Дымовые сигналы / Smoke signals

      Когда его мать проснулась рождественским утром, Драко уже ждал её с подарком в руках: букетом наколдованных зимних роз в одной из хрустальных ваз Андромеды. Это было самое близкое подобие её собственных розовых кустов, которые когда-то буйно цвелипод ее присмотром в саду Мэнора.              — Счастливого Рождества, мама.              Нарцисса растерянно моргнула, прежде чем её лицо озарилось теплом и нежностью.              — Дорогой, — пробормотала она с милосердным узнаванием. — Ты вернулся из школы?              Сердце Драко ухнуло куда-то в желудок. Это не будет одним из «хороших» дней Нарциссы когда она понимала, где находится, и помнила события, которые привели её сюда. Нет, это будет один из тех дней, когда она потянется за палочкой, впадая в ярость и панику от того, что не может её найти, а её нестабильная магия будет посылать разряды молний, с шипением разлетающиеся по комнате, пока её не удастся уговорить выпить Успокаивающее зелье.              Пытаясь сохранить беззаботный вид, Драко превентивно наложил невербальное заклинание, добавив порцию зелья в её чай вместе с каплей меда и лимоном. Он поставил розы на её прикроватный столик и взмахом палочки левитировал чашку прямо в руки матери.              — Милый мальчик, — мягко сказала Нарцисса, делая глоток и любуясь розами. — Так заботишься о матери. Полагаю, это у тебя от отца.              Драко почувствовал себя так, словно получил дюжину Оглушающих заклятий прямо в грудь. Он изо всех сил старался не думать об отце в таком ключе: о Люциусе как о человеке, который, несмотря на свой крутой нрав и амбиции, любил жену. Как это мог быть тот самый волшебник, который оставил её в лапах Темного Лорда? Который добровольно отдал своего единственного сына на жертвенный алтарь? Который без колебаний пытался убить одного из немногих людей, которые были Драко по-настоящему дороги?              Нарцисса огляделась, и на её лицо опустился тот самый туман, который, как видел Драко, она использовала в качестве щита большую часть года. Он знал, что она не здесь, не на самом деле. Она осознавала его присутствие, но её разум словно не мог обработать остальную обстановку, обеспокоенный когнитивным диссонансом её новой реальности, и поэтому он компульсивно уводил её в то туманное состояние полузабытья, в котором она так часто пребывала в эти дни.              — А я тебе ничего не подарила? — она растерянно посмотрела на него; это прозвучало скорее как вопрос, чем как утверждение. Драко, отчаянно желая уберечь её от расстройства, сделал то, что умел лучше всего: солгал.              — Не говори глупостей, мама, — фыркнул он, нежно заправляя ей за ухо прядь тусклых светлых волос. — Конечно, подарила. Запонки просто великолепны, но должен признать, что с метлой ты превзошла саму себя. Новенькая «Молния» высшего класса! Похоже, в этом году у Слизерина всё-таки будет реальный шанс на кубок, — он отчаянно сочинял на ходу; именно такие подарки он обычно от неё получал: фамильную ценность, подобающую наследнику Малфоев, и что-то ещё, лично для Драко.              — Мало что доставляет мне такое удовольствие, как баловать моего единственного сына, — слабо улыбнулась Нарцисса, успокоенная этой ложью.              — Мама, — мягко подтолкнул он. — Почему бы тебе не поспать ещё немного, пока эльфы приготовят нам обед? Мерлин свидетель, ты заслужила отдых после всех этих хлопот с подготовкой к празднику.              — Я... — она запнулась, прищурившись, словно уловив какую-то фальшь в его тоне, но не в силах точно ееёназвать. — Наверняка твой отец...              — Отца срочно вызвали по делам, — выдумал Драко. — Он вернется только к ужину.              — По делам, — фыркнула Нарцисса, и её пренебрежение было таким теплым и знакомым, как её меховой плащ. — В Рождество? Совсем нет ничего святого?              — Отдыхай, — заверил её Драко, видя, как зелье начинает действовать и Нарциссе становится всё труднее держать глаза открытыми. — Я разбужу тебя, когда он вернется, и тогда мы все сможем побыть вместе.              Он чувствовал ужасную вину за то, что опоил собственную мать зельем, да ещё и в Рождество. За то, что отнял у неё эти последние жалкие крохи самостоятельности. Он не имел на это права.              Но Драко больше боялся, чем стыдился своих действий, в ужасе от того, что ещё одна случайность может окончательно лишить Нарциссу рассудка, или чего похуже. Он знал, что с магией его матери творится что-то глубоко неправильное, что она каким-то образом исказилась и обратилась внутрь себя.              Он понимал, что это состояние вызванного зельем покоя не может длиться вечно. У него просто не было других вариантов.              В отвратительном настроении Драко спустился вниз и обнаружил, что обитатели дома уплетают за завтраком свежеиспеченные сконы с топлёными сливками — несомненно, дело рук Теда. Он замешкался в коридоре, не желая прерывать то, что, безусловно, было одним из немногих радостных моментов, которые кто-либо из них пережил за последние месяцы.              Йоль принес с собой фантом ложной нормальности: почти кожей ощущалось, как отчаянно они пытаются вылепить хоть что-то хорошее посреди кровавого кошмара войны. о, в отличие от остальных, настроение Драко откровенно мрачнело, увязая в воспоминаниях о прошлых праздниках. Он думал о Люциусе, пребывавшем в редком для него хорошем расположении духа и показывающем сыну, как впервые оседлать метлу. Вспоминал ледяной ветер в волосах, когда демонстрировал недавно освоенные пике Нарциссе, которая наблюдала за ним с территории Мэнора, кутаясь в меха и прищелкивая пальцами, чтобы эльфы принесли какао и горячий тодди.              Он не мог долго оставаться незамеченным; почувствовав его подавленное состояние через их связь, Гермиона повернула голову в его сторону, и её теплые карамельные глаза поманили его к себе. Золотая нить между ними вспыхнула и натянулась, настаивая, чтобы он подошел к ней, совсем как раньше, когда она находилась на другом конце класса. Умоляя его быть ближе, коснуться её лица, и всегда, всегда убеждаться, что она в безопасности. Какой еще у него был выбор, кроме как подчиниться?              — Счастливого Рождества, Грейнджер, — хрипло выдавил он, занимая место рядом с ней и кивая семье своей тети. Он даже отвесил скупой, резкий кивок Уизли и Поттеру; последний выглядел ужасно мрачным, размазывая по тарелке кусочки джема и отказываясь встречаться с кем-либо взглядом. По крайней мере, Драко был не одинок в своей неразговорчивости.              Казалось, Избранного тоже поразила праздничная хандра: Драко заметил, что Поттер в последнее время чаще хмурился и бормотал себе под нос, а в его ауре появилась знакомая тьма, природу которой Драко никак не мог определить. Что ещё больше настораживало — Поттер начал ходить во сне; об этом Драко узнал лишь тогда, когда глубокой ночью услышал, как дергается ручка его двери, и характерный скребущийся звук кого-то, кто пытался проникнуть внутрь.              Драко вскочил на ноги, с палочкой в руке и проклятием на устах, прежде чем Гермиона предупреждающе обхватила его запястье. Она постоянно прокрадывалась в его комнату после наступления темноты, скользя под простыни и прижимаясь к нему своим удивительно теплым телом. Драко считал это совершенно нелепым: не то чтобы все в доме не знали об этом, но она всё равно наставала на соблюдении неких приличий.              К счастью, она оказалась рядом и не дала ему разнести незваного гостя в клочья, вместо этого осторожно отведя бессознательного Поттера обратно в постель. В последнее время лунатизм случался всё чаще — Грейнджер списывала это на частые кошмары Поттера, вызванные стрессом из-за надвигающейся войны и чувством вины за то, что он не принимает в ней непосредственного участия. Но Драко не был в этом так уверен: на следующую ночь он снова услышал это — характерный звук тяжелых шагов Поттера, меряющего шагами коридор за его дверью.              — Подарками займемся после ужина, — объявила Андромеда со своего места во главе стола. На ней была царственная мантия из шелка цвета индиго, а волосы были уложены в какую-то сложную косу. Тед, напротив, был облачен в кричащую маггловскую одежду и заколдовал веточку омелы так, чтобы она парила прямо над его головой. Он пользовался ею с максимальной выгодой, каждые несколько минут срывая поцелуи с губ Андромеды и настаивая на том, что нарушать традицию — дурной тон.              Тетя Драко, со своей стороны, заливалась румянцем, безуспешно делая вид, что смущена. Его кузина выглядела слегка позеленевшей, и она театрально удалилась в уборную, чтобы ее вырвало.              Он понял, что, несмотря на скромные размеры их семьи, Тонксы создали свои собственные традиции, рожденные из изоляции после изгнания из рода. Вместо официальных, чопорных банкетов и праздничных балов, к которым привык Драко, семья его тети отмечала праздник в более тесном кругу, с причудливой смесью маггловской и чистокровной культур, которая когда-то привела бы его в ужас. Его тетя Андромеда сварила до боли знакомый на вкус глинтвейн по рецепту, который, как утверждалось, был старинным рецептом их семейных домовиков — Драко изо всех сил старался не улыбнуться, когда Гермиона побледнела, осознав, что это значит, — а Тед использовал некое подобие изящного граммофона, чтобы на всю громкость крутить рождественскую музыку на блестящих круглых дисках. Особенное предпочтение он отдавал какой-то маггловской группе под названием WHAM!, чьи песни Драко нашел невыносимо прилипчивыми.              Даже его кузина прониклась духом праздника: ее вечно меняющиеся волосы сегодня были длинными и кроваво-красными, а макушку украшала пара блестящих оленьих рогов. Вернувшись из уборной, она хлопнула его по спине, давая понять, что пришло время для их тренировки, и предложила остальным сидящим за столом присоединиться к ним, если у них есть желание. На удивление, больше желающих не нашлось; Драко отчаянно заныл по этому поводу, настаивая, что лишать его отдыха именно в Рождество — сущее варварство, но Тонкс была непреклонна.              — Грюм заставил меня сражаться с мантикорой на мой двадцать первый день рождения, — огрызнулась Тонкс, выводя его на мороз. Ветер кусал за пальцы, суля скорое онемение. — С настоящей мантикорой. Сказал, что устроил это в качестве подарка.              Они безостановочно обменивались заклинаниями. Драко плавно нырял и парировал, с переменным успехом тут же применяя на практике советы, которые выкрикивала Тонкс. Хоть он никогда бы ей в этом не признался, она была лучшим дуэлянтом из всех, кого он когда-либо видел: с поразительной интуицией и опасной изобретательностью, обладающая грубой физической силой и чистым, хлестким, словно удар бича, стилем применения чар.              До того, как она взялась его учить, Драко и не подозревал, что дуэль — это искусство. Теперь же он понимал, что это чем-то сродни танцу, пусть и жестокому, где оба партнера жаждут пустить друг другу кровь. Так что да, это не сильно отличалось от вальса супругов на любом из балов Паркинсонов.              — Это уже немного деморализует, — огрызнулся он после того, как Тонкс отбросила его назад, ударив комбинацией Отбрасывающих сглазов как раз туда, где его щит был слабее всего. — Проигрывать какому-то лосю.              — Лосю! Вообще-то это северный олень, — проворчала Тонкс, для пущей убедительности украсив свои рога парочкой елочных шаров. Внезапно она согнулась пополам, и Драко, успев выстрелить прямо с земли, снес её в сугроб.              — Очко в мою пользу, — злорадно бросил он, но самодовольство быстро сползло с его лица, когда он понял, что аврор не вскакивает на ноги для следующего раунда. Вместо этого Тонкс стояла на четвереньках, с паникой в глазах извергая содержимое своего желудка прямо в снег.              — Ты в порядке? — обеспокоенно спросил он, быстро уничтожив лужу заклинанием. — Мерлин, я не хотел бить так сильно, это был просто Флипендо. Пойду позову Андромеду...              — Нет! — хрипло выдавила Тонкс; в ее дерганых движениях сквозила какая-то дикость, пока она неуверенно поднималась на ноги. Драко предложил ей руку, и она оперлась на неё, поморщившись, когда выпрямилась. — Я в порядке, правда. Только ничего не говори. Ты же знаешь мою маму. Из-за малейшего намека на чертов грипп она упечет меня в постель на две недели, — она выдавила из себя смешок, прозвучавший как стук дождя по жестяной крыше. — Не из-за чего суетиться, честное слово.              Драко критически оглядел кузину, сузив глаза, когда кусочки головоломки начали складываться воедино. Она старательно разглядывала линию деревьев, не в силах встретиться с ним взглядом. Над ними начали расходиться серые тучи, с шепотом осыпая их снегом. Свежая пороша ложилась ещё одним слоем на промерзшую землю.              — Ох, блять, — выдавил он с тупым оцепенением человека, которого огрели дубиной по голове. — Тонкс, ты же не... — он неловко осекся, внезапно почувствовав себя куда моложе своих лет и совершенно не готовым к подобным разговорам.              Он и раньше слышал обрывки подобных разговоров: в основном от Дафны и Панси, сплетни о том, какую из чистокровных девиц выдают замуж под дулом волшебной палочки, чтобы избежать скандала с незаконнорожденным наследником, и всегда с одним и тем же восторженным обвинением: И как она могла это допустить?              Драко прекрасно знал, как именно. Он знал, каково это — потерять голову. Быть настолько поглощенным другим человеком, что исчезают любые остатки здравого смысла, а рассудок без остатка пожирается жаждой. Он знал, каково это — сгореть дотла.              Когда Тонкс наконец встретилась с ним взглядом, её глаза были полны невыплаканных слез. Оленьи рога исчезли с тихим хлопком, всё прежнее веселье было забыто. Снег налипал на ее огненные волосы, от сырости они облепили голову. Она выглядела юной. Она выглядела испуганной.              Желудок Драко скрутило, и внезапно он подумал, что тоже может расстаться с завтраком, хотя и по совершенно иным причинам.              — Ничего не говори, — взмолилась она. — Если ты хоть немного хорошо ко мне относишься, ты никому не скажешь ни слова, ясно? Поклянись своим Домом.              — Не скажу, — заверил он, нахмурившись. — Но не то чтобы остальные в конце концов не догадаются. Из того немногого, что я об этом знаю, беременность не кажется особенно незаметным процессом.              — Знаю, — она заломила руки; несколько кончиков пальцев выглядывали сквозь дыры в перчатках. — Мне просто нужно немного времени...              — Ну, у тебя его нет, — огрызнулся Драко, не привыкший ни с кем нянчиться. — Если ты забыла, мы находимся в самом пекле войны. И как ты могла такое допустить?              Кузина бросила на него уязвленный взгляд, мгновенно закрывшись в себе. Драко едва не пожалел о сказанном: в конце концов, он тоже родился в разгар войны, пусть и у законных супругов. Какое право он имел осуждать?              — Забавно, как всегда оказывается виновата ведьма! У волшебников ведь тоже есть палочки, не так ли? Они с тем же успехом могут наложить Контрацептивные чары.              — Тогда почему он этого не сделал? — пробормотал Драко, стараясь подавить тошноту при мысли о своей кузине и оборотне в пылу страсти. — Люпину уже лет девяносто, он должен чертовски хорошо знать, как с этим справляться. Это поэтому он сбежал на эту дерьмовую миссию?              — Нет. Ремус ещё не знает, — ответила Тонкс, с отчаянием потирая лицо руками. — Мы были пьяны и безответственны, и мы вовсе не хотели, чтобы это произошло. А он уж точно не хочет... не со мной...              К ужасу Драко, её плечи начали вздрагивать — безошибочные мелкие спазмы, предупреждающие о приближающихся слезах. Он практически слышал в своей голове голос Гермионы, подталкивающий его к действию: иди утешь её, болван.              Он плохо знал свою кузину. Насколько Драко мог судить, она казалась совершенно нелепой: до раздражения добродушной, с грубым, похабным чувством юмора, которое он находил довольно заурядным. Она была слишком мягкосердечной на его вкус; Драко не доверял людям, в которых не было ни капли тьмы, ни намека на злость, проглядывающих сквозь их выставленный напоказ фасад. Во имя Мерлина, она же была с Пуффендуя.              Но затем он увидел Тонкс в новом свете; во время тренировок по дуэлингу она превращалась в нечто с острыми как бритва краями, орудуя грубой силой клинка и стратегическим мышлением генерала. Она была щедра в своих наставлениях, даже до болезненности, тратя драгоценное время на то, чтобы научить его, чтобы узнать его.              И — внезапное осознание ошеломило его, его неистовость была совершенно незнакомой — Тонкс была родной кровью. Где-то в те дни, что он провел в лесном коттедже, Драко невольно начал считать её частью себя. Или, возможно, он стал частью неё. Он никак не мог решить, какая из этих перспектив хуже.              Осторожно он подошел к кузине и положил замерзшую руку на её сутулое плечо. Робко похлопал, словно она была гиппогрифом, готовым отхватить ему пальцы при первом же неверном взгляде. Для того, кто последние несколько лет запирал свои эмоции в темном подвале собственного сердца, это был почти предел его возможностей физического утешения.              — Все будет хорошо, — подал голос Драко, ненавидя то, как неуверенно это прозвучало. — Люпин вернется. Он порядочный человек, он поступит правильно.              Тонкс зарыдала ещё сильнее, качая головой.              — Я не... я не хочу выходить за него замуж! — она хватала ртом воздух между приступами рыданий. — Особенно из-за этого. Я люблю его, правда люблю. Но стоит мне только об этом задуматься, и я понимаю: я не смогу жить с ним, не растеряв при этом себя по кусочкам. Это как пытаться впихнуть квадрат в круг. И я не хочу... я не могу быть матерью. Твою же мать, я солдат; я всю жизнь готовилась сражаться. И теперь, когда я нужна, когда я действительно могу что-то изменить, я не собираюсь сидеть дома и менять пеленки. Я знаю, что это делает меня дерьмовым человеком...              — Не делает, — пыл в его собственном голосе удивил его, словно он осознал веру в свои слова, только когда произнес их вслух. Уж если кто и знал о том, каково это — быть вынужденным принимать жизненные решения, основываясь на долге и приличиях, так это Драко. — Ты не обязана выходить замуж за того, за кого не хочешь. Ты не обязана рожать ребенка, к которому не готова. На самом деле, по моим меркам, нежелание приводить ребенка на войну — это благородное решение.              Тонкс посмотрела на него широко раскрытыми, неуверенными глазами. Он встретил её взгляд, смахивая снежинки, упавшие на ресницы, и тактично притворился, что дорожки слез на её лице — это просто растаявший снег.              — Никто другой так не подумает, — горько ответила она, вытирая нос сгибом рукава. — Они решат, что это ужасно.              Драко помог ей неуверенно подняться на ноги, довольно грубо похлопав по спине, прежде чем дать ей немного пространства на случай, если её снова вывернет. Он был готов её утешать, но блевотина на собственных брюках была уже перебором.              — На мой взгляд, — негромко заметил он, — это никого не касается, кроме тебя. Ты можешь тайно выпить зелье, и никто об этом не узнает.              Тонкс фыркнула, по-собачьи отряхивая снег с плеч и волос.              — Я не могу просто так прогуляться в аптеку на Косой аллее, не получив билет в один конец до допросных камер Азкабана. К тому же, я полный ноль во всем, что требует котла, едва наскребла на «Слабо» на СОВ по Зельеварению. Я не смогла бы сварить абортивное зелье, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Мой единственный выход — черный рынок в Лютном переулке.              — Это самоубийство, — фыркнул он, тут же отметая эту безумную затею. — Тебя убьют на месте, если раскроют в Лютном, и даже маскировка метаморфомага не дает стопроцентной гарантии.              — У меня нет другого выбора.              — Что ж, возможно, ты и получила «Слабо» по зельям, но твой более умный и привлекательный кузен, так уж вышло, получил «Превосходно».              Он поднял брови, ожидая, пока до неё дойдет смысл его предложения. Когда она поняла, что именно он предлагает, напряжение быстро покинуло её тело, и она выпрямилась. Даже вытянувшись во весь рост, она доставала ему лишь до плеча, сложенная как пикси, но всё ещё способная с легкостью выпустить ему кишки.              — Вот почему ты нравишься Гермионе, да? Ты такой же зубрила, как и она, — поддразнила Тонкс, но её глаза говорили о другом — блестящие и полные благодарности. — Ты уверен, что хочешь помочь мне с этим?              — Полагаю, придется, после всего этого хвастовства оценками. Просто чтобы доказать, что это не пустые слова.              — Правда?              — Я уже сказал «да», разве нет? — огрызнулся Драко, игнорируя румянец, заливающий щеки. — Я просто возвращаю долг. Теперь можешь забыть о том, чтобы выставлять мне счет за все эти уроки дуэлинга.              

*

             Рождественский ужин был далеко не таким роскошным, как в Хогвартсе или в Мэноре, но скромное застолье с жареной курицей и сладкими пирожками все равно пробудило в Драко горьковато-сладкое чувство тоски по дому, которого он никак не ожидал. Это чувство последовало за ним в гостиную, где Андромеда поставила одну из елей, срубленную в ближайшем лесу и украшенную гирляндами из клюквы и мишурой.              Если уж быть до конца честным, Драко всегда был меркантильным, и эту склонность всячески поощрял и подогревал его отец, настаивая на том, что Малфои заслуживают всего самого лучшего по праву крови. У него всегда была новейшая метла, тончайший кашемир и самые дорогие сапоги из драконьей кожи, на которые наложили чары, чтобы они росли вместе с его подростковыми ногами.              Более того, его забитые доверху хранилища в Гринготтсе всегда позволяли ему наслаждаться вручением самых лучших подарков: в спальне Слизерина их обычно распечатывали первыми, и они были самыми желанными даже среди его состоятельных друзей. В конце концов, существовало просто богатство чистокровных, и богатство Малфоев.              Но в это Рождество Драко мог рассчитывать лишь на то, что прихватил с собой, когда пустился в бега: на содержимое потайного расширенного кармана своей мантии, где хранилось только самое важное и полезное из того, что было при нем.              Одним из таких предметов оказался его компас для метлы, который он подарил Тонкс. Особая модель, предназначенная для отслеживания не только направления, но и высоты, температуры, а также надвигающейся непогоды. Она же, в свою очередь, подарила ему свой вредноскоп, который, судя по выгравированным инициалам, когда-то принадлежал её покойному наставнику.              — Я не могу это принять, — настойчиво произнес Драко, пытаясь вернуть подарок. Это была до жути сентиментальная вещь — из тех, с которыми он не желал иметь ничего общего, но которыми, казалось, теперь был окружен.              — Да ладно, я хочу, чтобы он был у тебя, — ответила она с усмешкой. — Мы же говорим о Грозном Глазе. У этого психа их было штук пятьдесят, он раздавал их как конфеты.              Драко подозревал, что она нарочно преуменьшает значимость подарка, и был ей за это благодарен. Но она тут же испортила момент, ударив его кулаком в плечо — достаточно сильно, чтобы остался синяк.              Драко долго мучился, не зная, что подарить тете, и в последнюю минуту трансфигурировал одну из своих запонок в грубоватое серебряное кольцо с выгравированной на нем слегка кривой буквой «Т». Сразу стало очевидно, что работу с металлом ему лучше оставить гоблинам; оставалось лишь надеяться, что тетя из вежливости уберет это уродливое украшение обратно в коробочку и больше никогда его не достанет.              К несчастью, открыв подарок, Андромеда прикрыла рот рукой. На её глазах навернулись слезы — очевидно, это уродство довело её до слез.              — Дай сюда, — грубовато бросил Драко, потянувшись, чтобы вырвать коробочку из рук тети. — Я... давай я просто подарю тебе что-нибудь другое, когда мы снова сможем ходить в банки. Если мы, конечно, к тому времени не умрем. В моем сейфе есть достойные фамильные драгоценности...              Андромеда отшатнулась, не желая отдавать кольцо. Слезы, стоявшие в её глазах, покатились по щекам.              О, просто превосходно, — с диким отчаянием подумал Драко. — Ещё одни слезы семейства Блэк.              — Это перстень-печатка, — сказала Андромеда. — Печатка семьи Тонкс.              Звуки рвущейся оберточной бумаги и горячих благодарностей стихли, оставив лишь потрескивание огня в камине.              — Кольцо — это слишком громко сказано, — перебил её Драко, которому вдруг стало не по себе от всеобщего пристального внимания. — На самом деле это просто кусок гнутого металла. Раньше он был запонкой. Ой, только не надо...              Но протестовать было поздно; Андромеда сжала его в таких сокрушительных объятиях, из которых он, казалось, уже никогда не выберется. К его ужасу, присоединился и Тед: он крепко похлопал его по спине, уверяя, что Драко — отличный парень. На другом конце комнаты блеснули глаза его кузины, и Драко вскинул брови, словно говоря: опять? Тонкс в ответ показала ему язык и одними губами произнесла слово: гормоны.              — Ладно, ладно. Довольно этих нежностей, — он стратегически опустил голову, чтобы никто не заметил его довольного румянца.              Праздник разбудил в его тете какую-то мягкость; Андромеда вручила своим постояльцам, к которым явно успела привязаться, до ужаса сентиментальные подарки. Гермионе достался великолепный комплект парадных мантий цвета яиц дрозда — тетя когда-то надевала его на свой собственный Святочный бал, — идеально подогнанный по размеру с помощью магии. Драко получил редкое руководство по продвинутой легилименции и окклюменции, которое в Британии наверняка было вне закона. Уизли — карманные часы, заколдованные так, чтобы напоминать о любых предстоящих делах. А поскольку к Поттеру она питала особую слабость, то вручила парню потрепанный на вид блокнот, исписанный аккуратным курсивом и украшенный сложными диорамами, которые двигались прямо на страницах.              — Э-э, спасибо, миссис Блэк, — сказал Поттер с явным замешательством на лице. — Это очень...              — Это мой конспект по квиддичу, — пояснила Андромеда. — Я записывала каждую игру, которую провела в качестве капитана Слизерина на седьмом курсе Хогвартса, — она взяла у него блокнот, пролистывая одну из последних страниц. — Этот матч стоил нам Кубка против Гриффиндора, — она указала на диаграммы, коснувшись пальцем одной из подписанных точек, которая носилась по странице, по всей видимости, забивая голы. — Видишь? Мы проиграли из-за одного несносного охотника-третьекурсника, которого я недооценила, — она мягко улыбнулась черноволосому мальчику, который всё ещё выглядел озадаченным. — Его звали Джеймс Поттер.              Поттер — который почти весь последний месяц выглядел настолько несчастным, что его можно было принять за одну из гаргулий на контрфорсах Хогвартса, — издал сдавленный звук и опустил голову на колени.              Драко с невероятным дискомфортом осознал, что и Поттер, и Андромеда потеряли свои семьи целиком. Что оба вздрагивают, когда кто-то внезапно повышает голос, — признак застарелого страха перед окриком. Комок в горле стал ощутимее — навязчивое, нежелательное сочувствие, — и Драко запил его глотком глинтвейна.              Он почувствовал, как в его руку скользнула маленькая ладошка. Гермиона смотрела на него с тихим пониманием; она, несомненно, чувствовала ровно то же самое, что и он в этот момент. Под тяжестью собственных эмоций он ощущал и её: жгучую любовь к Поттеру, желание утешить и сгладить боль. Блэковская натура внутри него взревела бы от ревности, не будь это чувство столь родственным по своей сути.              Драко вспомнил прошлое Рождество на дурацкой вечеринке Слизнорта, когда он увидел её в золотистом платье и внезапно разучился дышать. В ярости, но совершенно не в силах совладать с собой, он танцевал с ней как последний идиот, а после сразу вернулся в спальню, чтобы кончить под обжигающей водой, предаваясь фантазиям о том, как он стягивает это проклятое платье и узнаёт, такая же ли она мягкая полностью, как кожа на середине её спины — тот нежный участок, которого он касался во время танца. Он кончил с её именем на губах, убеждая себя, что всё в порядке, ведь это не по-настоящему — просто игра света. Просто ведьма в красивом платье. Он твердил себе, что на её месте мог быть кто угодно.              В этом году на ней был рождественский джемпер с пушистым Санта-Клаусом, который Драко находил особенно уродливым. Естественно, ему хотелось снять его с неё как можно скорее, причем он предпочитал сделать это собственноручно.              — Вот, — он откашлялся и протянул ей небольшой сверток.              — Это прекрасно, — вежливо сказала Гермиона, высвобождая подарок так, чтобы одинокий сверкающий изумруд повис на тонкой золотой цепочке. — И он, э-э, зеленый. Цвета Слизерина. Как ты.              — Да брось, — сказал Драко, перехватывая её руку, чтобы прижать её большой палец к камню. — Это не просто какая-то побрякушка. Смотри.              Под её прикосновением ожерелье начало меняться, превращаясь в нечто куда более невзрачное и древнее: бронзовый амулет, испещренный рунами.              — О! Это то, что мы использовали, когда... — Гермиона ахнула, осекшись, когда вспомнила, что её слова слышат остальные. Он кивнул, стараясь не выдать правды о том, что на самом деле произошло в тот роковой день, когда он появился у её дома. — «Ауйя» для удержания, — прошептала она с искренностью, похожей на молитву. — «Лату» для тайны. «Лауказ» для сокрытия.              — Пятнадцатый век, — ухмыльнулся Драко, чувствуя гордость. — Подумал, что при новом Министерстве будет полезно пользоваться магией, которую нельзя отследить. Тем более что никто не нарушает закон чаще тебя.              Она открыла рот, затем закрыла его. Видимо, не найдя подходящих слов, она просто убрала волосы с шеи, подставляясь, чтобы он мог застегнуть цепочку. Он помедлил, обводя пальцем её затылок и глядя через плечо на зеленый отблеск, подмигивающий на фоне её ключиц.              Когда подошла её очередь, она протянула ему конверт со вскрытой, незнакомой печатью: — Ничего особенного, — предостерегла она, посылая по их связи обжигающие разряды тревоги. Что бы там ни было, она жутко нервничала из-за того, как он это воспримет. — На самом деле, это даже немного самонадеянно. Надеюсь, ты на меня не рассердишься.              Пока Драко вскрывал конверт, он почувствовал легкие покалывания у собственных кутикул — верный знак того, что она нервно ковыряет ногти.              — Прекрати, — рассеянно велел он, разворачивая пергамент. Он понятия не имел, как ей удалось получить почту сквозь непробиваемые защитные чары, но прежде чем начать расспросы, принялся читать.              Уважаемая мисс Грейнджер,              Рад сообщить, что благодаря предоставленной вами подробной документации, та, за кого вы ходатайствовали, — Нарцисса Блэк — принята на лечение в Центр магических аномалий Американской ассоциации целителей в Нью-Йорке, штат Нью-Йорк, в соответствии с Актом МАКУСА о политических беженцах от 1776 года. К письму прилагается ряд документов, касающихся госпитализации пациентки, которая назначена на первое февраля…              Драко оторвал взгляд от бумаги, не в силах читать дальше.              — Что... — хрипло выдавил он, то и дело прочищая горло. — Что это, блять, такое?              Гермиона заговорила очень быстро, её голос звучал куда выше обычного: — Ну, когда ты объяснил, что происходило с магией твоей матери в прошлом году, я начала кое-что изучать. Её симптомы пугающе напоминали то, что иногда случалось с магглорожденными детьми в Темные века, особенно с теми, кого заставляли подавлять проявления своей магии. Их называли обскурами, и, к сожалению, большинство из них не доживали до одиннадцати лет, потому что они постоянно, э-э, случайно убивали себя во время выбросов. Но не было зарегистрировано ни одного случая магии обскура у волшебника или волшебницы старше пятнадцати лет, пока... ну, до нынешнего момента, если моя теория верна. Учитывая аномальность ситуации, я решила выяснить, может ли твоя мать претендовать на экспериментальное лечение. Здесь это, очевидно, было невозможно, поэтому я подала прошение в Американскую ассоциацию целителей — ААЦ, они на световые годы опережают Мунго, но до жути коммерциализированы и очень избирательны, — и, признаю, я немного приврала...              — Грейнджер, — он прикусил щеку изнутри, чтобы скопившееся за глазами давление не вырвалось наружу. Он не станет третьим Блэком за сегодняшний день, который расплачется. Ни за что. — Это правда? Моя мать... они ей помогут? Они смогут вернуть ей магию?              — Ну, они ничего не обещают. Особенно когда дело доходит до восстановления магического ядра. Но они делают огромные успехи в своих исследованиях, так что есть все шансы, что они смогут по крайней мере стабилизировать её состояние и вернуть ей полную ясность рассудка, что, безусловно, улучшит качество её жизни...              Драко выронил письмо. Он краем сознания понимал, что в комнате есть другие люди, но его руки начали двигаться раньше, чем мысли успели за ними поспеть. Он поднял её за талию так, что её ноги автоматически обхватили его бедра, и она пискнула, удивленная тем, что внезапно оказалась в воздухе.              Он поцеловал её, долго и крепко, совершенно не заботясь о том, что они на виду у всех. Кто-то присвистнул, вероятно, его кузина.              — Поверить не могу, — прошептал Драко, наконец неуклюже поставив её, раскрасневшуюся и ошеломленную, обратно на ноги. — Ты просто нереальная, ты знаешь это? Ты хитрая, чудесная, гениальная...              — Серьезно, Гермиона? — раздался неприятный голос. Это был Уизли; скрестив руки на груди, он выглядел необъяснимо озлобленным. — Ты готова подвергнуть всех нас опасности, отправляя почту сквозь защитные чары ради чертова Малфоя? А как же Билл? — голос Уизли начал срываться на крик, становясь все громче и громче. — Он остался навсегда изуродован гребаным оборотнем, ты пыталась устроить его в заграничную клинику? Пыталась?              Гермиона выглядела ошеломленной его враждебностью; ликование, прежде читавшееся на её лице, улетучилось.              — Ну... — медленно ответила она. — Нет, не пыталась. Но ты должен понимать, Рон, что шрамы от оборотней поддаются лечению здесь, а состояние Нарциссы — нет. Это несправедливое сравнение.              — Несправедливое? Ты готова сделать все это ради него! Ради его семьи! — Уизли уже кричал, и Драко инстинктивно потянулся за палочкой. — А как же твоя семья, Гермиона? А как же мы? Кто сидел с тобой, когда ты была окаменевшей? Кто принимал тебя у себя на каждые праздники, каждое чертово лето? Кто любил тебя, несмотря ни на что?              — Рон, — произнесла Гермиона, бледнея с каждой секундой. Драко крепче сжал палочку. — Рон, конечно, я люблю твою семью, но речь сейчас не о тебе...              — ОНИ И ТВОЯ СЕМЬЯ ТОЖЕ! — проревел Уизли. — ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, Я, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ТАК ДУМАЛ, ПОКА ТЫ НЕ СВЯЗАЛАСЬ С НИМ И С ЭТОЙ ЗЛОБНОЙ СУКОЙ НАВЕРХУ...              Драко сорвался. Не успел никто и глазом моргнуть, как по гостиной уже рикошетили проклятия, одно злее другого, разнося в щепки мебель и повалив рождественскую елку на пол. Благодаря наставлениям кузины, Уизли и близко не стоял с Драко по уровню мастерства, но Поттер, как и следовало ожидать, бросился другу на помощь. На мгновение воцарился ошеломляющий хаос драки, сотканный из адреналина, бьющегося стекла и рвущихся обоев. Проклятия Драко стали мерзкими, а затем — темными. Он мог бы покончить с этим прямо здесь, мог бы отправить Уизли в могилу, и на какое-то ужасающее мгновение он был полон решимости именно так и поступить.              С оглушительным хлопком Драко отбросило на пол. Попытавшись пошевелиться, он обнаружил, что парализован — скован мощным заклятием. Если бы он мог повернуть голову, то увидел бы Поттера и Уизли в точно таком же положении: они лежали без движения среди праздничных обломков. Где-то снова заиграла эта дурацкая песня WHAM!, в которой маггловский певец сокрушался о прошлых Рождествах.              Ледяной голос Андромеды пронзил его сердце, как острый кол: — Вам, мальчишкам, что, мало врагов, чтобы вы ещё и друг на друга набрасывались?              Она повернулась и посмотрела на Драко сверху вниз с абсолютной яростью. Драко, всё ещё парализованный, вяло подумал, что лучше бы тетя его просто убила.              — Ни один мой племянник не будет применять калечащие или убивающие заклятия в моем доме. Сделай это ещё раз, и я позабочусь о том, чтобы ноги твоей здесь больше не было до конца твоих дней. Ты даже не представляешь, на что я готова пойти, Драко, чтобы обеспечить безопасность своей семьи.              Своей семьи. Эти слова впились в его кожу, словно миллион осколков стекла. Семьей Андромеды были Тед и Тонкс, а не он. Нет, Драко был чужаком. Сломленным, диким зверем, над которым они сжалились, которого выкормили и выходили, вернув ему силы, только ради того, чтобы он обернулся и щелкнул зубами у их рук.              — Я не причиню вреда твоей драгоценной семье, — выплюнул он, и в его голосе до боли отчетливо прозвучала обида. — Я всё держал под контролем.              Андромеда громко фыркнула, не желая заглатывать наживку.              — Моя семья включает и тебя, глупый ты мальчишка, — сказала она. — Тебя могли бы точно так же убить, и что бы я тогда делала? Что именно я бы сказала твоей матери, Драко? Кто ещё у неё остался?              Драко внутренне сжался и захлопнул рот, получив достаточный нагоняй. Прежнее веселье сменилось затхлой тишиной, пока комната пустела; Андромеда ушла последней, на ходу сняв с них парализующие чары.              — Уберите здесь, — велела она. — Если по окончании я увижу хоть одну сосновую иголку, сегодня ночью вы все будете спать в лесу, и плевать на Пожирателей смерти.       

*

             Драко быстро усвоил, что выполнение работы по дому вместе с Поттером и Уизли на самом деле является изощренной формой пытки. Он обнаружил, что в равной степени взбешен и раздражен, ломая голову над тем, как именно следует убирать, особенно в угрюмой компании своих смертельных врагов.              Хотя, пожалуй, уже не смертельных врагов. Теперь это звание перешло к Темному Лорду и его приспешникам. Но, Мерлинова задница, они определенно были парочкой самых бестолковых, идиотичных мужланов, которых ему когда-либо выпадало несчастье знать. Особенно Уизли, который с самого начала и заварил всю эту кашу.              Они работали в тишине, приводя разгромленную комнату в порядок. Это было самым жестоким наказанием, которое только могла придумать Андромеда, исключительно потому, что Драко искренне ненавидел чувствовать себя неумехой. Он в жизни не вымыл ни одной тарелки, даже не удосужился запомнить ни одного очищающего заклинания, не говоря уже о том, чтобы практиковать их, и поэтому изо всех сил пытался скрыть тот факт, что находится в полной растерянности. Он пытался копировать действия Уизли, краем глаза следя за движениями его палочки в надежде, что ни один из этих засранцев не заметит его беспомощности.              Они заметили.              — Не можешь справиться с простейшим Очищающим, Малфой? — усмехнулся Поттер, хотя оскорбление прозвучало довольно слабо, и брошено было без особого энтузиазма. Парень выглядел изможденным: под глазами залегли сине-лиловые круги, а лицо казалось осунувшимся и бледным. Та странная аура, которую Драко замечал ранее, тоже никуда не делась — некий шепот обреченности, который, казалось, исходил от него. Что бы ни заставляло его совершать эти ночные вылазки в комнату Драко, оно явно сказывалось и на его психическом состоянии.              — Я не домовый эльф, — ответил Драко. — И уж точно не Уизли — то есть, не настолько беден, чтобы наниматься в батраки за сикль и кнат. Откуда, черт возьми, мне знать, как мыть полы?              Поттер пробормотал что-то до боли похожее на мудак, а Уизли бросил на друга признательный взгляд, полный взаимного отвращения. В ответ Драко сжал кулаки, придя в ярость от того, что его в очередной раз выставили злодеем в их жалких душонках, и молча принялся за работу.               Очевидно, уборка занимала целую вечность и требовала ползать на четвереньках, как животное, швыряя очищающие чары в плинтусы. Спустя четверть часа мышцы Драко уже начали возмущаться от необходимости сидеть в три погибели. Почему, во имя зеленой земли Салазара, не существует заклинания, которое делало бы все это за один раз?              Каким-то образом, несмотря на свою относительную бесполезность во всех остальных отношениях, Уизли оказался куда более искусным в их начинании, чем Драко: он быстро закончил со своей половиной и перешел к мытью и полировке столового серебра. По причинам, которые Драко был совершенно не в силах постичь, Поттер отказался от использования магии для своей части работы и стоял на четвереньках, орудуя жесткой щеткой и ведром.              — Есть какая-то причина, по которой ты не используешь палочку? — спросил Драко, выгнув бровь, пока Поттер скрупулезно оттирал плинтусы, словно ему собирались выставлять оценки за уровень чистоты. — Пристрастился драить котлы без магии на отработках? Ну, знаешь, на тех самых, которые ты получил за попытку убить меня в Визжащей хижине?              — Хочешь верь, хочешь нет, Малфой, — сказал Поттер, скривив губы. — Большинство людей в мире убирают свои дома без использования магии, — вытирая лоб, он случайно мазнул мылом по своим чернильно-черным волосам, и его лицо приняло затравленное выражение. — Именно этим я и занимался, когда жил с тетей и дядей. Думаю, теперь это меня расслабляет. Заставляет снова почувствовать, что всё просто.              — Прости, ты сказал, что это тебя расслабляет? Вот это? С такими темпами тебе понадобится целый век, чтобы закончить. Как у магглов вообще остается время на что-то ещё, если им приходится делать всю уборку и готовку вручную?              — Довольно многие из них делают то же самое, что и твоя семья, — пояснил Поттер тоном, в котором сквозило явное отвращение к представителям высших слоев общества. — У них есть прислуга.              — У них есть эльфы?              — Не эльфы, болван. Нет, они просто нанимают других магглов, — продолжил Поттер, странно глядя на Драко, словно ожидал от него совсем иной реакции. — Многие тоже делают вот так, просто распределяют обязанности между членами семьи, — он поморщился, вспомнив что-то неприятное. — Мои тетя и дядя были далеко не такими сторонниками равноправия. Они меня не очень-то любили, так что большую часть работы по дому делал я. Они лишали меня еды, если я оставлял хоть пятнышко грязи, так что я стал весьма компетентным в этом вопросе.              Драко вспомнил, как мягко Андромеда обращалась с сидящим перед ним парнем, её интуитивное понимание того, что с ним жестоко обращались. Он смутно помнил, как на первом курсе дразнил Поттера за поношенный вид и маггловских родственников, но он не знал, что они обращались с ним настолько паршиво. Драко думал, что они просто... бедные. В те времена он думал так обо всех магглах, потому что именно так ему говорили, и он ни разу в этом не усомнился: небо голубое, трава зеленая, а магглы нищие, грязные и живут в огромных трущобах.              Когда же он увидел дом Грейнджер в тот роковой день, когда они стерли память её родителям, он был совершенно потрясен его респектабельностью. Это было не поместье, но дом был опрятным, ухоженным и наполненным странными, дорогими на вид предметами искусства из далеких краев, что выдавало в его обитателях людей культурных и много путешествовавших. Тогда Драко впервые заподозрил, что всё, во что он верил, было ложью, и он оттолкнул от себя эту мысль, словно раскаленную кочергу.              — Но не все такие, — вмешался Уизли, выразительно посмотрев на Поттера и кивнув в сторону Драко. — Да ладно тебе, дружище, мы же не хотим, чтобы он думал, будто все магглы — поработители детей или вроде того. Он и так их ненавидит, лучше не давать этому придурку лишнего повода.              — Я их не ненавижу, — огрызнулся Драко, внезапно обнаружив, что не может смотреть ни на одного из гриффиндорцев. Он знал, что они слышали от него в детстве: весь этот яд, который он повторял как попугай, бессмысленную ненависть к людям, чьим единственным грехом было отсутствие магии. Впервые Драко стало ужасно стыдно за свои взгляды. С Грейнджер он чувствовал раскаяние, ему было стыдно за то, что он говорил о ней. Теперь же, перед Поттером и Уизли, он чувствовал себя просто глупо.              — Я их не ненавижу, — повторил он. — Больше нет, — он уставился в пол, делая вид, что изучает, как он блестит, и списал свои чувства на чрезмерную близость к сердобольной натуре Грейнджер.              Повисла напряженная тишина. Драко спиной чувствовал тяжелый взгляд Уизли, пока отвернулся и начал восстанавливать мебель, удаляя со стен бордовые пятна от глинтвейна. Наконец, когда его терпение от этого бесцеремонного разглядывания лопнуло, он сорвался.              — Просто скажи это. Что бы ты там ни хотел мне сказать, — он резко обернулся, готовясь к скандалу. — Давай, выскажи свои претензии по поводу того, что я оскверняю Грейнджер, или какое там ещё дерьмо ты против меня затаил. На днях вам двоим было что сказать на эту тему, так давай, отвечай за свои гребаные слова. Всё ещё думаешь, что я держу ее под Империусом?              Уизли хладнокровно рассматривал его со своего места за столом, оценивая помятый вид Драко: закатанные рукава рубашки, мокрые пятна на коленях брюк от стояния на влажном полу. Как любой уважающий себя чистокровный волшебник, гордящийся своим внешним видом, Драко подавил в себе порыв одернуть одежду.              — Я не виню тебя за то, что ты пытался меня проклясть, Малфой, — наконец произнес Уизли с тяжелым вздохом, словно признание собственной неправоты причиняло ему невероятную боль. — Это честный обмен, разве нет? Если бы ты назвал мою мать сукой, я бы отреагировал точно так же.              — К тебе вернулся рассудок? — картинно усмехнулся он, делая себе только хуже. — Дошло, что я не пытаюсь перерезать вас всех в постелях и похитить Грейнджер, чтобы держать её взаперти в своем подземелье?              — Ой, да пошел ты, — раздраженно простонал Уизли. — Я готов поверить, что ты не абсолютное зло, ясно? Дамблдор оставил тебе меч, так что у тебя должно быть хоть какое-то искупающее достоинство, скрытое где-то под этой ухмылкой. Я не сомневаюсь, что ты по уши вляпался с Пожирателями смерти, сбежал от сил тьмы или типа того, и теперь хочешь, чтобы Сами-Знаете-Кто сыграл в ящик, — он замолчал, сузив глаза и глядя на Драко. — Но это не значит, что я хочу видеть тебя рядом с ней.              — К счастью, — протянул Драко, метая взглядом кинжалы в рыжего, — это вообще не твое гребаное дело.              — Вот этого ты и не понимаешь, — продолжил Уизли. — Я серьезно говорил то, что сказал. Не ту часть про твою мать, а остальное. Гермиона потеряла родителей. Знаешь, что она называет домом с тех пор, как это случилось? Мой дом, тот самый, который сожгли твои дружки Пожиратели смерти. Где она оставалась на праздники и на лето? В моем доме. У неё даже была своя кровать в комнате Джинни. Мы — её семья, Малфой. Так что да, я считаю, что её благополучие — это мое дело. И когда я увидел, как она делает для тебя что-то настолько великодушное, меня сорвало, потому что, честно говоря? Ты этого не заслуживаешь.              — Я это знаю, — просто сказал Драко, и настала очередь Уизли удивляться. — Я знаю, что не заслуживаю её. То, что она сделала для моей матери, было потрясающим проявлением сострадания, и я... — он провел руками по волосам, слишком поздно осознав, что размазал по прядям капли чистящего средства. — Я... в прошлом я не отличался добротой. Особенно по отношению к ней, — он начал злиться, и вместе с досадой в его слова случайно просочилась искренность. — Но я пытаюсь, разве ты не понимаешь? Я пытаюсь стать её достойным. Иначе какого хрена я бы вообще здесь делал?              — Я понимаю, что она тебе нравится, — Уизли неловко откашлялся, с таким видом, будто его сейчас слегка стошнит. — Мы все это видели, ясно? Но кто поручится, что когда война закончится, ты снова не передумаешь? Кто скажет, что когда твоя шея не будет на кону, ты не вернешься прямиком в своё поместье к своим шикарным друзьям, чтобы снова плевать в «грязнокровок» и «предателей крови»?              Драко поморщился от оскорбления. Он никогда не смог бы вернуться. В нем жила лишь крошечная, самая жалкая частица, которая этого хотела — которая тосковала по близости к власти, сопутствующей высшим слоям общества, по легкости и безопасности, которые это когда-то давало. Но не ценой потери её.              — Слушай, — резко добавил Поттер, не поднимаясь с пола. — Ты был прав, когда сказал, что Гермиона чертовски умна — слишком умна, чтобы такие, как ты, могли ею манипулировать. И ты не... ты не герой, ладно? Но я знаю, что ты не злой, — он тяжело вздохнул, водя щеткой по древесине в такт своим словам. — Но у Гермионы есть склонность взваливать на себя проблемы, которые она вообще не обязана нести. Поверь мне, я знаю это лучше всех. Она из тех людей, которые отдают. А ты из тех, кто берет. Это плохое сочетание, Малфой. Если она тебе дорога так сильно, как ты говоришь, может, тебе стоит просто оставить её в покое?              Повисла мучительно неловкая тишина. Драко боролся с желанием приклеить их языки к нёбу парализующим заклятием. Это был не тот безудержный яд, которого он ожидал, — особенно учитывая плохо скрытую влюбленность Уизли в Грейнджер и пристрастие Поттера к нравоучительным монологам и маггловским дракам на кулаках. Это было гораздо хуже. Жестокий и честный обмен мнениями, рожденный на единственной общей почве, которая у них была: благополучие Грейнджер.              Просто скажи это, — велел он себе, смирившись с правдой. — Заткни их.              — Я не могу, — несчастно отозвался Драко. — Я не могу оставить её в покое. Я пытался, Салазар свидетель, я пытался. Я долго лгал самому себе, твердил, что она мне не нравится. Настаивал, что просто, э-э... — отчаянно хочу её трахнуть, подумал он, — она мне приглянулась. И даже признав это, я упирался и сопротивлялся изо всех сил.              — Очевидно, — с явным отвращением ответил Уизли. — Недостаточно сильно сопротивлялся.              — Вы понятия не имеете, на что я шел, — ответил Драко, возвращаясь мыслями к истокам своего наваждения — к тем проклятым урокам окклюменции, которые чуть не довели его до палаты для умалишенных в больнице Святого Мунго.              Даже до того, как у него возникли романтические чувства, заставлять себя проникать в разум Гермионы было мучительным опытом. Через её воспоминания он был вынужден стать свидетелем тех великих жестокостей магического мира, с которыми сам Драко никогда не сталкивался. Незнакомцы, присылающие ей по почте гной бубонтюбера; взрослые на государственных постах, пытающиеся убить её в коридорах Министерства; и, конечно, все эти брошенные сквозь зубы комментарии, оскорбления и требования «убираться туда, откуда пришла».              Это привело к прискорбному результату: он осознал, что, несмотря на свою кровь, Грейнджер не сделала ровным счетом ничего, чтобы заслужить это. Она просто… существовала. Драко был уверен, что это осознание — ловушка, часть нелепого плана Дамблдора по его обращению к свету, но это не отменяло того факта, что он неизменно покидал их уроки с чувством тошноты и смятения, ощущая себя больным так, что не мог подобрать слов.              Между этими неприятными воспоминаниями он ловил короткие проблески того, какая она, когда её защита пала. Моменты, которые ему никогда не позволили бы увидеть иначе: Гермиона, мягкая и улыбающаяся, расчесывающая кудри перед сном или подставляющая солнцу свои довольно стройные ноги на залитом светом причале. Словно этого было мало, настоящий час расплаты настал, когда он увидел её воспоминания о Святочном бале. Неуклюжие попытки Уизли проявить интерес; Крам, этот болгарский выскочка, пытающийся соблазнить её всего в пятнадцать. Её первый поцелуй, её первые любопытные прикосновения. И хуже всего — воспоминание о том, как она крутится перед зеркалом в дамской комнате, замирая в тихом восторге от собственного отражения. Драко заметил, как она выглядела в ту ночь на четвертом курсе. Он видел её и ненавидел — за то, что она посмела быть еще и красивой в придачу ко всему остальному.              Когда он освобождался из её головы и снова видел её такой, какая она есть — перепачканную чернилами, с палочкой, воткнутой в волосы, — это было облегчением. С этой Грейнджер он мог справиться.              Но, как выяснилось, не мог. Он не ожидал, что ещё до того, как их связь окончательно закрепилась, он начнет засматриваться. Завороженный прядками волос на её затылке; полупрозрачной кожей на запястьях; черт, даже её коленями, выглядывающими между краем юбки и гольфами.              Но он бы скорее умер, чем рассказал Поттеру и Уизли хоть что-то из этого.              — Она рассказывала вам, что когда мы вытаскивали мою мать из Мэнора, нас нашел отец? Он пытался убить её, пустил Аваду прямо ей в сердце. Я даже не думал, просто встал на пути проклятия. Это напугало меня до усрачки — не потому, что я боялся умереть, а потому, что не боялся, — он сглотнул, избегая зрительного контакта. — Как и любой нормальный человек, раньше я боялся боли и смерти, а теперь... к черту инстинкт самосохранения, я активно веду двойную игру против Темного Лорда и бросаюсь под Убивающие проклятия, — он издал невеселый смешок. — Знаете, я уверен, что моя жизнь была бы куда проще, если бы я никогда не встречал Гермиону Грейнджер.              Парочка гриффиндорцев в ответ промолчала, разглядывая его так, будто у него выросла вторая голова.              — Была бы проще, — тихо повторил Драко. — Но, возможно, тогда и жить бы вообще не стоило.              Уизли выглядел одновременно встревоженным и глубоко смущенным, словно Драко только что сорвал с себя всю одежду и начал петь йодлем. Поттер смотрел на него из-за очков своим немигающим бутылочно-зеленым взглядом, как будто ждал чего-то ещё.              Драко стиснул челюсти и встретил его взгляд.              Не разрывая зрительного контакта, он подошел к тому месту, где распластался Поттер. Драко не произнес ни слова, лишь бросил свою палочку — она с шумом покатилась по полу, что было абсолютно недвусмысленным заявлением. Затем он выхватил жесткую щетку из рук Поттера и начал оттирать пол вручную.              Это заняло у него нелепо много времени. Но когда он закончил, потный и неприятно пахнущий чистящим средством, Уизли и Поттер всё ещё были там. Они переглянулись — безмолвный обмен намерениями, — прежде чем Уизли подал голос, обращаясь прямо к Драко.              — Ладно, мажор, — сказал он лишь с легким оттенком неохоты. — Мы поняли.       

*

      Гермиона загнала Драко в угол в его комнате после того, как он принял душ. Она теребила подол этого катастрофического джемпера. Под ним её ноги были до неразумного обнажены, облаченные в эти её крошечные спальные шортики. Она всего лишь хотела одеться поудобнее. И всё же...              Драко сглотнул.              Джемпер сполз с одного плеча, обнажая изгиб её ключицы, бледный и четко очерченный. А шорты... ну, назвать их шортами было бы сильным преувеличением. Скорее, одно лишь название. Знак препинания после длинной линии бедра.              — Это теперь так выглядит пижама? — спросил он, оглядывая её в качестве приветствия. — Хотел бы официально одобрить эти твои шортики. Абсолютно непрактично. Совершенно отвлекает. Пять звезд.              Судя по всему, Гермиона была не в настроении флиртовать.              — Что ты им сказал? — прошипела она, бросив на него обвиняющий взгляд.              Её раздражение не сбило его с толку, как должно было бы. Её волосы были полураспущены, несколько свободных локонов обрамляли лицо. Он подумывал скинуть полотенце, но решил, что это будет слишком прямолинейно. Ведьмы могли вытворять подобные вещи, как им заблагорассудится, но кому нужна непрошеная нагота от волшебника? Пэнси преподала ему этот урок заклятием, из-за которого вышитые на его трусах снитчи складывались в слово «ИЗВРАЩЕНЕЦ» всякий раз, когда представительница прекрасного пола хоть немного приближалась к тому, чтобы их снять.              — И тебе привет, Грейнджер, — пробормотал он. — Это из-за той перепалки? Как ты, уверен, уже поняла, Уизли — безмозглый мелкий говнюк, и хотя у меня есть бесчисленное множество достоинств, самообладание к ним не относится.              Он шагнул ближе, вторгаясь в её пространство, и потянулся, чтобы легонько дернуть за один из её локонов: — Хочешь, я покажу тебе, насколько сильно мне жаль?              — Тебе будет жаль, — мрачно предупредила она, и член Драко дернулся в приступе совершенно неуместного интереса. — Отвечай. Что ты им сказал?              — Сказал что и кому? — переспросил Драко, притягивая её к себе за талию, чтобы поцеловать.              Раздраженная Грейнджер вывернулась из его хватки: — Кому, — передразнила она, утрированно чеканя слова с его аристократическим акцентом. — Ты что, издеваешься надо мной, Малфой?              Под полотенцем его член затвердел — теперь уже с несомненным энтузиазмом. То, что она вновь перешла на его фамилию, вызвало в нем совершенно несоразмерное предвкушение. Она собирается на меня наорать, — подумал он, уже до невозможности возбужденный этой идеей. Пэнси была права: Драко определенно был извращенцем.              — Гарри и Рону, кретин! Я уже несколько недель пытаюсь убедить их пустить тебя на наши собрания, объясняю, что ты можешь быть реально полезен в нашей... ситуации, а они упираются всеми силами. И тут, внезапно, вы втроем чуть не разносите дом по кирпичику, а потом они заявляются ко мне, словно самая чокнутая приемная комиссия в мире, и говорят, что всё обсудили и «готовы предоставить тебе возможность проявить себя». Так что я повторяю: что ты им сказал?              — Мы могли немного сцепиться во время уборки — отвратительный опыт, мягко говоря, — и они обвинили меня в том, что мне нельзя доверять, что я отношусь к этому несерьезно, и прочую чушь. Так что я сказал им, что подставился под Убивающее проклятие, которое, как я думал, летело в тебя. Спросил, достаточно ли это для них серьезно. А что? Это же правда. Почему ты на меня так смотришь?              Глаза Гермионы расширились, она нервно прикусила нижнюю губу. Она не только опешила от его слов, но и, казалось, лишь сейчас внезапно осознала, что он стоит перед ней полуголый и влажный после душа.              — Вот болваны, — слабо пробормотала она, наконец оторвав взгляд от его груди. Какая маленькая извращенка. — Ну конечно, именно это бы их и впечатлило. Суицидальные наклонности.              — Не суицидальные, — мягко возразил он. — Скорее, жертвенные. Мученические. Святые.              — Идиотские, — поправила она. — Непроходимо тупые.              — Хм, — промычал он и многозначительно поправил полотенце на бедрах. — Скажи еще хоть слово, и я так и не дойду до чистой одежды.              — Ну, мы же не можем этого допустить, не так ли?              — Снимай свитер, дорогая, — промурлыкал он, поигрывая краем этого чудовищного предмета гардероба. — Он просто ужасен.              — Ты правда думаешь, что заслужил меня после своей маленькой истерики? — спросила Гермиона, хотя её веки многозначительно полуопустились: она совершенно явно разглядывала его эрекцию. — После того, как чуть не совершил убийство? И в Рождество?              Услышав слово «заслужил», он отстранился, внезапно став совершенно серьезным — оно напомнило ему о разговоре с Поттером и Уизли. Напомнило о том мальчишке, которым он когда-то был.              — Не знаю, — признался он. — Не думаю, что заслужил.              Глаза Гермионы метнулись к его лицу. Уловив неожиданную тяжесть в его тоне, она смягчилась.              — Драко, — твердо произнесла она, потянувшись, чтобы очертить его губы пальцем. Он вздрогнул, её прикосновения всегда действовали на него несоразмерно сильно. — Драко Малфой, послушай меня. Ты хороший человек. Глупый, импульсивный, высокомерный. Но ещё ты заботливый, готовый защищать и жертвенный до крайности. Не мне решать, чего ты заслуживаешь, но если тебе интересно моё мнение...              Она толкнула его на матрас и оседлала сверху, лишь самую малость неуклюже выпутываясь из шорт. Он застонал, когда она потерлась о него, ерзая бедрами, пока наконец, к его величайшему облегчению, не сдвинула в сторону влажное белье. Когда она залилась румянцем, несвойственно для себя замешкавшись, нависая над ним, он узнал эту неуверенность, рожденную недостатком опыта. Она была только с ним, и никогда — в такой позе. Драко был единственным мужчиной, который спал с ней, который научил её всему, и он бы солгал, если бы сказал, что одно лишь воспоминание об этом не заставляло его твердеть как камень.              — Я держу тебя, — подбодрил он, прижавшись к её центру, но не двигаясь, чтобы она могла задавать собственный темп. — Просто делай то, что тебе приятно, милая.              Одним плавным, скользящим движением она приняла его в себя до самого основания, и он ахнул, ошеломленный внезапной сменой ощущений. Она была такой мокрой.              Горячий нож удовольствия провернулся в его животе, когда она потянулась вниз, чтобы обхватить ладонью его щеку, поглаживая лицо большим пальцем. Это было слишком мягко, слишком трепетно. Весь этот день был именно таким — невыносимо нежным, словно прикосновение к свежему синяку, а теперь...              Драко откинул голову назад и закрыл глаза, чтобы Гермиона не увидела скопившуюся в них влагу, но, конечно же, она всё равно заметила. Она прижалась губами к его скулам, быстрым движением маленького розового язычка слизывая любую слезу, посмевшую сорваться вниз.              Ради Мерлина, — обреченно подумал Драко, в равной степени возбужденный и сгорающий от стыда. Третий Блэк пал.              — Пожалуйста. Пожалуйста, Грейнджер...              — Тише, — нежно прошептала она, касаясь подушечкой пальца его губ. Он с благодарностью втянул его в рот, издав тихий, одобрительный звук. — Позволь мне позаботиться о тебе.              Соблазнительно качнув бедрами, она начала на нем двигаться — поначалу неуверенно, но затем всё смелее. От удовольствия она запрокинула голову, подставляя бархатистую кожу горла, пока её распущенные кудри касались верхней части его бедер. Её движения становились всё более ровными, плавными, пока она не начала принимать его член настолько идеально, что он был готов взорваться. Её руки нашли его плечи, ища опору в движении, а он позволил своим ладоням скользить по её дрожащим бедрам, где кожа была лихорадочно горячей, поглаживая её напряженный живот, пока мышцы на её ногах сокращались с каждым взлетом и падением.       Её лицо раскраснелось от усилий, губы были приоткрыты, а между бровями залегла крошечная складочка, словно она сама не могла поверить, насколько это было хорошо. Теперь она всё контролировала: робкая вначале, затем уверенная, а потом — совершенно великолепная. Её дыхание сорвалось, когда она нашла тот самый угол — угол, исторгший низкий, грудной стон из самых глубин её легких. Она повторила это движение, гонясь за ощущением, и ещё раз, впиваясь ногтями-полумесяцами в его плечи. Она вся горела — шея, грудь, щеки — сплошной румянец, испарина и движение. Он приподнялся, захватил губами её потемневший сосок, с силой втянул его, и она ахнула, сжавшись вокруг него так резко, что он едва не кончил прямо там.              — Я не могу, — заскулила она, паникуя и изнемогая от желания. — Я... черт, я...              Он чувствовал всё: какой влажной она была, какой узкой, как каждое её отчаянное движение пускало искры удовольствия вдоль его позвоночника. Её темп стал неистовым, сбивчивым, её тело двигалось на чистых инстинктах. Не в силах больше сдерживаться, Драко вцепился в её бедра и толкнулся вверх, жестко и глубоко.              Теперь она поскуливала: его имя, полузадушенные ругательства, дадада между короткими, резкими вдохами — и это окончательно его сорвало. Он потянул её на себя сильнее, его бедра встречались с её собственными с резкими, влажными хлопками, эхом разлетающимися в тишине комнаты. Он трахал её так, будто сходил с ума, будто это был единственный способ не дать его сердцу разорваться на части.              — Боги, Гермиона, — прошипел он. — Ты такая... блять... ты чертовски идеальная...              Она бросила на него тлеющий взгляд: темный, с расширенными зрачками, которого с лихвой хватило бы, чтобы уничтожить его. Это стало почти невыносимым; наконец, к счастью, она содрогнулась в разрядке, и он немедленно последовал за ней, едва не теряя сознание, когда кончил. Он крепко зажмурился и со сломленным звуком вжался в неё так глубоко, как только мог, прижимая её к себе так, будто она могла исчезнуть. Мир сузился до жара, давления и острой, щемящей сладости разрядки. Словно ты умираешь, но тебя тут же поцелуями возвращают к жизни.              Когда Драко открыл глаза, он обнаружил, что она смотрит на него в ответ — её взгляд был мягким и потрясенным. Он прочистил горло и отвел глаза, не в силах отделаться от чувства, будто признался в чем-то очень сокровенном, хотя не произнес ни единого слова.              Мгновение спустя она слегка пошевелилась, лишь чтобы сменить позу, и он подавил стон от этого ощущения — от невыносимой интимности настолько глубокого слияния с кем-то.              — Ты всё еще твердый, — прошептала она хриплым, сорванным и совершенно бессовестным голосом.              — А ты всё еще на мне.              Она улыбнулась, не делая попыток слезть. Вместо этого её пальцы скользнули по его шее — лениво, но собственнически, словно кошка, переминающая лапами по бедной добыче, раздумывая, убивать её или нет. Он почувствовал, как она снова шевельнулась — едва заметное, исследующее движение бедрами, заставившее их обоих ахнуть.              Он скользнул рукой вниз, обхватывая округлость её ягодицы и притягивая её ещё ближе, хотя это казалось физически невозможным.              — Всё ещё, — прошептала она, теперь уже касаясь губами его челюсти.              — Всё ещё, — эхом отозвался он. И он был.       

*

      В ту ночь, убаюканный тем, как плотно он обвился вокруг тела Гермионы, Драко увидел странный сон: он сидел за столом для пикника в месте, в котором безошибочно узнал сады Мэнора, уставленном настоящим пиршеством из крошечных сэндвичей, сосисок в тесте и пудингов.              Вокруг него были знакомые лица, юные и свободные от тревог: вот Тео ерошит волосы Пэнси, пока та картинно хмурится, капризно выпятив нижнюю губу; вот Крэбб и Гойл, совершенно беззаботные и наверняка отпускающие сальные шуточки. Даже его мать, здоровая и сияющая, держалась за руки с отцом, который наблюдал за этой сценой с той безмятежной снисходительностью, какую Драко видел лишь в несколько драгоценных моментов — осколков прошлого задолго до второго возвышения Темного Лорда. Все они были счастливы.       Затем, Тео поднял голову, его лицо исказилось от скорби, когда он встретился с ним взглядом: — Драко, — сказал он. — Драко, посмотри наверх.              Он проснулся резко, разбуженный безошибочно узнаваемым звуком шагов. Но на этот раз они раздавались не за дверью. Они звучали прямо в комнате.              В мгновение ока палочка уже была в его руке, освещая незваного гостя.              — Поттер, — прорычал Драко. — Что именно ты собрался делать с этим мечом?