плечо, а на его веснушчатом лице застыл ужас. За его спиной вспыхнули звезды, ослепляя её.              В затуманенном зрении она лишь смутно уловила движение — Люциус Малфой очнулся и, не поднимаясь с земли, уже пытался атаковать.              — Сзади… — попыталась она предупредить, но с её губ не сорвалось ни слова.              Люциус без палочки метнул в Рона Режущее заклинание, едва не перерезав ему горло. Оно просвистело мимо его лица, задев Гермиону за предплечье и пропитав рукав кровью.              Останется шрам, — отрешённо подумала Гермиона, всё ещё словно наблюдая за собой со стороны. Рон развернулся к своему обидчику, который с трудом поднимался, и плюнул ему прямо в лицо.              — Держи, паршивый старый хрыч, — сказал Рон и нанёс Люциусу Малфою резкий пинок по голове, отправив волшебника в глубокий нокаут, после чего вернулся к ней.              Рон опустился перед ней на колени, протянул руки и принялся искать повреждения. Заметив рану, он отпустил её лицо, чтобы остановить кровотечение рукавом.       — Что этот ублюдок с тобой сделал? Ты просто билась в конвульсиях на полу, и я подумал… — его голос оборвался, а лицо было пепельно-бледным от волнения.              — Кру… — попыталась она объяснить, но её прервал болезненный кашель, и она лишь хрипло ловила воздух, пока рёбра не заныли, умоляя о передышке. — Всё в порядке, — наконец с хрипом выдохнула она. — Я в порядке.              С помощью Рона она с трудом встала на колени. Вокруг них всё ещё кипела битва, но она заметила новые фигуры, которые принимали бой вместо её израненных, измождённых друзей. Прибыл Орден, с облегчением поняла Гермиона, и её плечи расслабились.              Она пошатнулась, поднимаясь на ноги, и тяжело опёрлась на Рона, который крепко прижал её к себе, полуразвернувшись, чтобы прикрыть от возможных угроз. Он выглядел ужасно потрясённым, словно пока она рылась в сознании Люциуса Малфоя, случилось нечто ужасное.              — Что такое? — спросила она, тотчас почувствовав горький привкус страха на языке. — Что случилось?              — Несколько из них прорвали нашу оборону, пока не подоспел Орден, и проникли в замок, — с беспокойством сообщил Рон, кивнув вверх. — А потом появилось это.              Гермиона подняла глаза. Небо над Хогвартсом было залито жутким зелёным светом. Тёмная Метка пульсировала, словно в неё была вложена собственная жизненная сила; змея извивалась, вплетаясь в череп, парящий над стенами замка. Это была более крупная и живая версия Метки, чем та, которую она помогла удалить с руки Драко; теперь она поняла, какой ужас вселяла она в сердца сражавшихся в первой войне. Зияющий череп — символ смерти. Змея — напоминание о её предвестнике.              — Обычно они помечают так дома, где кого-то убили… — Рон замолчал, остановившись, когда Гермиона бросила на него мрачный понимающий взгляд; Малфой наложил Метку на её дом в тот роковой августовский вечер как часть их прикрытия. — Мы не знаем, кого.              — Дамблдора, — выдавила Гермиона, её гортань всё ещё плохо слушалась. — Они пытаются убить… Дамблдора.              — Но Дамблдор с Гарри, — прохрипел Рон, его лицо побелело от страха. — Я думал, они сегодня ушли с территории замка, я думал…              Из гущи боя донёсся животный рёв, тут же перенаправивший их внимание. Гермиона едва успела заметить вспышку рыжих волос, когда высокая фигура в кожаной куртке рухнула наземь, и над поверженной добычей выросла массивная тень Фенрира Сивого.              Полнолуния не было, и всё же Сивый держал свою палочку спрятанной, по-видимому, предпочитая расправляться со своими жертвами волчьим способом: когтями и зубами. С победным рыком он впился в распростёртое тело Билла Уизли, и кровь, хлынувшая от удара, забрызгала траву.              — Билл! — отчаянно закричал Рон и, вырвавшись вперёд, помчался через лужайку. Конечности Гермионы, всё ещё дрожавшие после Круциатуса, подкашивались, как у оленёнка, когда она попыталась бежать за ним. Рон слишком далеко, осознала Гермиона, глядя на его отчаянные попытки прорваться к брату. Он не успеет.              Те, кто находился ближе к месту нападения, попытались отогнать Сивого, но их заклинания отскакивали от его потрёпанного пальто, словно оно было неуязвимым. В её сознании золотой голос молчал, не предлагая никакого решения. Сивый собирался разорвать старшего Уизли в клочья, и никто не мог его спасти.              Сивый поднял к губам руку, с которой капала кровь Билла, и слизнул алый след с запястья. Испустив низкий гортанный рык, почти вой, он приготовился нанести смертельный удар.              Но вдруг его налитые кровью глаза расширились, и он резко остановился, словно учуяв нечто тревожное.              Раздался ужасный треск, и внезапно хлынул алый гейзер — голова Сивого отделилась от шеи и упала на траву рядом с его потенциальной жертвой, а на изуродованном лице навеки застыло недоумённое выражение.              Гермиона затаила дыхание, наблюдая, как обезглавленное тело оборотня рухнуло сначала на колени, а затем навзничь, открывая стоявшую за ним стройную фигуру в испачканной мантии.              Это была Флёр Делакур, её прекрасное лицо было забрызгано кровью. Её палочка была занесена так, как держат меч.              Позади неё развернулись огромные крылья, покрытые перьями, обрамляя эту сцену, словно кошмар из Священного Писания — серафим, низвергающий демона. Флёр, вся в крови, возвышалась над скрюченной фигурой Билла, подобно валькирии. Она была так ослепительно прекрасна и в то же время ужасна, что у Гермионы перехватило дыхание от этого великолепия.              — Он мой, — прорычала Флёр, и её голос, усиленный эхом, был наполнен магией столь древней, что у Гермионы по спине пробежала дрожь.              Гермиона была не единственной, кто ахнул, остолбенев от этого зрелища. Рон замер на полпути, пробиваясь к брату; проклятия не попали в цель; Пожиратели Смерти вскрикнули от шока при виде отсечённой головы Фенрира, катящейся по помятой траве.              — Убейте полукровку! — пронзительно крикнула Беллатриса Лестрейндж, отдавая генеральский приказ из центра своей ожесточённой схватки с Джинни и Тонкс, и это вновь встряхнуло остальных, заставив действовать.              Но волна свежих бойцов Ордена воспользовалась временным замешательством, чтобы создать организованную линию обороны. Это были не школьники — это были закалённые бойцы и авроры, и, как выяснилось, четверть-вейла, которую фатально недооценили.              Оставшиеся Пожиратели Смерти, почуяв возможное поражение, начали отступать к Гремучей иве под натиском объединённых сил Ордена и Отряда Дамблдора. Гермиона уже готовилась присоединиться к решающей атаке, как вдруг почувствовала внутренний импульс посмотреть вверх — тот самый, что Феликс посылал ей всю ночь.              Гермиона мельком уловила движение вверху и инстинктивно подняла свою зажжённую палочку. Света оказалось достаточно, чтобы разглядеть фигуру, сорвавшуюся с парапета Астрономической башни и стремительно падающую вниз. Она окинула взглядом окружение — больше никто не видел, все были поглощены последними стычками или погоней за отступающими Пожирателями.              Беги, — настаивал голос в её голове, и раз уж он её до сих пор не подводил, она рванула прочь от битвы, обежала внешние стены замка и достигла места падения.              Время остановилось, когда она приблизилась к упавшей фигуре: она всё поняла, едва разглядев бархатные мантии, хотя её разум твердил, что это не так, что это не может быть тело Альбуса Дамблдора. Нотт не мог преуспеть, не мог убить величайшего волшебника её времени.              Сдерживая рыдания, Гермиона перевернула тело на спину, и взору открылись очки-полумесяцы, стёкла которых разбились при падении. Понимая, что это бесполезно, она всё же прижала два дрожащих пальца к горлу директора, вспомнив давно забытые уроки первой помощи.              Пульса не было.              Что делать дальше? Никто не мог выжить после такого падения, — мягко сказал ей голос, и впервые за эту ночь она отогнала его. Непрямой массаж сердца? Она начала считать, выполняя его, глаза затуманились от слёз и шока, вызвавшего отстранённость: если Дамблдор мёртв, значит ли это, что Гарри…? Она не могла позволить себе даже задуматься об этом.              Руки Гермионы яростно дрожали, когда она делала массаж, — и от страха, и от последствий Круциатуса. Она почувствовала тот самый момент, когда действие зелья жидкой удачи закончилось; мгновение, когда оно рассеялось в её сознании, и она наконец ощутила, насколько сильно повреждено её тело — куда сильнее, чем она осознавала в гуще боя.              На тридцатом нажатии её прервали.              — Директор мёртв, — произнёс Северус Снейп, нависая над ней, и тон его был ледяным. — Уйди с дороги, девочка.              Гермиона повернула голову через плечо почти в оцепенении. Снейп по-прежнему рычал, чтобы она убралась с дороги, а его лицо исказилось от нетерпения. Позади Снейпа она увидела три фигуры, стремительно приближавшиеся к ним. Первым был стройный темноволосый парень, за ним по пятам следовал другой юноша, выкрикивавший обвинения знакомым голосом, который ассоциировался у неё с потрескиванием огня в общей гостиной и запахом полироли для мётел.              — Убийца! — это Гарри, с болью в сердце осознала Гермиона, бесконечно радуясь, что он жив и участвует в преследовании. Чуть поодаль промелькнула вспышка серебристо-белых волос, замыкая погоню.              — Я сказал, уйди с дороги, — Снейп, достигший предела своего терпения, резким взмахом палочки отбросил Гермиону от тела Дамблдора.              Она болезненно приземлилась на бок, и хотя основную тяжесть удара приняло на себя плечо, отбитые рёбра отозвались такой дикой болью, что у неё перехватило дыхание. Пытаясь судорожно глотнуть воздух, она увидела Снейпа. Он спиной к Гермионе лихорадочно обыскивал мантию директора, пока не спрятал что-то в карман, — ей не удалось разглядеть, что именно.              — Ты убил его! — Гарри кричал уже совсем близко, почти догнав их. Он швырнул заклинание в сторону того стройного темноволосого юноши, за которым гнался, и которого она теперь узнала — это был Теодор Нотт. — Он предложил тебе помощь, а ты хладнокровно убил его!              — Отъебись, Поттер! — прошипел Нотт, посылая ответное проклятие через плечо, пока они сближались. Он был бледен как полотно, и на его лице читалось безумие, которое, Гермиона знала, было смертельно опасным. Это был Теодор Нотт в своей самой опасной ипостаси: медведь, лапа которого застряла в капкане. — Давай посмотрим, как тебе понравится оказаться по ту сторону! Сектумсемп…              Прежде чем Гермиона успела выкрикнуть предупреждение, Снейп вмешался, и из его палочки возник невербальный сверкающий щит.              — Поттер принадлежит Тёмному Лорду, — прошипел Снейп в сторону Нотта, с лёгкостью отражая сыплющиеся на того проклятия Гарри. — Опусти палочку, глупый мальчишка.              Гарри обрушил всю свою ненависть на профессора, и это затмило для него всех остальных вокруг. Не было никого, кого бы Гарри ненавидел сильнее, чем Снейпа — даже Драко, — и теперь у него появилась ещё одна причина для этой яростной неприязни, причина, которая подтверждала многолетние подозрения.              — Ты предатель! — взревел Гарри, обратив свою ярость на Снейпа и удвоив поток заклинаний, на этот раз против невозмутимого бывшего мастера зелий. — Он тебе доверял! Ты помог Нотту, ты стоял и ничего не делал…              Взмахом палочки Снейп оглушил Гарри, и его обвинения разом оборвались.              — Теодор, твоя работа здесь закончена, — рявкнул Снейп. — Уходи.              Светловолосый силуэт — Малфой, её Малфой, а не его кровожадный отец — наконец добрался до неё, заслонив обзор, когда он опустился на колени в траву, его руки лихорадочно скользили по её шее и рёбрам. Он издал тихий всхлип отчаяния, осторожно дотронувшись до её плеча, которое, скорее всего, было вывихнуто.              — Чёрт, — пробормотал Драко, когда она вскрикнула от боли. Его волосы были испачканы грязью и кровью. Она надеялась, что не его. — Твоя магия взывала ко мне, Грейнджер. Не двигайся, хорошо?              Малфой направил палочку прямо на её грудь. Краем глаза она видела, как Снейп наблюдает за ними с тем нечитаемым, затравленным выражением лица.              — Драко, пойдём, — окликнул Нотт, и Малфой дёрнулся от раздражения, но не отвёл от неё взгляда. — Оставь её. Мы оба знаем, что ты не сможешь довести это до конца, а ему плевать, убьёшь ли ты какую-то грязнокровку, особенно когда мы расскажем ему о… — он кивнул в сторону тела Дамблдора, не глядя на него, будто не в силах вынести вид директора, даже мёртвого.              Гермиона, пытаясь уловить свои затуманенные мысли, постепенно обретающие форму, наконец сообразила: Нотт думал, что Драко пытается — и, судя по всему, не может — прикончить её. Он полагал, что в эту ночь они оба должны были выполнить волю Тёмного Лорда: Теодор сделал свой выбор, убил по приказу и ожидал, что Малфой попытается поступить так же. Переступить черту, за которой нет возврата, принять свою судьбу и преклонить колени перед Волан-де-Мортом.              Драко и правда выглядел безупречно для этой роли: взгляд дикий, отчаяние на лице, палочка направлена ей в грудь. Это было так убедительно, что даже у неё на мгновение закрались сомнения в его намерениях, и в сердце шевельнулся холодок неуверенности.              Ты могла бы сказать мне перерезать себе горло, и я бы сделал это, — произнёс Драко перед тем, как поцеловать её всего несколько часов назад. — Слишком поздно допускать даже возможность выбора.              — Драко? — переспросил Нотт, и в его голосе прозвучала нотка неуверенности.       Они играли в опасную игру; если Теодор Нотт усомнится в преданности своего друга в присутствии Волан-де-Морта, одной мысли об этом будет достаточно, чтобы убить Малфоя, и Гермиона не могла этого допустить.              — Иди, — прошептала она так тихо, как только могла, молясь, чтобы Нотт не разобрал её слов.              В ответ он лишь недовольно фыркнул. Казалось, он её не слышит — будто прежнего рационального Драко больше не существовало, а его тело было во власти странного инстинкта, что сжал весь его мир до одной лишь точки: до неё.              — Нет, — прошипел Малфой и, не глядя, послал через плечо в сторону Нотта противное на вид кислотное заклятье, даже не удостоив взглядом свою цель. — Я никуда не пойду.              Тео взвизгнул, увернулся от проклятия и лишь на мгновение встретился с Малфоем взглядом, в котором читалось предательство, когда Снейп вмешался, схватив Нотта за загривок, как непослушную дворнягу, и тот вздрогнул, словно готовясь к удару по лицу. Как будто такие наказания были для него чем-то привычным.              Снейп бросил на своего крестника красноречивый взгляд, тот ответил тем же — и между ними состоялся безмолвный разговор.              Ты оставишь её? — словно спросил Снейп, его тёмная бровь едва заметно приподнялась.              Нет, — читалось на лице Драко, отчаянном и диком. — Я не могу.              — Какого чёрта задумал Малфой? — Нотт обратился к Снейпу, с недоумением окидывая взглядом происходящее, будто наблюдая, как рушатся сами основы мироздания. — Тёмный Лорд…              — Куда полезнее было бы тебе позаботиться о собственной участи, Теодор, — бросил Снейп Нотту, чьи протесты прекратились после этого холодного замечания. — Если ты останешься на территории школы, тебя схватят и без раздумий бросят в Азкабан. Думаешь, они смилуются над тобой? Нет.              — Но он забрал мою палочку! — прошипел Нотт.              — Я сказал, оставь его, — настоял Снейп и грубо толкнул Нотта по направлению к Гремучей иве. Бросив последний взгляд украдкой, Нотт рванул с места, а Снейп последовал за ним по пятам.              Драко даже не дёрнулся в их сторону, всё ещё полностью сосредоточенный на том, чтобы держать её за запястье и считать удары сердца. Он вёл себя глупо, оставаясь здесь. (Она не думала, что выдержит, если он уйдёт.)              Что скажут остальные, если увидят их вместе? Как они смогут объяснить это и её стороне, и его?              — Я никуда не уйду, — твёрдо сказал он, будто прочёл её мысли. — Чёрт возьми, я не понимаю, как ты ещё не отключилась.              Его руки были в крови. Почему его руки были в крови?              — Драко, тебя не должны здесь видеть со мной, — по мере того как адреналин отступал, она ощущала, как глухой ропот её ран перерастает в оглушительный рёв. — Орден не… Если ты не уйдёшь с ними, Волан-де-Морт…              — Заткнись и не двигайся, — оборвал её Драко, накладывая на неё заклинание, от которого он сам выругался сквозь зубы.              Его голос странно на неё действовал. Ей хотелось кутаться в него, как в тёплую шаль.              — Ты ранен? — прошептала она, взгляд её терял фокус. Он щёлкнул пальцами у неё перед лицом, пытаясь удержать её внимание.              — Ранен ли я? Нет, сегодня мне чертовски повезло, — он горько покачал головой, и светлые пряди выбились из волос, прилипших ко лбу, покрытому потом. — Я чувствовал это, Гермиона. Было так ужасно, я думал, что ты, чёрт возьми, умерла.              Он изучал диагностическое заклинание, парившее над ней, — яростный, встревоженный, покрытый грязью. Прекрасный.              Всё накатило на неё разом: Круциатус, падение, травмы, кровь. Она изо всех сил пыталась не терять сознание, желая оставаться под его руками, под сенью его магии.              Было бы не так уж страшно умереть здесь, вот так, подумала она. Были способы и похуже, чем с его тёплой рукой, властно сжимающей её запястье. Считающей удары её сердца.              Затем вспыхнул красный свет, и пальцы Драко разжались. Кто-то снова и снова кричал её имя, полный беспокойства, но края её зрения заливала белизна, и она была уже слишком далеко, чтобы ответить.