Дымовые сигналы / Smoke signals

      Гермиона открыла глаза, и мир предстал перед ней размытым и приглушённым. Она почти не чувствовала своего тела, лишь отдалённую вибрацию, будто оно парило где-то вне досягаемости. Последнее, что она помнила, — это бесформенную фигуру Дамблдора и лицо Малфоя над собой, испачканное кровью и полное отчаяния.              Она не знала, кто уложил её на накрахмаленную белую койку и почему на прикроватном столике стояли кувшин с водой, зловещий пузырёк с «Костеростом» и маленький янтарный флакон, который она узнала — это был «Чудодейственный Медеор Мерлина». По крайней мере, это объясняло, почему её мысли окутывал притупляющий боль туман.              Больничное крыло пропахло потом, солью и ржавчиной — аромат битвы витал в воздухе, как дурной сон. Ранний утренний свет пробивался сквозь витражные окна, рассылая по стенам блики зари. Зал жил звуками и движением: раненых перевязывали на койках, пока члены Ордена стояли в карауле или спешили отдать отчёт Грюму, устроившему в углу лазарета импровизированный штаб.              Напротив Гермионы всё семейство Уизли столпилось у кровати Билла. Флёр спала, защитным — и почти неприличным — образом обвив бессознательное тело своего жениха; её пернатые крылья исчезли. Миссис Уизли уткнулась лицом в плечо мужа; Рон неугомонно шагал взад-вперёд, его рука была на перевязи; Джинни, слегка потрёпанная, но в целом невредимая, сидела на полу у кровати, склонив голову на колени, а Гарри обнимал её сгорбленную фигуру. Перси и близнецы толпились рядом, всё ещё в пижамах, — они явно прибыли в замок через камин посреди ночи.              Все они были там, окружив старшего Уизли, и выглядели измотанными от переживаний за него. Их любовь и забота были так осязаемы, что она буквально видела их парящими в воздухе, словно частички пыли.              Увиденное вызвало у неё ужасное чувство, словно из её пронзённого сердца хлынула горячая черная смола. Не было никого, кто бы дежурил у её постели, не было семьи, что рыдала бы над её койкой. Некому было поднести ей ложку бульона или беспокоиться о её температуре. Даже Гарри и Рон не были по-настоящему её; Рон ставил свою семью выше всего, а Гарри, который никогда не знал настоящей семьи, принадлежал Уизли так, как не принадлежала она.              Гермиона сама отослала своих родителей, вырвав себя из их памяти без колебаний. Она была источником собственной боли; возможно, она заслужила одиночество после того, что совершила. Возможно, одиночество было подходящим наказанием. Так она не сможет причинить боль никому другому, кого любит. По крайней мере, у неё больше никого не отнимут.              Внезапно оглушительный удар сотряс Больничное крыло — дубовые двери с силой врезались в неподвластные времени стены замка. Раздались испуганные вскрики, и в воздухе в едином порыве зашуршали одежды тех, кто вскинул свои палочки.              — Где она? — прошипел Драко Малфой, с палочкой в руке врываясь в палату со всей грацией сокрушительного тарана. Он стоял в дверном проёме — высокий, угрожающий, а под его кожей ощутимо пульсировала неукротимая сила летней грозы.              О Господи, — подумала Гермиона. По крайней мере, это давало ответ на один из её вопросов.              Вместо привычной наигранной холодности, Драко в дверях выглядел дико и растрёпанно. На его воротнике не хватало пуговиц, а кашемировый свитер был порван в нескольких местах. Его волосы были в крови из-за того, что он в панике запускал окровавленные пальцы в свою шевелюру.       По причинам, в которые она не желала погружаться, этот его облик нравился ей больше, чем привычная ухоженная благопристойность. Часть её шептала, что если он ей нравится растрёпанным и отчаявшимся, то ей понравилось бы ещё больше, если бы причиной этому была она. Нежеланную мысль она твёрдо списала на обезболивающее.              Разве ему не следовало бежать с Ноттом и Снейпом? Не было ли разумнее залечь на дно среди Пожирателей Смерти, пока он не найдёт способ вытащить мать, вместо того чтобы преподносить себя на блюдечке Ордену Феникса?              И чего именно он надеялся добиться, угрожая палочкой их руководству, кроме как покончить с собой?              — Кажется, я сказал тебе запереть его, — прорычал Грюм на Тонкс, перенося вес на протез, но не опуская палочку, наведённую прямо в точку между глаз Драко.              — Я так и сделала! — настаивала Тонкс. Её короткая стрижка от досады стала неестественного радужно-чёрного цвета разлитого бензина.              — Тогда почему, во имя дряблых яиц Мерлина, ты оставила ему его палочку?              — Я не идиотка, Грозный Глаз, — возразила Тонкс, презрительно скривив губу. — Конечно, я забрала его палочку. Лично заперла его в кабинете Мадам Помфри, действовала строго по протоколу. Понятия не имею, как этот мелкий хмырь умудрился выбраться.              — Мелкий хмырь может говорить за себя сам, — протянул Малфой, нарочито чётко выговаривая слова. — Знаете, существует такая умная штука, как надлежащая правовая процедура, которая не позволяет запирать в кабинетах свидетелей преступлений по воле психопатов. Полагаю, вы с ней не знакомы? Возможно, наш семейный адвокат должен просветить вас относительно её тонкостей.              Он самодовольно усмехнулся прямо в лицо Грюма, казалось, его ничуть не беспокоили палочки, нацеленные на него.              — Высокомерный мелкий хмырь, — поправил себя Грюм.              Гермиона приготовилась; стандартной реакцией Драко на противостояние была смесь угроз и оскорблений, и она не могла понять, какие из его угроз были лишь позёрством, а какие — реальным обещанием. Что-то подсказывало ей, что он знал об этом и использовал это, получая острые ощущения от того, что его недооценивают. Жестокое удовлетворение от того, что его предупреждения сбываются.              — Драко, давай обсудим это спокойно, — предложил Люпин смягчённым тоном, который он часто использовал в роли профессора, явно пытаясь быть «добрым полицейским» или, по крайней мере, здравомыслящим взрослым в комнате. — Кого ты ищешь? Может, мы сможем…              Малфой не слушал; он смотрел сквозь Люпина, словно тот был под мантией-невидимкой, сосредоточенный на своей цели. Острым взглядом он пробежался по рядам коек, на которых лежали Невилл с сотрясением и изуродованный Билл, пока не нашёл то, что искал: её.              Дыхание Гермионы прервалось, когда он встретился с её застекленевшим взглядом. Внезапная нехватка кислорода на мгновение вызвала тревожные вспышки у диагностического заклинания, парившего над её головой и отслеживающего её жизненные показатели.              Она попыталась произнести его имя, её губы беззвучно сложились вокруг двух резких слогов, но звука не последовало. При этом по его лицу пронеслась череда не поддающихся определению эмоций, а цвет его радужки сменился со сланцево-серого на угольно-чёрный. Его взгляд метнулся к диагностическому заклинанию, излучая сдерживаемую ярость, которая казалась куда более зловещей, чем если бы он кричал и проклинал всех на свете.              Несколько наблюдателей издали тихие возгласы испуга, когда его тело дёрнулось в её сторону, словно пытаясь напомнить ему о своём желании.              — Если я не окажусь на расстоянии вытянутой руки от Грейнджер в следующую же, блять, минуту, — пригрозил Малфой, и в его тоне не оставалось места для возражений, — вам придётся соскребать с половиц то, что останется от любого, кто встанет у меня на пути.              Все присутствующие в зале дружно вздрогнули от шока; очевидно, никто не ожидал от него таких слов. Несколько Уизли смотрели на Драко так, будто у него прямо на глазах выросли рога, и он объявил себя Сатаной. Брови Тонкс взметнулись так высоко, что побелели от изумления. Даже Люпин сжал губы в немом ужасе. Все они смотрели на неё в поисках ответов, но у неё их не было; то, что осталось от здравомыслия Гермионы, вопило, что Малфой не в своём уме, ведь даже его присутствие в одной комнате с ней и Орденом ставило его под немыслимую угрозу. И всё же он стоял здесь и угрожал людям во имя неё — на глазах у всех Уизли, Гарри и Господа Бога.              Взгляды забегали от Малфоя к ней и обратно, и она почувствовала, как краснеет под этим пристальным вниманием — потому что, честно говоря, как она должна была это объяснять? — а Малфой в ответ одарил её бритвенно-острой усмешкой, словно какая-то безумная часть его была довольна, что он публично заявляет на неё права.              Он был таким идиотом.              — Хотел бы я на это посмотреть, сынок, — хмыкнул Грюм, его магический глаз бешено вращался от волнения. — Я только и жду повода, чтобы засунуть тебя в старую камеру твоего папаши. Ты не посмеешь тронуть никого в этой комнате, пока я стою на ногах.              — Я не собираюсь причинять ей вред, дряхлый старый кретин, — с презрением бросил Малфой, закатывая глаза так, что становилось ясно: он считает всех присутствующих полными тупицами. — Что это был бы за план? Вломиться сюда без единого подкрепления и во всё горло кричать о своих намерениях? Я не Поттер, в конце концов.              После этих слов в комнате поднялся небольшой переполох: Гарри подскочил и бросился на Малфоя, Рон неотрывно следовал за ним. Грюм рявкнул, чтобы они оставались на месте, и Фред схватил Рона, который яростно извивался, пытаясь вырваться, в то время как Джордж удержал Гарри за подмышки.              — Отпусти, — задыхаясь, сказал Гарри, пытаясь вырваться из захвата Джорджа. — Он это заслужил.              — Не могу, приятель, — с заметной долей сочувствия цокнул языком Джордж. — Приказ есть приказ.              — С каких это пор вы двое начали выполнять приказы? — горячо возмутился Рон.              — С тех пор, как их отдаёт Грюм, — ехидно ответил Фред. — Видишь ли, у меня есть странная маленькая слабость — желание, чтобы мои яйца оставались прикреплены к телу.              Их удержали, но это не заставило Гарри замолчать. Не так давно он видел, как кумир его детства был жестоко убит другим слизеринцем, и теперь он просто горел желанием вступить в драку.              — Что, убить Дамблдора тебе было мало? — выпалил Гарри, и его раскрасневшееся лицо ясно выдавало, что он быстро теряет самообладание.              — Я никого не убивал, — лениво протянул Драко, и его ледяное спокойствие заставило Гарри побагроветь ещё сильнее. — Хотя ты, конечно, заставляешь меня задуматься.              — Ты весь год строил козни против Гермионы, — продолжил Гарри в ярости. — Ходил по пятам, морочил ей голову. Может, тебе и удалось втереть ей какую-то чушь о своём искуплении, но я-то знаю, кто ты на самом деле. Я видел, как ты бездействовал, пока твой дружок Нотт убивал Дамблдора. Ты всего лишь трусливый Пожиратель Смерти, Малфой, копия своего отца.              — Ты совсем охренел, если думаешь, что подойдёшь к ней хоть за милю, ёбаный хорёк, — вставил Рон, вырвавшись из захвата близнецов. — Мы тебе не позволим.              На лице Рона застыла привычная ненависть, пока он громко озвучивал мысли всех присутствующих в больничном крыле. То, что миссис Уизли немедленно не отчитала его за лексику, говорило Гермионе о степени её шока.              Взгляд Малфоя сузился — то ли от слов Рона, то ли под тяжестью всеобщего внимания, — а его свободная рука сжалась в кулак, ясно давая понять, что до того момента, как он что-нибудь разобьёт, осталось секунд тридцать.              — А вот свежая идея — почему бы вам не спросить её саму? Грейнджер может постоять за себя без палочки и со связанными за спиной руками, и я сильно сомневаюсь, что ей требуются двое болванов в роли самых бесполезных телохранителей в мире, — Малфой, судя по всему, не в силах был перестать их дразнить; он слишком привык играть со своей едой. — Ну же. Спросите её, хочет ли она со мной говорить.              Гарри, который с самого момента исцеления относился к её контактам с Малфоем с подозрением, повернулся к ней. Его глаза умоляли опровергнуть слова слизернинца, выругаться, применить заклятье и выгнать его, как полагалось. Ведь все знали, что она ненавидела Драко Малфоя с безудержной страстью, и её нынешняя несвойственная реакция лишь подливала масла в огонь, накаляя и без того невыносимую атмосферу в палате.              Стратегически верным решением было бы сыграть на этом предположении — язвить друг другу, пока один из них не перейдёт границы жестокости, а затем разойтись по углам в плохом настроении. Они проделывали это сотни раз. Но в тот момент, убаюканная болеутоляющим зельем, она была слишком измотана, чтобы устраивать их обычное представление.              — Всё в порядке, — хрипло произнесла Гермиона; её горло всё ещё болело после того, как Люциус на него надавил. Она с трудом приподнялась на локтях, и взгляд Малфоя стал острее, когда он заметил её дискомфорт. — Дра… Малфой не… — она запнулась, — он безобиден. Правда.              — И тебе привет, Грейнджер. Ты выглядишь ужасно, — сказал Драко, прошагав через всю больничную палату к её кровати с видом кота, поймавшего канарейку. Несколько волшебных палочек оставались нацелены на него, готовые к малейшему проявлению дурных намерений, а кое-кто из наблюдателей тревожно ахнул, когда Малфой придвинул табурет к её кровати и уселся. — Кстати, я возмущён. Флоббер-черви безобидны. А я — опасен. Скажи им, какой я опасный, Грейнджер.              — Не думаю, что это благоразумно, — ответила Гермиона, бросив на него полный неодобрения взгляд. — Учитывая, что тебя отделяет от оглушающего заклятья всего одна мелкая провокация. Снова.              Он наклонился вперёд, положив предплечья на бёдра, и часть напряжения в его плечах ушла, стоило ему оказаться ближе к ней. Гермиона тоже это почувствовала: лёгкое расслабление в груди, когда беспорядочные всплески её магии, несомненно вызванные избытком адреналина, смягчились до ровного, устойчивого жжения. От него пахло хвоей, почвой и медью — одновременно землисто и резко.              — Хотел бы я посмотреть, как они попытаются, — в его глазах читалось предостережение — тот самый взгляд, который она уже видела в лесу, когда он ставил на место Пэнси, пользуясь своим авторитетом. Этот взгляд предупреждал: если надавить на него слишком сильно, он воспользуется возможностью сорвать зло за всё произошедшее этой ночью на ком угодно. Малфой и Гарри были похожи в этом до тошноты.              Её грудная клетка сжималась от беспокойства, а пурпурный шрам от заклятья Долохова болезненно пульсировал, раздражённый недавним контактом с тёмной магией. Это запустило цепную реакцию во всём теле: по позвоночнику вверх и вниз болезненными вспышками отозвались отголоски Круциатуса.              Она стиснула зубы, чтобы не закричать. Иррациональная часть её, отчаянно не желавшая, чтобы он видел её слабой, твердила, что никак нельзя устроить истерику с конвульсиями прямо у него на глазах. Она кусала внутреннюю сторону щеки, пока не почувствовала вкус крови. Руки Малфоя, лежавшие на коленях, сжались в кулаки, костяшки побелели.              — И почему ты с самого начала производишь впечатление человека, упрямого до глупости в вопросах обезболивающего? Ах, да: при всей твоей привлекательности, ты — упёртая и бестолковая гриффиндорка. Когда тебе последний раз давали зелье?              Он выразительно перевёл взгляд на склянку с обезболивающим, потирая место на своей собственной груди — точно там же, где у неё был шрам от Долохова, — словно прогоняя фантомную боль.              Её боль, осознала она, с мрачным любопытством наблюдая, как связь между ними материализуется так осязаемо. Когда она обратилась внутрь себя и попыталась уловить характерный проблеск света, связь тут же откликнулась. Хорошо, — пропела она, чувствуя облегчение от знакомости его магии. Безопасно. Боль слегка отступила, смягчившись до нудящей ломоты.              — Кто-нибудь, блять, объяснит, что тут творится? — голос Рона пронзил ту защитную оболочку, что Малфой выстроил вокруг них. Он смотрел на Гермиону, будто видел её впервые, его рыжие брови были гневно сведены.              К сожалению, именно так на неё смотрело большинство присутствующих — со смесью полнейшего шока и растущего подозрения. Она сжалась под тяжестью их взглядов, подавленная этим всеобщим вниманием; её охватила паника при мысли, что Драко ведёт себя с ней так открыто на глазах у стольких людей, после месяцев, когда они хранили свои отношения в глубочайшей тайне. Она чувствовала, как они делают унизительные выводы о том, почему Малфой вообще мог проявить интерес, а уж тем более участие, к умной, надёжной, магглорождённой Гермионе, которая должна была быть слишком рассудительной, чтобы купиться на столь очевидную ловушку.              — Я скажу тебе, что происходит, — прорычал Гарри, его очки съехали набок. — Малфой — Пожиратель Смерти, и он месяцами преследовал Гермиону. Выуживал информацию, — он многозначительно посмотрел туда, где Малфой склонился к ней. — Или что похуже.              Гарри повернулся к Гермионе, ярость в нём смешивалась с горьким разочарованием.              Он ничего не знает, напомнила она себе, пытаясь обуздать гнев. Он не знает о душевной боли, свидетелями которой они с Малфоем были друг для друга. Не знает, что они десятки раз спасали жизни друг другу. И уж точно не знает об истинной верности Драко.              Зато он знал об их поцелуе, что сейчас не играло им на руку вообще.              — Я никогда не думал, что именно ты поведёшься на это дерьмо, — слова Гарри были отравлены предательством. — Пару любезностей, немного внимания, и ты вдруг поверила, что он уже не тот засранец, что считает тебя ниже себя из-за твоей крови? Это… это жалко.              — Следи за своим языком, — прошипел Малфой, поднимаясь. Он расправил плечи, выпрямляясь в полный рост, на добрых четыре дюйма превышающий рост Гарри.              Рука Гарри дёрнулась к палочке; в глазах Драко вспыхнул дикий вызов, подначивая его.              — О, да ладно, — отрезала Гермиона, обращаясь к Драко. Её раздражало это мужское позёрство. — Словно ты сам не говорил мне куда худшего.              От её упрёка у Драко дёрнулась скула, и Гермиона на мгновение почувствовала сожаление.              Это было слишком — оправдываться перед друзьями, зная, что не может рассказать всей правды. Драко позаботился об этом, не так ли? Заставив её дать Непреложный обет, а теперь выборочно решая, чем ему делиться, и оставляя её разгребать последствия.              — Гарри, — вступила Джинни, выглядевшая измождённой. Она мягко протянула руку и коснулась его плеча, пытаясь успокоить. Взгляд рыжей скользнул в сторону Гермионы и Малфоя с усталым пониманием. — Не всё является частью заговора. Может, Малфой просто…              — Ты и половины не знаешь! — горячо перебил Гарри. — Он — манипулятивный мелкий ублюдок! Он явно хотел её запутать, поэтому этот подлец морочил ей голову, целовал её…              — Заткнись, Гарри! — с отчаянием в голосе воскликнула Гермиона, но было поздно. Его слова повисли в воздухе, взорвав и без того наэлектризованную атмосферу.              — ЧТО?! — взревел Рон, и Фред с Джорджем от неожиданности ослабили хватку; он рванулся вперёд со сжатым кулаком, но палочка в руке Драко уже была наготове.              Вблизи она разглядела, что это была не его изящная палочка из боярышника; эта была чуть светлее, с резьбой под старину у рукояти, которую она не успела разглядеть. Он выставил её между собой и Роном в качестве явной угрозы.              — Дай мне повод, Уизли, — прошипел он. — Я не привередлив.              Орден арестует его, если он начнёт дуэль. Его бросят в Азкабан без раздумий — потому что его фамилия Малфой, потому что он был свидетелем убийства Дамблдора, потому что войны ведутся именно так.              Что ещё хуже: Волан-де-Морт узнает об их связи, поймёт, почему ему не удалось убить её прошлым летом и снова в этом году, и всё это — её родители, ритуал, даже смерть Дамблдора — окажется напрасным.              Её сердце забилось чаще. Она потеряет и его тоже, и всё потому, что Гарри прав, она была глупа и эгоистична, она связалась с магией крови и…              — Ты её напрягаешь, — сказал Малфой, не глядя на мигающие диагностические чары. Его тон был низким и опасным. — Где медсестра?              Не получив ответа, он критически осмотрел парящую диаграмму и нахмурился, увидев результаты: — Почему оно показывает повреждение нервов?              — Спроси своего драгоценного отца, — прорычал Рон. — Сколько Круцио он успел в неё запустить, прежде чем я оттащил его от неё?              Малфой резко склонил к ней голову, вглядываясь в её лицо в поисках подтверждения. Как будто оно ему было нужно; она не сомневалась, что он чувствует ответ по её прерывистому дыханию и спазму в животе. Она не хотела рассказывать о случившемся с Люциусом именно так, не хотела сообщать ему, что это его собственный отец сделал с ней это. Драко говорил, что выбрал сторону Ордена, но как он мог выбрать их — её — вместо своего рода, своей плоти и крови? Она вспомнила то, что видела в памяти Люциуса: мальчик, замерший на мраморном полу с покорно склонённой головой, и мёртвая птица перед ним. Драко говорил, что сделал свой выбор, но выбор делать легче, когда над тобой не стоит отец, настаивающий, что в этом мире нет места милосердию.              Обречены, — прошептал знакомый голос сомнения в её сознании. Они с самого начала были обречены.              — Грейнджер? — выговорил Малфой, его голос звучал сдавленно. Он вцепился рукой в волосы, дёргая их у корней. Два слога её фамилии прозвучали как мольба об опровержении. Невысказанная просьба — скажи, что это неправда — повисла в воздухе между ними. Гермиона чуть заметно наклонила подбородок в знак подтверждения, это едва можно было назвать кивком.              В тот же миг все прикроватные кувшины с водой разом взорвались.              Она вскрикнула, и не она одна в палате отреагировала подобным образом: кто-то уронил зелье, и кислотно-зелёная жидкость растеклась по полу. Тонкс выругалась — громко и красочно. Перси подпрыгнул в воздух чуть ли не на фут. Неконтролируемая магия в их возрасте была редким явлением: признаком болезни или крайней потери самоконтроля. Окружённый осколками стекла, Малфой выглядел… «злым» — было не то слово. Подходящих слов просто не существовало.              — Всё в порядке, — тихо сказала она, подавив шок. Безопасно, — попыталась она передать через связь. Спокойно.              — Ничего здесь не в порядке, Грейнджер, — раздражённо бросил Малфой. — Не успокаивай меня, как успокаиваешь их, — он с отвращением кивнул в сторону Рона и Гарри. — Ради Мерлина, не тебе меня утешать, — в его тоне было столько ненависти, что Гермиона вздрогнула, не понимая, на кого она направлена.              — Малфой! — рявкнул Грюм, приближаясь по проходу между койками с угрожающим блеском в здоровом глазу и восстанавливая кувшины взмахом палочки. — Хватит. Ты с ней поговорил. А теперь ты идёшь со мной.              Грюм крепко опустил руку ему на плечо, и, что удивительно, Малфой не сопротивлялся, просто позволил увести себя от её постели. Он не оглянулся, даже не посмотрел через плечо, когда его уводили. Гермиона сделала вид, что ей не больно.       

      *

             Перед тем, как она снова увидела Малфоя, наступила ночь. Её основательно накачали и болеутоляющим зельем, и зельем Сна без сновидений, и она лишь раз ненадолго проснулась от приглушённой ссоры. Она моргнула, в растерянности оглядывая палату, которая стала куда более опустевшей, чем когда она задремала. Гарри и Рона нигде не было видно; Гермиона поблагодарила вселенную за это маленькое проявление милосердия, зная, что их следующий разговор будет граничить с допросом.              Она наблюдала тяжёлыми, слипающимися глазами за тем, как Флёр, уже очнувшаяся и выглядевшая крайне оскорблённой, шёпотом спорила с Молли.              — Всё, что я хочу сказать, дорогая, так это то, что Римус говорил нам: когда он очнётся, он будет другим. И я не хочу видеть его с разбитым сердцем, если это окажется для тебя слишком тяжело…              — Вы думаете, я брошу его, когда он нуждается во мне больше всего? Вы и понятия не имеете, на что я для него готова…              — Нет, — мягко прервала её Молли. — Я знаю. Ты спасла ему жизнь, и я никогда не смогу отплатить тебе за это, — она протянула руки, чтобы сжать ладони Флёр, и суровое выражение лица молодой волшебницы слегка дрогнуло. — Но мать всегда защищает своих детей, и я беспокоюсь…              — Я выбрала Билла, — сказала Флёр, её акцент становился заметнее, когда она волновалась. — Никакие шрамы не могут этого изменить. Он может превращаться раз в месяц, а я всё равно буду продолжать его любить, как мой дедушка любил мою бабушку, даже когда ваши человеческие законы запрещали это. Кроме того, — она усмехнулась, её розовые губы притягательно изогнулись. — Кто, как не невестка-вейла, лучше всего подойдёт вашему сыну-оборотню?              Гермиона улыбнулась, слушая, как Молли в знак примирения переводит тему на обручальные украшения. Вернулась мадам Помфри и ввела ей ещё одну дозу болеутоляющего зелья; его приторно-сладкий вкус остался на языке, когда её вновь поглотила тьма.              В следующий раз, когда она проснулась, солнце уже зашло. Остальные койки в больничном крыле были пусты и застелены свежевыстиранным бельём. У двери, предположительно охраняя вход, стояли двое. Один силуэт был стройным, почти эльфийским, с головой мышино-коричневых волос. Другой слегка сутулился, словно берёг старую травму. Тонкс и Люпин застыли в середине спора.              — Хватит нести чушь, Римус, — Тонкс яростно шипела, в её тоне бушевало негодование. — Ты использовал все отмазки на свете, кроме честного «ты мне не нужна». Ты казнишь себя за то, на что не можешь повлиять.              — Дора, умоляю, — ответил Люпин, потирая виски. — Я говорил тебе сотню раз. Я не могу дать тебе того, чего ты хочешь. Ты заслуживаешь кого-то получше меня.              — Ты не вправе выбирать, кого я заслуживаю. Я не одна из твоих учеников. Ты не можешь в одиночку решать, что для меня лучше.              — Я слишком стар, слишком беден, слишком травмирован…              — Ты не был слишком травмирован для того, чтобы трахнуть меня, — голос Тонкс стал острым, как лезвие. Цвет её волос вспыхнул, кончики стали алыми. — И не был слишком стар, не так ли?              Ох, — промелькнуло у Гермионы, и она пожалела, что уже в сознании. Римус и Тонкс были… Всё её тело вдруг стало горячим и колючим, а под кожей зажужжал дискомфорт. Тонкс была яркой, милой и смешной; Римус — серьёзным, суровым и закрытым. Она могла понять, почему её старого преподавателя Защиты можно было счесть привлекательным, если кому-то нравились седеющие и несчастные мужчины. Тонкс на его фоне казалась такой яркой, бьющей энергией через край.              Гермиона сочла, что она не в том положении, чтобы осуждать чужие странные союзы.              — Это, — после долгой паузы резко ответил Люпин, — было ошибкой.              — Чем угодно, лишь бы тебе было легче, — ответила Тонкс, её голос стал ледяным. — Но не жди, что я буду сидеть и томиться в ожидании следующего раза, когда ты хватишь пинту огненного виски и появишься у моей двери. Меня вполне устраивает возможность совершать свои ошибки в другом месте.              — Отлично, — злобно прорычал Люпин. — Трахай кого захочешь.              Гермиона, не в силах больше это слушать, разыграла пробуждение с показным зевком. Люпин и Тонкс виновато отпрянули друг от друга, словно вспомнив, что в комнате есть ещё кто-то.              — Гермиона! — с фальшивой, неубедительной бодростью окликнул её Люпин. — Я пойду, проверю… — слабо предложил он, уже находясь на полпути к двери.              — Так и сделай, — бросила ему вслед Тонкс, направляясь к кровати Гермионы. Её волосы вновь приобрели прежний мышиный цвет. Она выглядела ужасно грустной.              — Много услышала? — спросила Тонкс, наливая Гермионе воды. Та с благодарностью приняла стакан — рот был сухим и ватным — и залпом выпила.              — Что услышала? — переспросила Гермиона, и Тонкс ответила понимающей полуулыбкой.              — Давай заключим сделку, — предложила юная аврор. — Мы не будем говорить об этом, — она кивнула в сторону двери, куда исчез Люпин, — а я не стану спрашивать, почему белобрысое наказание околачивается у дверей, словно чёртов дементор, добрую половину вечера.              — Правда? — Гермиона резко поднялась, у неё потемнело в глазах от попытки занять вертикальное положение. — То есть… ты о Малфое?              — Нет, — Тонкс озорно ухмыльнулась, весело сморщив свой вздёрнутый носик. — Я про другого чопорного чистокровного отпрыска, до неприличия обеспокоенного твоей судьбой.              — Он… ждал там? — «меня» так и повисло в воздухе.              — Грюм его немного допросил. Он вышел живым, и это о многом говорит, — Тонкс подошла к двери, выглянула в коридор и вернулась к Гермионе. — У тебя есть около часа, пока Помфри не вернётся после передачи плана лечения Билла в Мунго. Она говорит, что не выпишет тебя до завтрашнего утра, так что даже не проси, — Тонкс подмигнула ей украдкой. — Но не волнуйся, эти больничные койки вмещают двоих.              Гермиона побагровела, а Тонкс в знак прощания шутливо ей отсалютовала и направилась к выходу.              — Тонкс, — окликнула её Гермиона, желая добавить: «Я понимаю, каково это — хотеть того, кого не следует», но болеутоляющее зелье всё ещё путало её мысли, а некоторые вещи лучше было оставить невысказанными. — Спасибо, — довольно бессвязно закончила она.              — Я буду прямо за дверью, — ответила Тонкс, накладывая Муффлиато с озорной ухмылкой. — Хорошо проведи время.              — Я не… — вздохнув, запротестовала Гермиона, закрывая лицо руками. Неужели все думают, что она с Малфоем занимается… тем, для чего требуются чары тишины?              Малфой появился спустя несколько секунд, преодолев расстояние до её кровати за дюжину длинных шагов. На нём была свежая одежда, а кожа была отмыта от запёкшейся крови. Его волосы всё ещё были слегка влажными после душа — странно интимное зрелище.              Она вгляделась в его лицо: выражение было спокойным и закрытым, а взгляд затуманен — верный признак того, что он использует окклюменцию. Он снова владел собой, больше не был озлобленным и нуждающимся, и это осознание встревожило её куда сильнее, чем она ожидала.              Гермиона сглотнула, не зная, с чего начать. Поблагодарить его за попытку исцелить её на территории школы? Отругать за то, что подверг их обоих опасности? Упрекнуть за его недавнее выступление? Или притянуть за воротник и придумать более творческие наказания?              — Как твои… — Малфой остановился в нескольких шагах от неё, сохраняя дистанцию, и указал сначала на её горло, потом на рёбра.              — Нормально, — она опустила глаза. Если она будет смотреть на него слишком долго, то покраснеет, накричит или, не дай бог, расплачется. — Лучше.              — Хорошо.              Похоже, они регрессировали до общения односложными репликами. Малфой забегал глазами по комнате, впервые, казалось, не зная, что сказать. Они никогда не оставались наедине так долго без язвительных замечаний, споров, ссор или…              Поцелуев, — непрошено подсказало ей сознание, в то время как её взгляд скользнул вверх и сосредоточился на его губах. Она мысленно приказала себе заткнуться; менее суток назад они стали свидетелями начала настоящей войны, а она думает о его губах? Нелепо.              — Ты мне задолжал объяснения, — наконец выдохнула Гермиона, в уме перебирая все вопросы, на которые ей нужны были ответы. Что Теодор Нотт сделал на астрономической башне? Как был замешан Снейп? Почему Драко остался, вместо того чтобы бежать с ними?              Малфой скривился, словно ожидал этого, и скрестил руки на груди в защитном жесте.              — Ну давай, выкладывай.              — Чья это палочка? — выпалила Гермиона, выбрав самый простой вопрос из своего арсенала. — Грюм сказал, что твою забрали.              — И это то, о чём ты хочешь спросить? — Малфой недоверчиво провёл рукой по челюсти. — Серьёзно?              — Если хочешь, у меня есть и другие вопросы, — парировала она. — Например, с чего это ты взял, что можешь безнаказанно провоцировать половину Ордена, врываясь сюда как умалишённый?              — Я обезоружил Нотта, — проигнорировав её выпад, ответил Малфой. В его глазах всё ещё читалась та же отстранённость: Гермионе хотелось толкать и дёргать его до тех пор, пока он не оживёт под её напором. — Это его.              — Он правда…? — окончание вопроса повисло в воздухе.              Малфой тяжело вздохнул, внезапно став выглядеть куда старше своих лет, и присел на самый край её кровати, соблюдая дистанцию между ними с гораздо большей осознанностью, чем прежде.              — Я говорил тебе, что Дамблдор умирал. С таким проклятием крови у него не было ни единого шанса, — он наклонил голову и кончиком языка провёл по зубам, обдумывая объяснение. — Он знал, что замышляет Нотт, знал, что Тёмный Лорд хочет его смерти. У него и Снейпа был план: Снейп должен был сделать это — убийство из милосердия, в сущности — и использовать смерть Дамблдора, чтобы доказать свою преданность, чтобы внедриться в ближний круг Тёмного Лорда. Никто не ожидал, что Тео действительно решится. Но, как видишь…              — Нотт убил его, — заключила Гермиона, осознавая, как недооценила долговязого слизеринца с тёмными волосами. Дамблдор знал, что умрёт. Снейп подготовил ему милосердный конец, но прежде чем он успел осуществить их план, Нотт застал всех врасплох. — Я не думала, что у него хватит духа, когда дойдёт до дела, — она нахмурилась. — А ты?              — Не знаю, — задумчиво произнёс Малфой, его взгляд стал отсутствующим, затуманенным воспоминаниями. — Я даже не помню, когда впервые встретил Тео. Или Крэбба с Гойлом, или Пэнси, если на то пошло. Они просто всегда были рядом после уроков, пока их матери пили чай с моей. Мы заставляли эльфов строить нам крепости и гоняли на игрушечных мётлах, пока не выбивались из сил. Полагаю, именно для этого наши матери и сводили нас вместе. Крэбб и Гойл нравились мне, потому что делали всё, что я скажу, а с Тео мы постоянно ссорились, потому что он не подчинялся, — он скривился при воспоминании. — Как видишь, эта динамика сохранилась и во взрослой жизни.              — Как давно ты знал? — не отступала Гермиона. — Про Снейпа? Как ты мог быть уверен, что он действительно человек Дамблдора, а не ведёт двойную игру в пользу Волан-де-Морта?              Малфой коротко и горько рассмеялся; в этом смехе не было ни капли веселья, лишь вымученное понимание.              — Немногие могут сказать, что по-настоящему знают моего крёстного, — признался он. — Его патологическая недоступность — вот что все эти годы позволяло ему оставаться в безопасности в качестве шпиона. Никто не мог его раскусить, если не знал его по-настоящему. Но я знал. И когда он помогал тебе с окклюменцией, он заговорил о той магглорождённой волшебнице, которая погибла. Думаю, тогда я и понял. Ни один истинный слуга Тёмного Лорда не стал бы говорить о ней так.              Лили Поттер, — подумала Гермиона, вновь вызывая в памяти призрак маглорождённой мученицы, с которой её так часто сравнивали. Ахиллесова пята Снейпа. И тут ей в голову пришла тревожная, самонадеянная мысль: неужели я стала такой же для Драко?              — Почему ты не сбежал? После битвы? — вслух поинтересовалась Гермиона, пока он с критическим видом изучал её диагностические чары, теперь мерцавшие спокойным сине-зелёным цветом. — Ты сказал, что выбрал… — она быстро поправилась. — Эм, что решил шпионить для Ордена. Но потом ты остался, — со мной, промелькнуло у неё в голове, но она не осмелилась сказать это вслух. Произнести эти слова означало обнажить свою уязвимость: насколько ей было приятно, что он остался. Что Драко Малфой — непревзойдённый эксперт по самосохранению — отбросил всякую осторожность ради неё.              — Почему ты здесь, Драко? — дрожь в её голосе была отчётливо слышна, пока звук разносился по пустому крылу. — Тебе не следует быть здесь.              Услышав своё имя, он закрыл глаза, и его золотистые ресницы затрепетали, пока он, несомненно, вспоминал последний раз, когда она обращалась к нему так, обвившись вокруг него, прижатая к стене. Когда же он вновь открыл их, в его взгляде читалась какая-то стальная обречённость.              Он придвинулся ближе, сократив дистанцию, что разделяла их. Теперь он был достаточно близко к ней, лежавшей на подушках, чтобы протянуть руку и прикоснуться.              — Я был не совсем откровенен с тобой, Грейнджер, — признался он, и у неё от страха сжалось горло. — Ты была права, обвиняя меня в том, что я знал, что произойдёт прошлой ночью, но не потому, что помогал Нотту. За кулисами плелись другие интриги. Все понимали, что после смерти директора положение Снейпа как шпиона в Ордене будет скомпрометировано. Без Дамблдора, который мог бы поручиться за него, никто из вашей братии не доверил бы ему ничего важнее инструкции к метле. Он был готов полностью втереться в доверие к Тёмному Лорду — хотя чего он надеется достигнуть, теперь можно только гадать. Примерно на Пасху Дамблдор обратился ко мне с предложением: я хорошо справлялся, присматривая за Ноттом. Я одной ногой стоял в обоих лагерях. Я — прирождённый окклюмент. Он посвятил меня в план дезертирства Снейпа и сказал, что я — очевидный выбор, чтобы заменить его в передаче информации Ордену. У меня были… условия. Мы пересмотрели наши изначальные договорённости, и я согласился.              Сознание Гермионы, затуманенное болеутоляющим, закружилось, вспоминая все их разговоры, где он уклонялся от прямого ответа о своей роли, скрывая истинные мотивы.              Я заключил сделку с Дамблдором. Всё сводится к тому, чтобы вести двойную игру, Грейнджер. Я раз за разом буду доказывать, что ты ошибаешься. Я не такой, как ты. Мне нет дела до того, чтобы быть хорошим. Директор не смог выполнить свою часть соглашения. Почему я должен выполнять свою?              Ей не нравилось звучание слов условия и пересмотр договорённостей. От чего отказался Драко? Что получил взамен?              — Это выглядит чрезвычайно опасной сделкой для того, кто утверждает, что ему не важно, кто выиграет войну, главное — выжить, — произнесла Гермиона, в её голосе зародилось подозрение. Всё это было слишком гладко, не правда ли? Печально известный своим эгоизмом Малфой внезапно готов стать мучеником за дело, в которое даже не верит.              — Мне и правда было плевать, — сквозь зубы проговорил Драко. — Когда я в сентябре заключил сделку с директором, я согласился провести год под его началом, не больше: как только мать поправится достаточно, он наложит Фиделиус, и мы скроемся в безопасном доме. Никто не должен был найти нас. Но потом отец сбежал, вернулся в поместье, маме стало хуже, и уже не было никакой возможности вытащить её оттуда под его присмотром, — щёки Драко покрылись лёгким румянцем, он опустил взгляд, разглядывая плотность ткани больничного одеяла. — Мужчины семьи Малфой печально известны своим собственническим инстинктом в отношении супругов. Мой отец — не исключение. В их брачные клятвы вписана магия, позволяющая мужьям находить своих жён, — магия, которую не могут превзойти даже чары Фиделиуса. Пока отец был в тюрьме, я мог с этим справиться. Но как только он оказался на свободе…              Гермиона вспомнила то, что видела в голове Люциуса Малфоя: его сосредоточенность на Нарциссе, противоборствующие чувства тоски и отвращения к её состоянию. Его ценности противоречили желанию удержать жену. Он отказывался отпустить её, даже видя, как последствия его поступков разрушают её изнутри. Драко всего лишь хотел спасти мать и исчезнуть, поэтому заключил сделку с Дамблдором, но Люциус разрушил его планы. И теперь — вновь оказавшись во власти промахов отца и интриг более могущественных людей — Драко был вынужден играть куда более опасную роль.              — Я понял, что поскольку мой отец на свободе, я смогу забрать мать и бежать только в том случае, если Тёмный Лорд будет мёртв, а мой отец — за решёткой. Единственный выход — это победа Поттера в этой войне, поэтому я сделал стратегический выбор: как ты сама говорила, я не могу просто сидеть сложа руки и ждать, пока другие выиграют битвы, которые решат мою судьбу. Я не солдат, Грейнджер, — Драко с сожалением постучал пальцем по виску. — Это моё лучшее оружие. Поэтому я последовал примеру Снейпа: убедил Тёмного Лорда, что на самом деле шпионю в его интересах и всё ещё верен нашему делу. Мне нужно было, чтобы он поверил, что я могу быть орудием контрразведки и что моей информации можно доверять, потому что я втёрся в доверие к одному из ближайших друзей Поттера.              — Ко мне, — осознала Гермиона. Драко кивнул, и его глаза вспыхнули, словно зажжённые свечи, в полумраке больничного крыла.              — Разумеется, это не могло возникнуть из ниоткуда. Слишком уж подозрительно было бы, вернись я после семестра с заявлением, что использую для шпионажа ту самую волшебницу, которую мне велено было убить. Нотт был удобным осведомителем, доносившим обо мне его отцу. Вот почему я подстрекал его в библиотеке: я раскидывал намёки, старался быть совершенно очевидным в своём стремлении превратить тебя в свой козырь. Даже Поттер что-то заподозрил, а он, как известно, обладает проницательностью тролля. Я изложил весь этот план на Пасху, когда был в поместье, сказал Тёмному Лорду, что нашёл нечто гораздо лучше, чем твоя смерть — что я использую тебя, чтобы проникнуть в Орден. Я сделал тебя значимой, слишком значимой, чтобы просто убить. Получилось схватить два снитча одним махом.              Гермиона открыла рот и снова его закрыла, пребывая в полной неуверенности. Неужели это значило… что всё его внимание, флирт, близость — всё это было лишь спектаклем? Было ли это лишь для того, чтобы убедить Нотта, что он обольстил её и завоевал её доверие? Но он ведь и вправду её обольстил? Нет, это не объясняло всех тех раз, когда они оставались наедине, когда они так глупо бросались друг в друга, не в силах устоять. Неужели всё это можно списать на холодный расчёт, если это ощущалось до боли, до исступления настоящим? Разве он не чувствовал того же?              Сомнения сдавили её живот ледяным комом, а Малфой смотрел на неё с недоумением, будто был удивлён, что это так сильно на неё повлияло.              — Жаль, что ты мне не сказал, — наконец выдохнула она, подтянув колени к груди. — Я думала…              — Я всегда собирался тебе рассказать. Но не мог, пока ты не освоила окклюменцию. Твой разум был беззащитным — любой мог в него проникнуть и всё обнаружить.              — Это не объясняет, почему ты остался со мной в школе и позволил себя поймать, — возразила она. — Или почему ты вломился сюда тем утром на глазах у половины Ордена, ведя себя так, словно готов был сравнять замок с землёй, лишь бы тебя ко мне пустили. Каким идиотским оправданием ты прикроешь это?              Взгляд Малфоя стал уклончивым, и он прикусил губу. Как он смеет так выглядеть, с раздражением подумала она, когда она была так на него зла.              — А, — он упорно не смотрел ей в глаза. — Это не было частью плана. Ты права, я должен был вернуться со Снейпом и Ноттом. Но потом… — он с силой вцепился пальцами в её одеяло. — Потом я почувствовал, что тебе больно, — наконец он поднял на неё взгляд, медленно качая головой. — И я просто потерял голову. Я не мог уйти, когда тебе было так плохо, ты истекала кровью и теряла сознание. Даже если бы я попытался, моя магия не позволила бы мне. Потом один из тех болванов оглушил меня, и я очнулся, не зная, где ты. Единственное, о чём я мог думать, — что должен быть как можно ближе, на случай… — он резко вдохнул, запнувшись. — На случай если я тебе понадоблюсь.              Сердце Гермионы ёкнуло от его признания, а глаза стали круглыми, как у совы. Малфой в ответ бросил на неё горький взгляд, неодобрительно хмурясь от её реакции по причине, которой она не понимала.              — Я знаю, ты не хотела всего этого, Грейнджер, — пробормотал он, взгляд его скользнул туда, где её сердце участило бег под ушибленными рёбрами. — Я знаю, когда ты убрала мою Метку, ты лишь пыталась сравнять счёт, и по причине того, что вселенная феноменально жестока, ты застряла со мной. Связанная узами. И, к твоему несчастью, мне кажется, эта связь становится только сильнее, — он опустил голову, нерешительный там, где обычно бывал высокомерным. — Тем утром я не выдержал быть запертым в кабинете, не зная, в порядке ли ты. Устраивать спектакль перед всеми этими людьми не входило в мои планы. Я просто потерял контроль, — он вздохнул, слегка отстранившись. — Я… сожалею, что поставил тебя в такое положение.              — Откуда мне знать, что ты сейчас честен со мной? — спросила Гермиона, и сомнения омрачили её мысли. — Откуда мне знать, что ты не используешь меня так же, как Дамблдор использовал тебя? Ты сказал, что сделал выбор, и что я виновата в том, что это едва ли был вообще выбор, — её лицо пылало, она густо покраснела, вспомнив его слова перед битвой, и заставила себя высказать мысль до конца, прежде чем взорвётся. — Откуда мне знать, что ты не говоришь мне то, что я хочу услышать?              — Как будто это то, что ты хочешь услышать, — язвительно парировал Малфой, словно она не могла говорить серьёзно. В его голосе прозвучали насмешливые нотки. — Я разрушил твою жизнь, связав наши магические ядра, а теперь ты мне очень нравишься, — он покачал головой, словно это признание было пустяком, очевидностью. — Не глупи.              — Действительно? — спросила она, и во рту вдруг пересохло, а сердце забилось чаще. — Я тебе нравлюсь?              Он фыркнул, пробормотав что-то грубое о том, что она издевается.              — Я не скрывал своих желаний. Относительно тебя.              — Ты только что сказал, что хотел убедить Нотта, будто используешь меня как источник информации в Ордене, — парировала Гермиона, хмуря брови. — Поэтому ты и уделял мне столько… внимания.              Драко моргнул один раз, затем другой.              — Нет, — протянул он. — Я говорил не это, — он повернулся и упёрся рукой в матрас по другую сторону, словно заключая её в клетку там, где она лежала. Он был так близко, что…              — Я целовал тебя не для того, чтобы кого-то в чём-то убедить, — он говорил очень чётко, с решительным выражением лица, бросая ей вызов усомниться в его словах. — Я целовал тебя, потому что хотел этого, а я терпеть не могу сдерживать свои желания. Я целовал тебя, потому что думал о том, каково это — трахнуть тебя, с тех пор как увидел в том чёртовом платье на Рождество. Возможно, раньше.              Её дыхание перехватило, и он издал низкий, довольный звук, похожий на мурлыканье.              — Знаешь, когда прошлым летом Тёмный Лорд послал меня к тебе, я подумал, что ты стала ужасно хорошенькой. Даже тогда, когда я был уверен, что иду на верную смерть, я не мог не заметить тебя. Сомневаюсь, что кто-то вообще смог бы тебя не заметить.              — О… — едва выдавила Гермиона, в то время как слова «каково это – трахнуть тебя» эхом отзывались в её сознании, словно заевшая пластинка. — Я… О…              Её пульс взлетел, словно колибри в груди. Инстинктивно она потянулась к нему, приблизившись настолько, что её дыхание коснулось мягкой, открытой кожи его шеи. Не думая, она прикоснулась губами к точке, где пульсировала его кровь, вырвав из его горла сдавленный стон. Звук был весьма многообещающим, но прежде чем она смогла продолжить, он отстранился, мягко уложив её обратно на подушки.              Неужели она сделала что-то не так? — заполонил её сомнениями внутренний голос. Он не хочет её такой: в мешковатой больничной пижаме, с тёмными кругами под глазами и птичьим гнездом спутанных волос на голове?              — Я эгоистичный мужчина, практически лишённый угрызений совести, — Драко прервал её мысли, его зрачки были расширены от возбуждения. Он выглядел так, словно хотел её. — Но не тогда, когда ты ранена и под двойной дозой обезболивающего, — его лицо приняло куда более мрачное выражение, и на мгновение ей показалось, что он вот-вот взорвёт что-нибудь ещё. — Особенно, если травмы ты получила от моего собственного отца.              — Я не… — запротестовала Гермиона, почти оскорблённая. Она же не умирала. — Я в порядке, просто…              — Не смей этого отрицать, — резко оборвал он её. — Я знаю, что Круциатус делает с телом. Я знаю, как долго ты была под его палочкой, потому что я чувствовал это, всю долбаную пытку целиком.              Она замолчала, шокированная его яростью. С раздражённым вздохом он откупорил флакон с болеутоляющим и настойчиво протянул ей. Она приняла положенные три капли под язык и тут же расслабилась, её тело обмякло. Мир вокруг стал мягким и размытым по краям.              — А вот чего я не знаю, — продолжил он, — так это как тебе удалось выжить. Отец обычно следит, чтобы его противники не могли сбежать, по крайней мере, целыми.              Она чувствовала тепло и лёгкую невесомость, наблюдая, как он говорит, его мягкие губы ласкали каждое слово.              Он что-то у неё спрашивал? Да, спрашивал.              — Легилименция, — после долгой паузы объяснила Гермиона, её голос замедлился и смягчился под действием зелья. — Похоже, твои уроки оказались весьма кстати.              Суровые губы Драко разомкнулись от удивления. Его глаза стали жидкой ртутью. На его лице было выражение, которого она раньше не видела под всей этой виной и болью. Он выглядел… довольным ею. Это вновь разожгло огонь в её животе, тот самый, что твердил, что он должен быть ближе, ещё ближе.              Плавными, почти невесомыми движениями Драко потянулся через расслабленное тело Гермионы, отложил украденную палочку Тео на прикроватную тумбочку и улёгся рядом с ней на узкой койке. Он взял её запястье и притянул её руку к своему лицу; её ладонь инстинктивно обняла его щёку, а он развернул её так, что его губы зашевелились у неё на ладони. Он что-то говорил, впечатывая слова в её кожу.              — Пожалуйста, — доносился его приглушённый шёпот. — Прости меня.              О… На его лице читалось искреннее раскаяние. Он во всём винил себя.              — Драко, — прошептала Гермиона. Его кадык дрогнул; даже сейчас он не мог полностью сдержать реакцию, когда она произносила его имя. — Ты не он. Ты не твой отец. Ты хороший.              Он отпустил её руку, чтобы притянуть ближе за талию, расположив её спиной к своей груди, и она повторяла эти слова — ты хороший, Драко, ты хороший — пока они не потеряли смысл, перетекая в бредовое бормотание. Пока он не притих, нежно поглаживая её волосы, и у неё не осталось сомнений, что, возможно, здесь, в его собственнических объятиях, она была в безопасности — как никогда за весь этот год.