Дымовые сигналы / Smoke signals

      Английская сельская местность летом представляла собой пёструю картину из ярко-зелёных и успокаивающих голубых оттенков. Травянистые холмы, окружавшие небольшую деревню Оттери-Сент-Кэтчпол, колыхались, словно волны под бескрайним небом. Раньше Гермиона сочла бы этот пейзаж умиротворяющим. Теперь она едва могла чувствовать что-либо, кроме нарастающей волны тревоги, предвещающей неизбежность насилия. Казалось, окрестности затаили дыхание, готовясь к тому, что должно произойти.              Она плакала на протяжении всей погребальной церемонии Дамблдора. Она знала о сомнительных мотивах директора лучше, чем большинство, и с неприятным чувством осознавала, как он манипулировал теми, кто ему доверял. Но это не отменяло его добрых дел: несмотря на методы, он отдал жизнь за то, что считал правильным и справедливым. И по этой причине Гермиона плакала, ибо знала — он будет не последним, кто принесёт такую жертву.              Смерть Дамблдора ощущалась как черта, проведённая на песке, как горизонт событий. Занятия были сокращены, экзамены отменены. Мир волшебников готовился к войне; после похорон директора учеников отправили по домам, и впервые с тех пор, как Гермиона приехала в Хогвартс, она не была уверена, вернётся ли кто-нибудь из них обратно.              Пока её однокурсники возвращались к своим семьям, Гермиона последовала за Роном и Гарри в единственное место, которое ещё напоминало ей дом: Нору. Уизли, по своему обыкновению, великодушно предложили ей приют, без раздумий приняв под свою крышу ещё одну сироту. Она пыталась отказаться, утверждая, что они и так на пределе с подготовкой к предстоящей свадьбе, и что она могла бы снять квартиру в Лондоне, но Рон со всей сердечностью отверг её доводы, сказав: «Хватит нести чепуху, поставь свой сундук к остальным, бестолочь».              Судьба Гарри вызвала немало споров: вопрос о том, где ему жить оставшиеся до семнадцатилетия месяцы, стал темой не одного закрытого обсуждения. Времена, когда Избранный мог без лишних слов сбежать на Ночном рыцаре, остались в прошлом; теперь его безопасность была вопросом государственной важности. Даже Скримджер присутствовал, наряду с несколькими аврорами, специализировавшимися на защитных протоколах, на напряжённой встрече в кабинете бывшего директора перед тем, как они покинули территорию школы.              Люпин и МакГонагалл придерживались мнения, что Гарри должен последовать указанию Дамблдора и остаться у Дурслей, где его до совершеннолетия будет защищать кровь матери. Представители Министерства, включая Тонкс и Грюма, с этим категорически не соглашались.              Гермиона и Рон наблюдали за спором рядом с молчаливым Гарри, получив — не без сопротивления — привилегию присутствовать на встрече. В основном потому, что к этому моменту все уже понимали: они неразлучны (да и Гарри пригрозил, что обо всём им расскажет).              — Тридцать первого числа парнишка станет лёгкой добычей! — проревел Грозный Глаз, когда спор перешёл на повышенные тона. — Сам-Знаешь-Кто ждёт, что он вернётся в то место, Минерва, и я не сомневаюсь, что этот предатель Снейп уже доложил ему о плане перевозки Поттера в день рождения. Альбус не мог это предвидеть. Нам нужно менять стратегию!              — Дамблдор предусмотрел для мальчика меры… — парировала МакГонагалл, её шотландский акцент от раздражения стал более явным, а от такого тона любой бы съёжился — любой, кроме Аластора Грюма.              — Дамблдор согласился бы, что эти меры нужно пересмотреть! Любая защита, которую может дать тот дом, не стоит риска вытаскивать его оттуда. По-моему, парню будет лучше под защитой заклинаний, чем под какой-то магией крови, которую мы даже не можем отследить!              — Защитные барьеры тоже могут пасть, Аластор, — вмешался Люпин. Он казался уставшим и более бледным, чем обычно, в уголках его глаз залегла сеточка морщин, когда он говорил. — Дамблдор совершенно ясно дал понять…              — Дамблдор мёртв, — вставила Тонкс, щеголяя своими привычными розовыми волосами и ледяным выражением лица, направленным исключительно на Римуса, который слегка поник под её взглядом. Было ясно, что их спор в Больничном крыле так и не разрешился. — Нет смысла спорить о том, чего бы он хотел. Мы должны думать, что обеспечит безопасность Гарри.              После серьёзного давления со стороны министра было принято решение не отправлять Гарри в Суррей; группа авроров была отправлена для эвакуации его родственников, действуя совместно с сотрудниками Службы защиты магглов — эта идея принадлежала Гермионе и должна была облегчить их переезд в укрытие. Немногие оставшиеся вещи Гарри упаковали в кожаный сундук и доставили в Нору, где ему, предположительно, предстояло провести лето.              Гарри, как вечный мученик, новому плану воспротивился. Сначала на словах, а затем и физически.              — Я не буду подвергать твою семью опасности! — настаивал он, когда Рон ловко схватил его и потащил к камину. — Я могу скрываться один!              Гарри попытался вырваться, его рефлексы были быстры, но Рон его усмирил, слишком привыкший драться с пятью старшими братьями.              — Приятель, — вздохнул Рон, бросая на Гермиону взгляд, который явно говорил: «Ты можешь поверить этому идиоту?». Гермиона с трудом сдержала улыбку; когда эти двое не доводили её до белого каления, они могли быть такими чертовски милыми. — Мы уже в опасности. Думаешь, если ты снимешь квартиру в Лондоне, Пожиратели Смерти просто от нас отстанут? Мы — предатели крови, болван. А теперь прекрати ныть и засунь свою задницу в камин.              Июнь в Норе был наполнен планами эвакуации, стратегическими совещаниями — на некоторых из них Гермионе позволяли присутствовать, на некоторых нет — и приготовлениями к свадьбе Билла и Флёр в начале августа. Ощущения были совсем не такими, как прошлым летом: постоянная подготовка лишь усиливала в Гермионе чувство тревоги от того, что дни их мирного времени сочтены.              Нора превратилась в неофициальную штаб-квартиру Ордена Феникса, поэтому всё чаще здесь можно было увидеть членов Ордена и проверенных авроров, сновавших сквозь недавно усиленные защитные барьеры. Гермиона с особым вниманием наблюдала за установкой этих барьеров, следуя за покрытым шрамами ликвидатором проклятий по периметру дома, пока тот вырисовывал руны на земле, бормоча заклинания.              — А разве барьеры не были бы сильнее, если бы ты использовал свою кровь? — спросила она Билла, закусывая губу в раздумьях над своими исследованиями на этот счёт. Защитная магия интересовала её с тех самых пор, как Малфой рассказал ей об укреплениях в своём убежище. — Я знаю, что некоторые чистокровные используют её, чтобы усилить существующую защиту и укрепить силовые линии под родовыми поместьями. Разве Нора не могла бы этим воспользоваться?              — Это применимо только к старым родовым поместьям, Гермиона, — терпеливо поправил её Билл. — В основном, к домам чистокровных волшебников, хотя это и не обязательное условие. Такая магия накапливается поколениями. Мы живём в Норе только с тех пор, как поженились мама и папа. Барьер на крови здесь был бы не многим полезнее деревянного забора.              Кроме Билла, Гермиона чаще всего видела Грюма и Люпина, которые после смерти Дамблдора в основном и взяли на себя бремя высшего руководства. Будучи свидетелями драматических событий в Больничном крыле, оба волшебника сочли нужным обратиться к ней по поводу Драко Малфоя. К её крайнему смущению, Люпин подловил её в коридоре после собрания Ордена, умоляя учесть, что некоторым людям — читай, Драко Малфою — не всегда можно доверять, и занудствуя о том, что он тоже когда-то был молод.              — Уж я-то точно знаю, как важно руководствоваться разумом, а не сердцем, Гермиона, — по выражению его лица она поняла, что тот думает о Питере Петтигрю.              — Я знаю, это прозвучит странно, — возразила она, испытывая неловкость от того, что защищает Малфоя перед взрослым, которого всегда так высоко ценила. — Но между нами возникло… взаимопонимание. Он уже не тот человек, что прежде. Война меняет людей, Римус. Я думала, вы, как никто другой, способны это понять.              — Ты должна помнить, что я знал Драко во время своего недолгого пребывания в роли вашего преподавателя Защиты, — предостерёг её Люпин, тяжело вздыхая при воспоминании. — В то время он был предубеждённым, эгоистичным мальчишкой, склонным к жестокости, когда чувствовал угрозу, и, боюсь, это накладывает отпечаток на моё мнение о нём. Я знаю, что люди могут меняться, Гермиона. Но трудно поверить, что сын Люциуса Малфоя в одночасье пересмотрел всю свою систему ценностей.              Гермиона внимательно смотрела на Люпина, отмечая горькую усмешку на его губах и сутулость плеч. Римус уже прошёл через одну войну, а теперь наблюдал, как история повторяется, готовясь к новым потерям. В каком-то смысле Гермиона не могла сердиться на его обеспокоенность, одновременно отчаянно желая, чтобы он отстал и занялся, наконец, своей личной жизнью.              — Я точно знаю, что жестокие мальчишки могут стать хорошими мужчинами, — сказала она, и лёд в её тоне заставил Люпина вздрогнуть. — Джеймсу Поттеру это удалось, не так ли?              — Я понимаю, к чему ты клонишь, — вздохнул он. — Но Джеймс рос в очень прогрессивной семье; его отец отрёкся от Тёмных искусств за много лет до…              — Тогда Сириус Блэк, — парировала Гермиона. — Представьте, если бы ему доверяли, а не швырнули в Азкабан из-за фамилии. Возможно, он был бы сейчас жив.              Римус выглядел так, будто она ударила его прямо в солнечное сплетение. Вскоре после этого он ушёл, явно потрясённый её словами. Как ни удивительно, единственным, кто отнёсся к её словам о всей этой истории всерьёз, оказался Грюм.              — Поговорил с молокососом Малфоем, — грубо начал Грюм, опускаясь за кухонный стол, в то время как Гермиона чистила целую гору картошки — свой вклад в ужин. Издалека доносились стук молотка и ругань: ребята и Джинни чинили протекающую крышу. — Сказал, что будет пересылать тебе кое-какие мелочи, которые, возможно, покажутся мне интересными, если ты не откажешься передать. Утверждает, что у него с Альбусом было соглашение. И, кажется, он весьма тобой заинтересован, Грейнджер. Не хочешь объяснить, почему?              — Нет, — отрезала Гермиона, прежде чем вспомнила, с кем говорит. Грюма, похоже, не смутила её резкость; он оскалил зубы в ухмылке.              — Уважь меня.              Гермиона размышляла над вопросом седовласого аврора, глядя на гору очистков. Что он сделал, чтобы Малфой столько наговорил? Она замялась. Она не могла прозвучать слишком уверенно — тогда он станет относиться к ней как к влюблённой дуре, подобно Люпину. Но и открыто сомневаться в Малфое она не имела права, боясь разрушить его и без того шаткое положение информатора. Орден должен был доверять Малфою достаточно, чтобы передавать ему незначительные сведения для Волан-де-Морта, и верить той информации, которую тот поставлял взамен.              — Не могу сказать. Это опасно для нас обоих, если кто-то… вытянет эти сведения.              Грюм, почувствовав её нерешительность, хмыкнул, обдумывая её слова.              — Сорок лет в аврорате не проходят даром, — сказал он, постучав испещрённым шрамами пальцем у виска; в его здоровом глазу вспыхнула опасная искорка. — Ну, давай. Попробуй проникнуть.              Гермиона прищурилась, гадая, имел ли он в виду то, о чём она подумала. Не отводя взгляда, она мобилизовала свои познания в легилименции и попыталась пробить его ментальную защиту, наткнувшись на стену из цельного гранита. Она надавила сильнее, и он слегка захрипел — сперва она подумала, что это от напряжения, но быстро поняла: он смеялся.              — Не надорвись, девочка, — с насмешкой бросил Грюм. — Неплохо, а? Чуть не заставила меня попотеть!              Гермиона фыркнула, прекратив попытки, и часто заморгала. От умственного усилия пот стекал за воротник. Грюм поднялся из-за стола, но прежде чем он ушёл, Гермиона вставила:              — Что касается Малфоя, — наконец ответила она, встретившись с испытующим взглядом Грюма. — Да, я ему доверяю. Или, по крайней мере, доверяю его мотивам.              Этого, судя по всему, аврору было достаточно. Но не Гарри и Рону, с которыми у неё случилась громкая перепалка после того, как Гарри в довольно откровенных выражениях обвинил её в том, что она «спит с врагом». Результатом стало ледяное молчание с обеих сторон, продержавшееся несколько невыносимо неловких дней, пока миссис Уизли не потеряла терпение и не выставила всех троих на улицу — до тех пор, пока они не разберутся.              Они стояли в саду, словно на холодной войне; Гермиона, связанная клятвой, настаивала, что им придётся просто поверить ей на слово: Малфой больше не тот предубеждённый волшебник, что был раньше. А если они не могут поверить — тогда зачем она вообще здесь?              — Хоть раз я походила на волшебницу, которая падает к ногам таких, как Драко Малфой? — спросила она их, уже разозлившись. — Вы правда думаете, что он настолько гениальный манипулятор? Он всегда был кошмаром, но не злобным гением же, в конце концов!              — То же самое мы думали и о Нотте, — парировал Гарри, скрестив руки на груди. — И посмотри, на что он оказался способен.              — Нотт и Малфой — это совершенно разные люди. Вы знаете меня с одиннадцати лет, — напирала она, раздражённая их непониманием. — Вы правда так низко цените моё суждение? Если так, то вам не стоит доверять мне вообще ничего, особенно… — она понизила голос, опасаясь, что звук разнесётся над пустошами, — крестражи.              — В том-то и проблема, — мрачно проговорил Рон. — Его мы тоже знаем с одиннадцати.              В конце концов, так и не придя к настоящему пониманию, они решили сделать Малфоя запретной темой для их трио: Рон и Гарри не будут дразнить её колкостями, а она не будет защищать Малфоя в их присутствии. Зыбкое перемирие, в котором Гермиона уже видела трещины.              Её связь с Малфоем была не единственной тайной: старшие члены Ордена также не раз допрашивали её, Рона и Гарри об их роли в войне и задании, завещанном Дамблдором, но они упорно молчали о своей миссии по поиску крестражей. Во время редкой минуты уединения на чердаке, который мальчишки делили с упырём, Гарри попытался их отстранить, упрямо решив взять всё на себя.              — Дамблдор поручил уничтожить крестражи мне, а не вам двоим, — сказал Гарри, выглядя предельно серьёзным. — Слушайте, я знаю, что Грюм и Римус меня не поддержат, поэтому я улизну после свадьбы и отправлюсь один. Говорю вам это только потому, что вы должны пообещать не идти за мной.              Гермиона и Рон переглянулись и фыркнули с недоверием.              — Это самый дурацкий план, который я когда-либо слышал, — Рон покачал головой, будто не веря своим ушам. — Прости, но ты собираешься улизнуть от Грозного Глаза Грюма, знаменитого ловца тёмных волшебников? И как, интересно, ты это провернёшь?              — И куда ты вообще пойдёшь? — спросила Гермиона, звуча так же неподдерживающе, как и Рон. — Нигде больше нет такой сильной защиты. Не зря же ты не вернулся к Дурслям! Маггловский Лондон небезопасен без магической защиты, и, без обид, но ты почти ничего не смыслишь в установке добротных барьеров. Какие ещё есть варианты? Ты же не можешь просто снять квартиру в волшебном мире!              — Я мог бы жить в палатке, — упрямо настаивал Гарри. — Оставаться вне поля зрения.              — И как ты собираешься искать самые тёмные магические артефакты в истории, живя в чёртовом лесу? Ты даже не знаешь, как их уничтожить!              — Это я должен его убить, — бушевал Гарри, его волосы торчали во все стороны. Он взъерошивал их от волнения, эта привычка болезненно напомнила Гермионе о Драко. — Ты слышала пророчество. Только я и никто больше.              — Дружище, — Рон медленно покачал головой, говоря таким тоном, каким обычно говорил, когда Гарри особенно сильно тупил. — Мы знали, на что подписываемся, когда на первом курсе пошли с тобой спасать философский камень. Как-то поздновато нас теперь списывать.              — С той самой истории с троллем, — тихо и задумчиво добавила Гермиона, вспоминая, как они бесстрашно вступили в схватку с существом в туалете, защищая её. Они были детьми — смелыми, глупыми детьми. Как бы она хотела вернуться в прошлое и предупредить их.              — Вы не понимаете, — продолжал Гарри в ярости, в отчаянии вскидывая руки. — Он придёт за вашими семьями, он убьёт…              — Вообще-то, — холодно перебила Гермиона, — я прекрасно знаю, каково это, спасибо.              Гарри наконец умолк, глядя на неё с ужасной печалью на лице: его губы искривились, бутылочно-зелёные глаза за стёклами очков излучали отчаяние.              — Не всё крутится вокруг тебя, Гарри. Ты забываешь, что хотя я и приняла бы проклятие за тебя, независимо от того, Избранный ты или просто мой друг, это не единственная причина, по которой я здесь, — её голос дрожал лишь слегка. Она надеялась, что звучит убедительнее, чем чувствует. — Какая жизнь ждёт меня, если Волан-де-Морт выиграет эту войну? Как ты думаешь, что случится с магглорождёнными и предателями крови? Неужели они просто позволят нам существовать дальше? Взгляни на историю! Вспомни Гриндевальда или Барнабаса Деверилла! Каждый претендующий на власть Тёмный Лорд со времён сотворения мира пытался стереть с лица земли ту или иную гонимую группу, на которую взваливал вину за все проблемы общества, и Волан-де-Морт со своими приспешниками не исключение. Я сражаюсь не только за тебя, Гарри. Я сражаюсь, потому что отказываюсь просто и удобно исчезнуть.              Рон тихонько присвистнул, кивая в знак согласия. Он бросил на Гермиону довольно впечатлённый взгляд, и она залилась пылающим румянцем от смущения из-за своей речи.              — Чёрт возьми, — добавил он. — Вот это тирада.              Гарри — потрясённый и задетый её словами за живое — опустился на матрас Рона. Его глаза наполнились слезами.              — Ох, — запаниковала Гермиона, обвивая его руками. Над его головой она беззвучно сказала Рону: «Сделай что-нибудь». Тот в ответ неловко похлопал Гарри по плечу.              — Мне страшно, — признался Гарри, и несколько слёз вырвались наружу, скатившись по его лицу. Он яростно смахнул их; он плакал молча и стоически, как тот, кого часто и с самого детства учили не издавать ни звука. — Все, кто пытается мне помочь… все умирают. Я не хочу, чтобы из-за меня погиб ещё кто-то, Гермиона.              — Ну-ну, — неуверенно проговорил Рон, чувствуя себя не в своей тарелке. Это было бы смешно, если бы ситуация не была такой ужасно грустной. Видеть слёзы Гарри было невыносимо больно, потому что она не могла, по совести, заверить его, что больше никто за него не умрёт. Всё, что она могла, — это водить ладонью круги по его спине, пока его дыхание не перестало срываться и с лица не исчезли следы слёз.              После этого Гарри больше не спорил об участии её и Рона, но они столкнулись с другой проблемой: в доме просто не было ни места, ни возможности для уединения, чтобы тайно планировать охоту на крестражи Волан-де-Морта. Дом семейства Уизли был переполнен до предела, хотя измотанная Молли настаивала, что место найдётся для любого, кто в нём нуждается. По мере ухудшения политической обстановки Билл, Перси и близнецы тоже вернулись домой, не желая оставлять родителей единственными защитниками семьи на случай визита Пожирателей Смерти.              Гермиона делила комнату Джинни с самой Джинни и Флёр, что давало ей крайне ограниченную, если не нулевую, приватность в любой день. Она и сосчитать не могла, сколько раз одна из них заставала её переодевающейся. Флёр — будучи француженкой и, следовательно, невосприимчивой к смущению от наготы — оставалась невозмутима, открыто переодеваясь в изящные комплекты нижнего белья и лёгкие летние мантии без толики чисто английского стыда Гермионы.              — Нижнее бельё существует не для услады волшебника, Гермиона, — как-то раз лукаво сообщила ей Флёр. — Оно для волшебницы, чтобы использовать как оружие абсолютного контроля, — она сидела за туалетным столиком (переделанным письменным столом с прикреплённым зеркалом) и расчёсывала свои длинные серебристые волосы, великолепная в изящном кружевном неглиже и сиреневом шёлковом халате.              Джинни, преодолевшая свою неприязнь к невесте брата после того, как та обзавелась парой крыльев и обезглавила самого печально известного оборотня волшебного мира, слушала Флёр с вниманием солдата, внемлющего своему генералу.              На мгновение Гермионе представились изменчивые серые глаза, темнеющие при виде неё, одетой лишь в ленты и кружево. Она задалась вопросом, попытался ли бы он снять их зубами.              Но ты не похожа на Флёр, — упрекнула её та часть, что годами лелеяла неуверенность. Ты будешь выглядеть нелепо в таком наряде. Гермиона знала, что при правильном свете она миловидна, но не из тех красавиц, из-за которых люди спускали на воду корабли.              — Что ж, учитывая, что у меня нет волшебника, которого нужно контролировать, — ответила Гермиона, покраснев при такой теме. — Моё нижнее бельё не является проблемой.              — Разве нет? — вмешалась Джинни, и на её губах расплылась озорная улыбка. — Кто-нибудь должен сообщить об этом Малфою.              — Я не… Малфой не… — запнулась Гермиона. — Всё не так.              Она хотела бы наложить проклятие на этого слизеринского придурка; из-за его истерики в Больничном крыле ей пришлось объяснять ситуацию, которую она и сама до конца не понимала, всем — от бывших преподавателей до Джинни Уизли. И в самом деле, как объяснить тот факт, что где-то между попытками перегрызть друг другу глотки и спасением жизней они с Малфоем стали… кем-то? Что это за определение вообще?              — Вспыльчивый блондин? — переспросила Флёр, встречая в зеркале ухмылку Джинни. — Это и есть тот её Малфой?              — Он не мой Малфой, — запротестовала Гермиона, но её возражения остались без внимания.              — Конечно, Гермиона, — пропела Джинни, окончательно закрывая журнал. — Уверена, он бы пригрозил целой комнате авроров кого угодно ради. Он же просто такой великодушный, — при этих словах она закатила глаза с такой силой, что Гермиона удивилась, как они не застряли.              В последний раз Гермиона видела Малфоя, когда была под действием обезболивающего зелья, а он скользнул в её больничную койку, твёрдый и тёплый. На следующее утро, когда она проснулась, его уже не было, а на тумбочке лежали воронье перо и кожаный двусторонний дневник, на первой странице которого уже была оставлена записка. Это не было похоже на признание в любви. «На экстренный случай, — было выведено его аккуратным почерком. — Не пользуйся совиной почтой». Она часто проверяла пустые страницы, но с тех пор не получила ни одного послания. Воронье перо казалось бесполезным — чернила на нём не держались.              Из смутных, затуманенных зельем воспоминаний о Больничном крыле Гермионе было известно, что Малфой признался в своём увлечении ею, что он думал о том, каково это — переспать с ней. Она солгала бы, если бы сказала, что сама об этом не думала, что не просыпалась возбуждённой после снов, в которых он прижимал её к дивану в гостиной, а между ног у неё не возникала ноющая пустота.              Но Гермиона не была настолько глупа, чтобы считать, что сексуальный интерес автоматически означает романтические чувства с его стороны. Она не была слепа к их взаимному влечению, но и не понимала, что значит целовать того, кого раньше клялся ненавидеть. Её замешательство было оправданно: они пропустили все этапы, которые Гермиона обычно связывала с романтическими отношениями, и нырнули в более глубокие, туманные воды, так и не научившись толком плавать.              Каждый их поцелуй был неопрятным столкновением в пьяном угаре или посреди ссоры. До самого недавнего времени Драко даже не вёл себя так, будто она ему нравится, будто он считает её чем-то большим, чем головной болью. И вот он врывается в Больничное крыло и угрожает половине людей, которых она любит, в качестве какого-то безумного грандиозного жеста?              Она не ожидала, что их динамика перерастёт во что-то столь банальное, как отношения, и напоминала себе: Малфой мог отказаться от идеологии своего отца в политическом плане, но это не означало, что он откажется от всего, в чём его воспитывали, и станет серьёзно рассматривать магглорождённую как объект своих ухаживаний. Девиз его семьи — Sanctimonia Vincet Semper, ради всего святого.              И даже если бы у них были романтические намерения по отношению друг к другу, что хорошего было бы в том, чтобы озвучивать их? У неё и Малфоя не было роскоши предаваться фантазиям, не думая о последствиях. Они были призваны на противоположные стороны войны, суровая реальность которой не оставляла места для роковых отношений, которые несомненно привели бы обоих к гибели.              Нет, — подумала Гермиона. Некоторые желания лучше оставить погребёнными.              — Флёр, — конспиративным тоном произнесла Джинни, её голос вырвал Гермиону из внутренних дебатов. Она была не единственной с такими дилеммами; Гарри порвал с Джинни, движимый ошибочным желанием защитить её, но та не стала покорно принимать его решение. — Если бы некто желал установить абсолютный контроль над определённым тупоголовым волшебником из разряда Избранных, как бы он мог заполучить такое оружие?              Флёр призвала глянцевый каталог из своего сундука и со взмахом ресниц бросила его Джинни. Гермиона успела мельком увидеть обложку, на которой гибкая молодая волшебница извивалась, облачённая в трусики настолько крошечные, что их практически не существовало.              Джинни злобно ухмыльнулась, с интересом листая страницы. Про себя Гермиона предположила, что самообладание Гарри в вопросах их отношений в этом мире долго не продержится.       

*

      И без того стеснённые условия жизни Гермионы стали совершенно невыносимыми в один из последних дней июня, когда у защитного барьера Норы неожиданно появилась Лаванда Браун с розовой спортивной сумкой через плечо.              — Рон, — с озорством крикнула Джинни, высунувшись из окна своей спальни, чтобы позвать брата, который вместе с Гарри очищал сад от гномов. Гермиона оторвалась от книги, сидя по-турецки на траве неподалёку. — Тебе посылка!              — А? — пробурчал рыжий, вытирая грязные руки о брюки и поднимаясь, лишь чтобы снова быть сбитым с ног вихрем конечностей и светлых кудрей, швырнувшим его обратно в грязь.              — Бон-Бон!              Гермиона и Гарри обменялись взглядом, в котором плохо скрывалось веселье, наблюдая, как Рона сбивают с ног объятия Лаванды. Насладившись долгим поцелуем воссоединения, он с трудом поднялся на ноги, явно запыхавшийся, в то время как Лаванда тут же водрузила свою явно тяжёлую сумку ему на плечо. Затем она повернулась к сидящей на траве Гермионе с широкой улыбкой.              — Гермиона! — воскликнула Лаванда с энтузиазмом, прежде чем сбить и её с ног.              — Ох, Лав… отстань!              — О, я так рада тебя видеть! Я не была уверена, стоит ли приезжать, когда Рон пригласил меня пожить с его семьёй на время свадьбы — мы ведь ещё совсем юные, и это довольно серьёзный шаг, правда? — тараторила Лаванда, отпуская задыхающуюся Гермиону из своей на удивление сильной хватки. — Но потом он сказал, что ты тоже будешь здесь, и я подумала, как здорово будет оказаться рядом с подругой, чтобы немного снять напряжение, понимаешь? Теперь мы снова будем соседками по комнате! — она рассмеялась, затем заговорщицки понизила голос. — Эти чистокровные такие старомодные, тебе не кажется? С их раздельным проживанием девочек от мальчиков и всё такое. Как будто это кого-то остановит пошалить ночью, если ты понимаешь, о чём я. Я никому не скажу, если и ты не скажешь! О, Гермиона, нам будет так весело!              Гермиона украдкой бросила на Рона негодующий взгляд, прежде чем осторожно похлопать свою бывшую соседку по руке. После месяца участия в мрачных собраниях Ордена и планирования будущих катастроф Лаванда, облачённая в солнечно-жёлтый комбинезон и огромные солнцезащитные очки в форме ромашек, казалась пережитком прошлой жизни.              — Лаванда, — спросила Гермиона, не желая слишком омрачать заразительный энтузиазм девушки. — Ты ведь в курсе, что идёт война, да?              Улыбка Лаванды дрогнула, её глянцевые губы сложились в серьёзную гримасу.              — Конечно, — сказала она более сдержанно, по привычке нервно поправляя золотые локоны. — Я здесь и по другой причине. Видишь ли, мои родители — магглы, и я не собиралась вешать на них огромную мишень… — она оборвала предложение, выглядя поражённой, словно только что осознала, что сказала и кому. — О, Гермиона, я не это имела в виду… это ведь не твоя вина, что случилось…              — Всё в порядке, — мягко сказала Гермиона, потому что Лаванда и не подозревала, насколько была права. — Я понимаю.              Гермиона беспокоилась о других магглорождённых с того самого рокового дня в прошлом августе — станут ли они мишенью, существуют ли системы защиты для их семей в случае полномасштабной войны, — но она боялась узнать, до какой степени мир, за который она выбрала сражаться, заботится о защите таких, как она. Это, конечно, был глубоко эгоистичный выбор, но она пряталась за ним, как за саваном.              — Я не рассказала им о Сама-Знаешь-Ком, — призналась Лаванда, и Гермиона почувствовала, как между ними расцветает родство — между девушками, делившими спальню шесть лет. Хотя они никогда не были близки, в этот миг они понимали друг друга так, как не мог понять никто другой. — Они понятия не имеют о войне. Я сказала, что сбежала с парнем в тур по Европе — боже, я никогда не видела маму в такой ярости. Но, в конце концов, я совершеннолетняя, и они не могли меня остановить, правда? Лучше уж пусть она будет расстроена, чем мертва. Я даже купила кучу открыток из разных стран и проставила будущие даты, чтобы они получали по одной время от времени. Даже если меня… — её голос дрогнул под тяжестью страха.              Даже если меня убьют, — ясно услышала Гермиона.              Рон обнял Лаванду, прижав к себе. Гермиона удивилась — она не думала, что он способен на такой трогательный жест.              — Всё будет хорошо, Лав, — пробормотал он в макушку её головы. — Ты поступила правильно.       — Хотя мне всегда больно это говорить, но Рон прав, — добавила Гермиона. — Ты установила какие-нибудь защитные чары вокруг своего дома? Знаю, об этом ужасно думать, но перестраховаться никогда не помешает.              Лаванда заметно оживилась при этих словах, и на её лице появилось довольно хитрое выражение.              — Верно! Ты же знаешь заклинание, отталкивающее магглов? Я несколько лет назад хотела свозить родителей на Чемпионат мира, но там сделали такую сложную систему для магглов, что я в итоге сдалась. Ну, и я подумала: а что, если это как-то инвертировать? Например, перевернуть чары так, чтобы они отталкивали…              — Волшебников, — поняла Гермиона, уставившись на Лаванду, словно видела её впервые. Её легкомысленная, сентиментальная, помешанная на астрологии соседка по спальне разобралась, как инвертировать заклинание против магглов? Это была сложная теоретическая магия, требующая месяцев проб и ошибок. Сама Гермиона даже не пыталась этого сделать; более того, ей такая мысль никогда даже в голову не приходила.              — Бинго! Если кто-либо с магией попытается приблизиться, то вспомнит о каком-то срочном недоделанном деле и отвлечётся. Даже я не могу попасть внутрь, — закончила Лаванда, на её лице боролись триумф и сожаление. — Ну вот. Поэтому я здесь!              — Это… — Гермиона искала нужные слова, надеясь не обидеть девушку. — Лаванда, серьёзно, это впечатляющая магия. Жаль, что я не знала о твоих способностях в теории Заклинаний.              — Ну, шляпа действительно пыталась отправить меня в Когтевран, но на кой мне сдался этот душный факультет для заучек? — задумчиво произнесла она, не замечая, как брови Гермионы взлетели к самой линии волос. — Это не только моя заслуга, Падма и Парвати очень помогли. Мы начали практиковаться как раз когда… — Лаванда посмотрела на неё с нехарактерной мягкостью. — Ну, как раз когда с тобой всё случилось прошлым летом.              Гермиона смотрела на неё, и чувство вины от того, что она недооценивала девушку, затмилось новообретённым уважением. Гермиона, возможно, слишком боялась задуматься о том, как выбранный ими мир угрожает их семьям, но Лаванда посмотрела опасности в лицо. Она смело приняла то же трудное решение, что и Гермиона, поставив безопасность родителей выше отношений с ними.              После долгой паузы Гермиона одобрительно кивнула Лаванде.              — Ну, пойдём, — позвала она, направляясь к дому. — Покажу тебе нашу комнату. Предупреждаю, тесновато, но с Флёр вы точно будете не разлей вода. И, кстати, не трогай снаряжение Джинни для квиддича, если хочешь сохранить пальцы.              Гермиона обернулась и увидела, что Рон и Гарри всё ещё стоят в саду и смотрят на неё, будто она сошла с ума (что ж, они всегда видели её лишь ссорящейся с Лавандой… для них текущий диалог выглядел так, будто ад замёрз).              — Рональд, — отчитала она, звуча ужасно властно. — Хватит таращиться. Принеси сумку Лаванды наверх, сделай что-нибудь полезное.              Рон, несколько ошеломлённый поворотом событий, послушно последовал за ними.              — Теперь, чтобы завоевать расположение Молли, — продолжила Гермиона, понизив голос, пока Лаванда подпрыгивала на цыпочках от нетерпения, — тебе нужно сразу предложить помыть посуду, не жди, пока она кого-то попросит. Похвали её выпечку и попроси добавки — и она, в общем-то, никогда тебя не отпустит.              Гермиона продолжала щедро делиться накопленным за шесть лет опытом жизни с Уизли, пока они поднимались по скрипучей лестнице в спальню Джинни, а мальчишки плелись следом.              — Я был готов к тому, что они поругаются, но не думал, что они реально поладят, — взволнованно прошептал Рон у неё за спиной. — А что, если они объединятся против меня?              — Слово если здесь звучит чересчур оптимистично, приятель, — наконец вымолвил Гарри, отдышавшись. — Я думаю, на данный момент это уже гарантировано.       

*

      Вскоре после приезда Лаванды Гермионе пришлось столкнуться с двумя тревожными ситуациями почти одновременно. Первой стало сообщение от Малфоя, появившееся в дневнике, который он ей дал. Время и дата, написанные его изящным почерком.              Портключ активируется 29 июля. 21:00.              Портключ? — ответила она столь же скупо.              Часы спустя, когда она снова заглянула в дневник, под её вопросом было написано лишь одно слово: Перо.              Гермиона порылась в своих школьных вещах, отыскивая воронье перо — то самое, которое она подумывала выбросить из-за его бесполезности как пишущего инструмента, — и теперь бесконечно радовалась, что не сделала этого.              Приступ нервной дрожи сковал желудок: откуда ей знать, что это действительно Малфой, а не какая-то ловушка, чтобы выманить её, используя его почерк? Как подтвердить, что его не раскрыли?              Чернила капали с её пера, пока она замерла над страницей, всё ещё не уверенная в ответе, капли пачкали кремовую бумагу, прежде чем исчезнуть вовсе. Он словно прочёл её мысли, и она увидела, как под его инструкциями на странице расцвели новые слова, впечатываясь в её предательское сердце.              Хватит переживать. Я бы никогда не позволил, чтобы с тобой что-то случилось.       Эти слова не выходили у неё из головы, пока она выполняла бесконечные предсвадебные дела: подрезала розовые кусты, мыла ставни, развешивала гирлянды на нижних ветвях деревьев. Я бы никогда не позволил, чтобы с тобой что-то случилось. У Драко не было никаких оснований давать такие обещания, но почему-то она всё равно верила ему.              Возможно, Люпин был прав — возможно, Гермиона позволяла эмоциям вести себя к верной погибели. Она не могла заставить себя по-настоящему обеспокоиться этим; она чувствовала, как лето подходит к концу, угрожая её хрупкому ощущению покоя, и знала, что дни её безопасности сочтены. Втайне она уже складывала в свою магически расширенную сумку припасы на экстренный случай; она понимала, что защита Ордена может пасть, и ей придётся бежать вместе с Гарри.              И потому она не могла отказать себе в возможности увидеть Малфоя — ещё один, последний раз.              Как ни странно, второе событие было гораздо более неприятным: застукав Лаванду и Рона в компрометирующей степени раздетости в сарае для мётел, Молли Уизли выпроводила мальчишек из дома и усадила Гермиону, Джинни и Лаванду за кухонный стол, начав беседу, которая превратилась в двадцать самых мучительных минут в юной жизни Гермионы.              — Для каждой юной ведьмы наступает особый момент, — начала Молли, и на её щеках распустились два розовых пятнышка румянца, — когда она начинает задумываться о физической близости с волшебником. Я понимаю, что у вас, возможно, уже есть некоторый опыт в сексе…              — Мам, — поперхнулась Джинни в ужасе. — Только не это снова.              Кожа Лаванды приобрела непрезентабельный алый оттенок, её глаза упорно смотрели куда-то за плечо Молли. Гермиона съёжилась на стуле, не понимая, почему эта беседа касается её; она ведь не живёт в тесном соседстве со своим парнем. Ей почти восемнадцать, и она всё ещё девственница (не то чтобы она придавала большое значение этому социальному конструкту или приравнивала его к какой-либо ценности). Просто у них с Виктором дело до этого не дошло, а он не настаивал и был согласен подождать, пока она будет готова. Больше никто никогда не добивался её внимания с такой целью, не флиртовал с тем завуалированным намёком на нечто большее, с которым парни обычно приставали к Джинни или Лаванде.              А захотел бы её Малфой? — терзалось её подсознание. Если бы она предложила? Был бы он против, что у неё не было опыта?              — Помолчи, Джиневра, — отрезала Молли, прежде чем снова повернуться к ним, сложив ладони. — Девочки, я затеваю этот деликатный разговор только потому, что вы сейчас на моём попечении, и, как мать, я считаю себя обязанной перед вашими родителями его провести.              — Нет-нет, миссис Уизли, не беспокойтесь, — пропищала Лаванда непривычно высоким голосом, слабо улыбаясь. — Моя мама уже рассказала мне, эм, обо всём этом. Про пестики-тычинки, про контрацепцию. Всё целиком.              — Возможно, но я буду чувствовать себя гораздо спокойнее, если вы позволите мне продемонстрировать контрацептивное заклинание для моего же собственного успокоения.              — Не то чтобы оно тебе исторически хорошо помогало, учитывая семерых детей, — проворчала Джинни, за что немедленно получила шлепок по затылку.              Несмотря на их протесты, Молли продемонстрировала заклинание и движение палочки, показав, как направить розовое сияние чар на нижнюю часть живота. Закончив, Джинни вскочила, желая сбежать из кухни, но Молли остановила её, и на её обычно весёлом лице застыло серьёзное выражение.              — Сейчас опасные времена, — сказала миссис Уизли, и в её глазах мелькнуло нечто такое, что заставило Гермиону замереть, а сердце начало биться чаще от ощущения, что разговор принимает мрачный оборот. — Я уже пережила одну войну. Я знаю о насилии, которое может обрушиться на юных волшебниц, — насилии, о котором волшебникам, благодаря их привилегиям, не приходится даже задумываться. Я видела, как это происходило с девушками вашего возраста, которых брали в плен. В лагерях Пожирателей Смерти творились… невыразимые ужасы, — глаза Молли наполнились непролитыми слезами. — Невыразимые, и всё же я обязана поговорить о них с вами.              Джинни и Лаванда окаменели в мрачном молчании, их глаза расширились от страха. Это был не тот разговор, которого кто-либо из них ожидал. Гермионе стало физически дурно, пока они сидели, застыв на кухне, а предупреждение Молли витало в воздухе: девушки вашего возраста.              По какой-то причине угроза сексуального насилия не приходила ей в голову; казалось, такие вещи прочно принадлежали миру магглов. Но почему они должны были? Волшебники всё равно оставались мужчинами, а мужчины могли быть очень опасны, владели они магией или нет.              — Я ненавижу тот факт, что вынуждена предупреждать вас о таком. Ненавижу, что мы живём в мире, где мне приходится бояться за безопасность и благополучие своей дочери. Я так отчаянно желала построить для вас, девочки, что-то лучшее, — голос Молли дрогнул, но вместо того чтобы поддаться навернувшимся слезам, она выпрямилась, и в твёрдой линии её губ появилась решимость. — Что бы ни случилось, я буду рядом, чтобы помочь вам в любом…              — Ничего такого не произойдёт, мама, — успокоила её Джинни и обошла стол, чтобы обнять мать. Молли погладила дочь по щеке, словно стараясь запечатлеть в памяти её милое веснушчатое лицо.              — Я не могу этого знать, родная, — печально сказала она. — Война не даёт таких гарантий.              

*

      Вечером 29 июля Гермиона выскользнула из общей спальни с вороньим пером в кармане. Ночь была тёплой, зной уходящего лета ласково касался её шеи, словно старый друг. Деревья, пышные и великолепные, склоняли свои ветви в тихой гармонии.              Прекрасная ночь, — подумала она снисходительно, пытаясь подавить нарастающее в горле волнение.              Через несколько минут она увидит Малфоя.              — Я просто выйду подышать свежим воздухом, — заявила она любопытствующей Джинни. — Может, пройдусь. Чтобы мысли проветрить.              — Ты такая лгунья! — фыркнула Джинни, явно заинтригованная. — Прогулка? В этом сарафане? Умоляю, я же не вчера родилась.              Рыжая окинула её оценивающим взглядом, отметив, что волосы Гермионы были уложены чуть тщательнее, чем обычно, превращённые в глянцевые локоны благодаря одному из зелий для волос Флёр; что её щёки порозовели на несколько тонов, а ресницы стали чуть темнее, чем обычно.              — Мерлин и Моргана, — прошептала Джинни, и её глаза вспыхнули от догадки. — Ты идёшь на свидание?              — Что? — сердце Гермионы заколотилось чаще, выдавая её с каждым ударом. — Нет!              — Это Малфой?              — Джинни, — прошипела Гермиона сквозь зубы. — Умоляю, заткнись, пока твой брат и Гарри не услышали. Или, что ещё хуже, Лаванда.              Гермиона взглянула на фамильные часы Прюэттов на запястье. До активации пера оставалось четыре минуты. Как ни странно, она не была уверена, что пугает её больше: перспектива увидеть Малфоя или возможность угодить в ловушку Пожирателей Смерти. Сама эта дилемма ясно свидетельствовала о её полном и безоговорочном погружении в безумие.              — Я вернусь… ну, не знаю. До утра.              — Не торопись, — заверила Джинни. — Пришли патронуса, если что. Серьёзно. Не чувствуй себя обязанной делать что-то, чего не хочешь.              — Я ничего и не планирую делать, — солгала Гермиона.              — В таком наряде? Конечно, нет. И помни, если этот пафосный тип начнёт вести себя неподобающе…              — …ты разорвёшь его на части и скормишь драконам Чарли, я знаю.              Джинни наклонилась и крепко, до хруста, обняла её, после чего Гермиона вырвалась, схватила свою бисерную сумочку и вылетела через кухонную дверь, едва успев юркнуть за сарай с мётлами до активации пера.              Ровно в девять она ощутила знакомое неприятное чувство перемещения портключом, сжавшее ей внутренности и унёсшее в неизвестность.              Когда Гермиона приземлилась, испытывая головокружение и лёгкую тошноту, она осмотрелась и обнаружила, что находится на территории впечатляющего коттеджа из белого камня со стеклянными окнами, которые, казалось, высасывали с небес темноту, делая невозможным увидеть, что внутри. Наружные стены коттеджа были украшены плющом, а из безукоризненно подстриженных кустов выглядывали нежно-розовые гортензии. Из трубы время от времени вырывались тонкие клубы дыма, сообщая ей, что внутри кто-то есть.              Гермиона нервно теребила свою палочку, когда дверь распахнулась, открыв взору чёткий силуэт Драко Малфоя с закатанными до предплечий рукавами, — он выглядел, как грех во плоти.              — Грейнджер, — окликнул он, пока она приближалась. — Ты пришла.              На его челюсти виднелась лёгкая щетина, а волосы были чуть длиннее, чем когда она видела в последний раз, их платиновый отлив играл в свете из коттеджа. Она бы чувствовала себя неловко, разглядывая его так, если бы не его собственный взгляд, скользивший по её фигуре, как у изголодавшегося человека, созерцающего пиршество. Этот взгляд задержался на тонких бретельках на её плечах, обнажённых ключицах, загорелых ногах.              Гермиона наблюдала, как заметно дрогнул его кадык, и что-то горячее и настойчивое разлилось внутри неё при виде этого. Она стояла на первой каменной ступеньке ниже дверного проёма, что только усугубляло разницу в их росте, и нервно теребила подол сарафана. У неё был план на этот вечер, план, о котором Малфой не знал, план, для которого требовался градус смелости и немалая толика самообмана. План, который, если она неверно истолковала его намерения, мог обернуться унизительным провалом.              — Разве ты не пригласишь меня войти? — спросила Гермиона, заглядывая ему в лицо сквозь ресницы. Его глаза были тёмными и затуманенными; их тени пробежали леденящим трепетом по её коже.              — Я бы предпочёл сделать сначала это, — признался Малфой, его голос был сокрушительно хриплым, и он резко притянул её к себе, прижав свои губы к её губам.