Дымовые сигналы / Smoke signals

      Разбуженный упершейся в горло палочкой, незваный гость вздрогнул и распахнул глаза; он непонимающе моргал, грубо и внезапно вырванный из объятий сна.              — Малфой? — Поттер сощурился от слепящего света Люмоса. Он был босиком и без очков, одетый в затасканную хлопковую футболку с дырками на воротнике и боксеры, усыпанные разными драконами. Щурясь и отстраняясь от света палочки, он донельзя напоминал заблудившегося спросонья ребенка. — Что ты делаешь в моей комнате?              — Ты в моей комнате, мелкий вороватый говнюк, — выплюнул Драко. — Положи меч. Медленно.              Внезапно Поттер, казалось, осознал, что именно он сжимает в руках: меч Годрика Гриффиндора. Под бдительным взглядом Драко он опустил лезвие вниз, с ужасом разглядывая свои руки, словно они принадлежали кому-то другому. Меч со звоном упал на пол — металл сердито лязгнул о дерево.              Гермиона резко проснулась и в мгновение ока вскочила с кровати, вцепившись в предплечье Драко.              — Не причиняй ему вреда, — прохрипела она сорванным после сна голосом. — Он ходит во сне, Драко.              От её прикосновения его поза стала самую малость менее напряженной, но палочку он не опустил. Краем глаза он уловил мелькнувшие обнаженные плечи: она успела завернуться лишь в верхнюю простыню, которая почти ничего не скрывала. Казалось, оба волшебника заметили это одновременно.              — О, — слабо выдавил Поттер. — Здорово. Гермиона тоже здесь.              Драко так рыкнул в его сторону, что тот поспешно отвел взгляд, уставившись на древесный узор на полу.              Когда Гермиона заметила меч у ног Поттера, она резко и со свистом втянула воздух. В её карих глазах плескалась тяжелая тревога — она поняла, что именно он пытался добыть, блуждая во сне.              — Гарри, — отрывисто произнесла она. — На тебе сейчас...? — она осеклась, бросив неуверенный взгляд в сторону Драко. Что бы она ни собиралась сказать, это явно было связано с теми тайными «исследовательскими» собраниями, которые они проводили в кабинете.              — А? — нечленораздельно выдал Поттер; ему потребовалась минута, чтобы осознать её завуалированный намек. Затем, словно получив бладжером по голове, он с отвисшей челюстью уставился на неё, наконец-то поняв.              — О черт. Не может быть... черт, ты же не думаешь, что... как с Джинни и дневником? — заикаясь, он зашарил по воротнику футболки и вытянул из-под ткани серебряную цепочку с каким-то медальоном. Торопливо сорвав её через голову, он швырнул медальон на пол.              Драко вспомнил слова Уизли во время одной из их первых стычек в доме Тонксов: «...на втором курсе, когда моя сестра была одержима гребаным Тёмным Лордом из-за дневника, который подкинул ей твой отец».              Пока он с недоверием смотрел на брошенный медальон, он готов был поклясться, что тот дернулся, словно ожерелье каким-то немыслимым образом обрело собственный пульс.              — Какого хера? — Драко подошел ближе и потянулся, чтобы рассмотреть его, уверенный, что ему просто нужно проверить зрение, но его остановил пронзительный вскрик.              — Не трогай! — вскрикнула Гермиона и тут же захлопнула рот ладонью, вспомнив об остальных спящих обитателях дома.              Все они разом замерли, прислушиваясь, не поднялся ли шум, но вокруг стояла тишина; должно быть, заглушающие чары Драко продержались всю ночь, и от этого несанкционированное вторжение Поттера казалось еще более пугающим. Грейнджер наклонилась и с величайшей осторожностью подцепила медальон кончиком палочки, словно тот был готов вот-вот взорваться; она держала поблескивающее украшение как можно дальше от себя.              Её трепет заставил что-то щелкнуть у него в голове, и Драко — который от чистой скуки во время своего месячного домашнего ареста по несколько раз перечитал книгу, добытую для неё из библиотеки Нотт-мэнора, — внезапно понял...              Дневник. Медальон. Раздел в «Тайнах наитемнейшего искусства» под названием «Тюрьма для души». И, что самое убийственное, тот роковой вопрос, который она нацарапала в их дневниках для ухаживаний и который он поклялся никогда не повторять: что тебе известно о термине «крестраж»?              — Грейнджер, — прохрипел он; его затошнило от одной лишь мысли, что он может оказаться прав. — Пожалуйста, скажи мне, что это не то, о чем я думаю.              Гермиона подняла на него взгляд, всё ещё завернутая лишь в простыню, прикусив нижнюю губу. Драко уже давно понял: это был один из её характерных жестов, выдававших её с головой, когда её ловили на лжи.              — Нам нужно поговорить, — сказала она, и на её хорошеньком личике появилось мрачное выражение. — Нам всем. — Когда Поттер издал звук протеста, она осталась непреклонна, пригвоздив его таким неодобрительным взглядом, что Нарцисса Малфой встала бы и зааплодировала. — Я ничего не желаю слышать, ясно? Я иду будить Рона.              Драко весьма недвусмысленно прочистил горло.              — Тебе не холодно? — предположил он, кивнув подбородком на её творческое использование их постельного белья.              Она посмотрела на себя и вспыхнула, залившись таким румянцем, который, по мнению Драко, был просто нечестным.              — Эм, — начала она и покраснела ещё гуще, осознав весь подтекст ситуации: она стояла голышом в его спальне. В спешке, пытаясь предотвратить убийство Поттера, она не подумала о том, как это выглядит со стороны — быть одетой лишь в простыню Драко Малфоя. Не то чтобы её друзья не знали, но ей явно не хотелось, чтобы эти идиоты становились непосредственными свидетелями сего факта. — Хотя, пожалуй, мне стоит переодеться.              — Поттер, иди буди Уизли, раз уж он у нас незаменимый кадр, — протянул он, безуспешно пытаясь скрыть самодовольство в голосе. — Грейнджер нужно одеться, а я не горю желанием лицезреть веснушчатый хер в семейниках. Встречаемся в кабинете через десять минут. Не копайся.              Поттер бесцеремонно удалился, тоже красный как рак. Мерлин, подумал Драко, гриффиндорские парни просто безнадежны. Они бы точно не пережили ни одного вечера пятницы в его спальне; одна Пэнси с легкостью сожрала бы их живьем.              Вернув меч в ножны, Драко повернулся к Гермионе; он выжидающе скрестил руки на груди, а в его глазах начала собираться буря.              — Значит, храним секреты?              — Ладно, я была не до конца честна... — начала Гермиона, но он оборвал её жестким взглядом, совершенно не настроенный на то, чтобы его успокаивали. На улице всё ещё было темно, горизонт ещё не прорезало обещание нового дня, а Драко уже не спал и был вынужден разбираться с Поттером. И всё это на фоне осознания того факта, что он, возможно, находился в непосредственной близости от частицы души Тёмного Лорда.              — У меня есть вопросы, Грейнджер.              Если он был прав, и они всё это время держали эту дрянь в доме, носили её на своих блядских шеях...              — Возможно, я не смогу...              — Я не собираюсь с тобой ссориться, — перебил он; его лицо было твердым, как гранит. — Я вел себя очень мило, сотрудничал с этими двумя кретинами по коридору, — желваки на его скулах заходили ходуном, когда он стиснул челюсти; тугой поводок, на котором он удерживал свой гнев, начал ослабевать. — А теперь пришло время дать мне, блять, ответы.              

*

             — Дайте проясним ситуацию, — сказал Драко, с силой ущипнув себя за переносицу, чтобы окончательно не слететь с катушек. Масляные лампы в кабинете угрожающе мерцали в такт каждой вспышке его ярости. — Вы трое каким-то образом, вопреки всякой логике и здравому смыслу, оказались владельцами частицы души Тёмного Лорда.              Уизли и Поттер, всё еще в пижамах, настороженно сверлили взглядом медальон, лежавший прямо по центру деревянного письменного стола, вокруг которого они столпились. Грейнджер безостановочно мерила шагами комнату, возможно, пытаясь выжечь в движении ту тревогу, что хлестала через их связь.              — Мы не просто «оказались владельцами», — огрызнулся Поттер. Он всё ещё выглядел отвратительно, но к его коже вернулась хотя бы толика тепла после того, как его отделили от упомянутого Темного артефакта. — У нас ушли месяцы на то, чтобы его найти. Пока ты всё еще играл в Пожирателя Смерти, мы прочесывали каждый дюйм магической Британии в поисках этой проклятой штуки.              — И вы держали его под охранными чарами? Сигнальными заклинаниями? Заковали в обсидиан? Убедились, что то, что находится внутри, не сможет выбраться наружу?              — Нет, — процедила Грейнджер, не прекращая своего беспокойного шага. — Очевидно, что у нас не было ни доступа, ни ресурсов ни для чего подобного, но мы не могли допустить, чтобы кто-то наткнулся на него, или, что ещё хуже, чтобы он попал в руки Пожирателей Смерти во время рейда.              — Мы носили его по очереди, — добавил Поттер. — На шее, ради сохранности.              Краска поползла по шее Драко, а тело напряглось; мышцы сжались, словно готовые лопнуть пружины.              — Носили его. На своих шеях. — Воздух вокруг него заискрил, став густым от напряжения. — Вы, блять, совсем спятили?              — Вот поэтому я тебе и не рассказывала! — рявкнула Гермиона; её глаза сверкнули, когда она бросила на него ядовитый взгляд через плечо. — Я знала, что ты так отреагируешь. Очевидно, что мы бы этого не делали, будь у нас хоть какой-то другой выбор!              — Я вообще не понимаю, почему мы рассказываем ему это сейчас, — в сотый раз за эту ночь возмутился Уизли. Ему больше всех не хотелось рассказывать Драко, чем именно был этот медальон, и почему он брал под контроль тело Поттера для ночных прогулок по коридорам. — Дамблдор сказал, что никто больше не должен знать.              — Дамблдор? — прорычал Драко в сторону рыжего; с него было более чем достаточно этой заезженной пластинки «Драко Малфой, сын дьявола», которую тот всё еще продолжал крутить. — Дамблдор был напрочь лишенным морали мегаломаньяком, который спланировал заслать меня в самое брюхо Пожирателей Смерти для сбора военной разведки в нежном шестнадцатилетнем возрасте. Он раз за разом доказывал, что ему плевать на мою жизнь и жизни всех, кто меня окружает, так что уж простите, если я ослушаюсь его предсмертных просьб. Я знаю, что у тебя дефицит мозговых клеток, Уизли, поэтому разжую для непонятливых: если сам великий покойный директор хотел использовать меня как шпиона, он, вероятно, верил, что я умею хранить секреты, как считаешь?              — Он окклюмент, Рон, — добавила Грейнджер, совершая очередной неистовый круг за спинкой дивана. — Прирожденный окклюмент. Это значит, что его разум подобен сейфу в Гринготтсе, он почти абсолютно непроницаем. Он лгал прямо в лицо Сами-Знаете-Кому больше года.              — Мне не нужна была помощь, Грейнджер, — огрызнулся он, и она сузила глаза, затопив их связь своим раздражением.              — Ах, их сотая ссора за ночь. Нам стоит увековечить это памятной табличкой или типа того, — съязвил Поттер. — Или это то, что ты называешь флиртом, Малфой?              Ему стоило позволить этому кретину случайно напороться на меч во сне. Да, они ссорились; Драко был в ярости, узнав, как она подставляла себя под удар, а Гермиона — будучи Гермионой — моментально заняла оборонительную позицию, возмущенная тем, что он ставит под сомнение её благоразумие. Оба были уверены, что абсолютно правы, а другой — катастрофически ошибается.              Драко опасался, что эта ссора будет у них не последней: он подозревал, что она всегда будет бесстрашно бросаться навстречу опасности, а он всегда будет настаивать на том, чтобы принести себя в жертву позволили кому-то другому. Патовая ситуация, вечное столкновение лбами.              — Как? — отрывисто спросил он Грейнджер, не утруждая себя тем, чтобы озвучить вопрос до конца. В этом «Как» крылось слишком многое. Как они вообще нашли медальон? Как они не уничтожили его сразу же? Как она посмела подвергать себя такой опасности?              Упомянутая кареглазая фурия снова пронеслась через комнату в своём очевидном стремлении протереть в полу дыру размером с Грейнджер, игнорируя его в пользу двух других присутствующих волшебников.              — Давайте проясним одну вещь. Во-первых, Драко всё знает. Поезд ушел, и нет смысла из-за этого ныть. Это он в первую очередь достал книгу, и он не идиот... о, даже не думай перебивать меня, чтобы сморозить какую-нибудь глупость, Гарри Поттер!              Поттер, который явно готовился вставить свои пять копеек насчет интеллекта Драко, продемонстрировал редкий проблеск инстинкта самосохранения и решил промолчать.              — Поскольку никто в этой комнате не в состоянии вести цивилизованный разговор на эту тему без перебиваний, ругани или того, что бы там Рон сейчас ни вытворял со своим лицом, я просто ему всё покажу.              — Покажет ему? — переспросил Уизли, вечно отстающий на один шаг, и ткнул Поттера локтем в бок. — Что она имеет в виду под «покажет ему»?              — Давай, — сказала она, встав перед Драко и скрестив руки на груди. — Прямо как на отработках.              — Серьезно? — недоверчиво фыркнул он. — Ты даешь мне карт-бланш копаться в твоей голове?              — Как будто ты сможешь увидеть хоть что-то, что я тебе прямо не позволю. — Он почти физически ощутил, как она ощетинилась в ответ на этот вызов. — Я больше не новичок, Малфой. Я не даю тебе карт-бланш, я даю тебе фору.              Снова перешла на «Малфоя»? Отлично, раз уж ей так хочется. Драко направил на неё палочку и мысленно произнес: Легилименс.              Он не встретил никакого заметного сопротивления. Её ментальные щиты — те самые, которые он помогал ей выстраивать, — были аккуратно убраны; ворота библиотеки открыты, воспоминания сняты с полок для его ознакомления. Когда его взгляд пытался блуждать по другим стеллажам, она твердо перенаправляла его внимание на выбранные ею секции, перелистывая книги, чтобы обрушить на него шквал моментов из тех трех месяцев, что они не общались.              Он погрузился в страницы вместе с ней, пока они не оказались внутри воспоминания, наблюдая за происходящим вблизи.              Она сидела в помещении, которое могло быть только гостиной Гриффиндора, а перед камином дико жестикулировал Поттер, чьё лицо раскраснелось от адреналина: «Дамблдор говорит, что он создал их семь... семь, самое могущественное магическое число...»              Стены преобразились в тесную чердачную спальню, где трое гриффиндорцев склонили головы, разглядывая более простой медальон, лишь отдаленно напоминающий оригинал. Внутри они обнаружили пропитанную желчью записку, адресованную Тёмному Лорду от кого-то с инициалами Р.А.Б. Инициалами, которые он смутно узнал, но прежде чем успел понять, чьи они, она уже швырнула их в другое воспоминание.              Он огляделся в знакомой обстановке — величественный загородный дом роскошным летним вечером. Та самая ночь, когда она посетила поместье второго сына, где ответ, который она искала, был высечен на потолочном карнизе вместе со всеми остальными «запасными» наследниками по материнской линии Драко. Имя предыдущего владельца дома: Регулус Арктур Блэк.              Драко не успел осмыслить тот факт, что он, оказывается, был не единственным наследником Блэков, ставшим предателем Тёмного Лорда, потому что обстановка снова сменилась, уже на напряженный разговор с Поттером, Уизли и древним домовым эльфом — Кикимером, слугой семьи Блэков, — которого призвали в какое-то затянутое паутиной подобие сарая для метел. Поттер повесил фальшивый медальон Регулуса на узловатую маленькую шею эльфа, и тот, растроганный этим жестом, в ответ назвал им имя: Наземникус Флетчер.              В мгновение ока Драко уже шагал через густое, отчаянно нуждающееся в жатве пшеничное поле, неподалеку от того места, где они с Тео встретили её, чтобы передать предупреждение. Позади себя он едва мог разглядеть вдалеке покосившийся дом Уизли.              Впереди он увидел, как Гермиона надвигается на фигуру, которая отчаянно барахталась, пытаясь сбежать. Подойдя ближе, Драко смутно узнал потное лицо, в ужасе обернувшееся к нему. Неопрятный волшебник средних лет, чью колдографию из криминальной хроники он видел в «Пророке», какой-то мелкий воришка, разыскиваемый по подозрению в кражах.              Она бросила Заклятие Подножки, и мужчина с размаху растянулся на земле. Лежа в грязи, Наземникус посмотрел на неё с чистой ненавистью; его глазки-бусинки метнулись прямо к её лицу — он и не подозревал, что зрительный контакт станет роковой ошибкой.              — Легилименс, — прошептала она, и Драко, наблюдая со стороны, увидел, как она вырвала всё, что ей было нужно, из разума мужчины. Это было впечатляюще быстро: пять секунд, может, шесть. Она действительно стала лучше, явно раскрыв свой врожденный талант. И хотя в данный момент Драко на неё злился, он не мог не испытать извращенное чувство удовлетворения: в конце концов, это он её научил.              — У меня есть права, знаешь ли, — тяжело дыша, выдавил вор, когда она покинула его голову, предположительно найдя то, что искала. — Орден ни за что не санкционировал бы такое. Ты не можешь просто... Грюм написал мне! Я пришел сюда с добрыми намерениями! Существуют правила!              — Грюм тебе не писал. Это была я, — Гермиона оглянулась через плечо, сканируя густо заросшее поле на наличие свидетелей. Поттера и Уизли примечательно нигде не было видно. Драко внезапно заподозрил, почему было так важно показать ему это лично, а не произносить вслух. — Знаешь, вот в этом все постоянно ошибаются. Будто думают, что это какие-то волшебные слова: «Видишь ли, Гермиона, существуют правила!» — она передразнила вора, довольно нелестно изобразив его плаксивый голос.              — Возможно, когда-то Орден и находил тебя полезным, — продолжила она, пока мужчина извивался, борясь с железной хваткой её магии. Она пригвоздила его к месту, словно насекомое пальцем. — Но я считаю, что любая потенциальная польза с лихвой перевешивается твоей жадностью и полным отсутствием преданности. Тебе слишком комфортно брать то, что тебе не принадлежит, и служить лишь тому, кто больше заплатит. Украсть у выжившего из ума эльфа? Есть ли такое дно, на которое ты не опустишься?              Наземникус открыл рот, чтобы начать умолять, позвать на помощь или проклясть её имя, но из горла не вырвалось ни звука. Он побледнел; его лицо обескровилось от осознания своей абсолютной беспомощности.              — А теперь ты оказался не с той добычей и во власти не той ведьмы, — она задумчиво склонила голову набок. — Потому что, если говорить о соблюдении правил, то мне на них глубоко плевать.              Драко бы солгал, если бы сказал, что его не зацепило до глубины души увидеть её такой: ощетинившейся, обнажившей клыки. Безжалостной. Неужели она собиралась убить вора прямо здесь, посреди гниющего урожая?              — Прощай, Наземникус. Возможно, твоя следующая версия себя будет лучше, но, полагаю, это не имеет значения. Ты всё равно ничего не вспомнишь. Обливиэйт.              Когда глаза мужчины стали совершенно пустыми, она сунула руки в карманы его мантии, вывернув их все, чтобы явить миру небольшую гору барахла: безделушки, краденые палочки, нелегальные ингредиенты для зелий и, да — целую кучу ворованных драгоценностей. Среди колец, часов и россыпи камней она нашла его: серебряный медальон с выгравированной буквой S.              Драко мог физически почувствовать крестраж через её воспоминание — бурлящую тьму под застежкой, шепчущую и требующую выпустить её на свободу. Он почувствовал это — её страх тогда и её страх сейчас, — грозящий поглотить её, пока она брела обратно к дому, излучая дурное предчувствие вместо триумфа.              Драко сказал это ещё во время их первых уроков окклюменции и был готов подписаться под каждым своим словом: разум Гермионы Грейнджер был пугающим местом.              Её ментальные щиты с щелчком встали на место, и его резко вышвырнуло обратно в собственную голову; он почувствовал головокружение от резкого контраста их внутренних миров.                     Она смотрела на него снизу вверх, сжав губы в мрачную линию. Он потянулся к ней через связь и обнаружил, что она... нервничает. Ждет его осуждения. Ему пришло в голову, что, возможно, она переживала из-за того, что её отсутствие раскаяния оттолкнет его. Как будто ей стоило беспокоиться об этом.              — Охренеть, — выдохнул Драко, запуская руку в волосы, чтобы немного прийти в себя. — Напомни мне никогда ничего у тебя не красть.              Уголок её рта дрогнул, и он почувствовал её облегчение — словно порыв свежего ветра коснулся его лица. Драко укоризненно покачал головой. Мерлин, просто сущее наказание на его голову.              — Киносеанс окончен? — сухо поинтересовался Поттер, и Драко внезапно вспомнил о существовании ещё двух обитателей комнаты, неохотно переключив на них внимание.              — Я понимаю, что это такое и как вы это достали. Чего я не понимаю, — протянул он, адресуя свой вопрос всем троим гриффиндорцам, — так это почему вы позволили этой штуке продолжать существовать?              — Да, — громко согласился Поттер, многозначительно сверля взглядом Грейнджер. — И почему же, Гермиона?              Гермиона издала звук, подозрительно похожий на шипение разъяренной кошки, и Драко понял, что невольно наступил на их любимую, заезженную мозоль.              — Прости, — огрызнулась она в ответ. — А когда это ты успел научиться вызывать Адское пламя так, чтобы не спалить нас всех дотла? Или, пока я отвернулась, ты случайно наткнулся на ещё одного василиска?       — И зачем ты им напомнил? — Уизли бросил на Драко мрачный, сочувствующий взгляд; этот неожиданный жест солидарности застал его врасплох. — Они только на Рождество перестали орать друг на друга.              — Я говорю, — решительно продолжил Поттер, и его зеленые глаза блеснули той же маниакальной энергией, что и при попытках поймать снитч, — что мы должны просто открыть его и попробовать. Мы знаем, как от него избавиться, спасибо той жуткой книге. Мы не можем просто сидеть сложа руки.              — Да, давайте откроем его и выпустим душу Темного Лорда на свободу, пусть гуляет, где вздумается. Что вообще может пойти не так? — Драко закатил глаза. — Поттер, ты продолжаешь поражать меня своим идиотизмом. Какой именно вклад ты вносишь в это предприятие? Моральная поддержка? Порча воздуха? Если бы не Грейнджер, ты был бы уже мертв: твой труп валялся бы где-нибудь в канаве поверх трупа Уизли. Лицом в задницу, прямо как при жизни.              — Эй, полегче... — начал было Уизли с оскорбленным видом на веснушчатом лице, но Драко ещё не закончил.              — Вы что, даже не читали ту книгу, которую я с таким трудом для вас добыл? — продолжил он, повышая голос. — Почему вы просто не использовали Убивающее проклятие?              В комнате повисла тишина, когда три головы синхронно повернулись к нему. Выражения их лиц разнились: Поттер выглядел возмущенным, Уизли — ошеломленным, а Грейнджер...              Выражение её лица подсказало ему: о да, она об этом думала, но ещё не заставила себя попытаться. Или, возможно, — подумал он, вспоминая то, что она сделала с Наземникусом Флетчером, — она попыталась, и у неё не вышло.              — Это Темная магия, — Поттер выглядел встревоженным тем, что Драко вообще это предложил, немедленно занимая позицию морального превосходства. — Её использование разрывает душу на части, даже если твои намерения в конечном итоге направлены на добро...              — Я прекрасно знаю, что применение Убивающего проклятия делает с тем, кто его произносит, Поттер, — тихо ответил Драко. — Ты правда рассчитывал выйти из этой войны невредимым? Обезоружить Темного Лорда до смерти?              — Я знаю, что нужно идти на жертвы, ясно? Но я не позволю Гермионе или Рону сотворить такое со своей магией. Не позволю.              — А почему не ты, Избранный?              — Потому что я не могу, — отрывисто признался Поттер, опустив взгляд на свои руки. — Я пытался, и я не могу. Носить его на шее по ночам — это меньшее, что я мог сделать. Мне не привыкать к кошмарам Темного Лорда, я мог с этим справиться.              Грейнджер резко, коротко вдохнула; судя по выражению её лица, они с Уизли были не в курсе этого откровения. Драко почувствовал беспокойный укол удивления, осознав, что бич всех его школьных лет был... таким же, как и он. До совсем недавнего времени он тоже не мог применить Убивающее проклятие. Ни под угрозой пыток. Ни даже под настоящими пытками. Он так отчаянно пытался направить в русло нужное чувство, а затем, когда он наконец смог...              Он ожидал побочных эффектов: нестабильной магии и чувства полного, абсолютного истощения. Он видел, как через это проходил Тео после смерти Дамблдора. Чего он не ожидал, так это захлестывающего чувства контроля, пьянящего упоения завоевателя. Он был наполовину пьян от него — от этого опасного эликсира, который гарантировал лишь одно: ещё больше насилия.              — Погодите, — внезапно выпалил Уизли, вырывая его из мыслей. — Вернемся к василиску.              — Рон, — вздохнула Гермиона тоном, каким обычно разговаривают с несмышленым ребенком, словно объясняла это уже сотню раз. — Мы уже решили: мы не будем вламываться в Хогвартс. Это почти невыполнимо даже в лучшие времена, а сейчас, когда там кишат Пожиратели Смерти...              — Прошу прощения, — перебил Драко. — Вы сказали, в Хогвартсе есть василиск? Или это какая-то развернутая метафора? — Его вопрос был полностью проигнорирован.              — Я не об этом, — поправил Уизли, хмурясь из-за её интонации. — Я не тупой, знаешь ли. Мои идеи вытаскивали вас из кучи передряг, если ты забыла, — он повернулся и посмотрел на Драко через стол с несвойственной ему напряженностью. — Нам не нужно вламываться в Хогвартс за ядом василиска. Он есть у нас прямо здесь, в этом самом доме.              Он победоносно усмехнулся, словно ожидая в ответ оглушительных оваций, но Поттер и Грейнджер лишь обменялись сбитыми с толку взглядами, когда Уизли указал прямо на него.              — Если это шутка из разряда «слизеринцы — это змеи», боюсь, ты промахнулся, — без тени веселья парировал Драко.              — Вы что, правда не поняли? — Когда в ответ он получил лишь непонимающие взгляды, он самодовольно ухмыльнулся. — Выходит, один я тут должен был учиться в Когтевране?              — Да скажешь ты уже или нет?              — Когда мы были в Тайной комнате, Гарри проткнул василиску челюсть мечом Гриффиндора, — он щелкнул пальцами, словно соединяя точки в воздухе. — Меч выкован гоблинами из серебра, а это, согласно последнему учебнику Гермионы по ЗОТИ, означает, что лезвие...              — ...впитало в себя яд василиска, — слабо закончила Гермиона. Она прикрыла рот рукой, недоверчиво качая головой. — Вот почему Дамблдор оставил его Драко, и почему Гарри пытался добраться до него во сне, пока носил медальон. Крестраж почувствовал угрозу и брал его под контроль, чтобы избавиться от неё.              Когда она снова посмотрела на Уизли, её глаза подозрительно заблестели от слез.              — Ты читал мой конспект?              — Это был экзамен Снейпа, — ответил Уизли. — Я же не собирался радовать этого сальноволосого ублюдка своим провалом, верно?              В мгновение ока Гермиона обогнула стол и едва ли не с разбегу бросилась в его долговязые объятия. Ошеломленный Уизли обмяк в её хватке, а затем, словно вспомнив, что у него есть руки, начал механически похлопывать её по спине.              Поверх ее плеча он бросил озадаченный взгляд на Драко и одними губами произнес «женщины», словно это было чувство, которое тот непременно должен был разделить.              — Ладно, этого... этого достаточно, Уизли, — произнес Драко, когда рыжий начал отвечать на объятие с чуть большим энтузиазмом, чем ему бы того хотелось. Тем временем Поттер с умилением наблюдал за ними, выглядя так, словно и сам был не прочь к ним присоединиться.              — Я иду за мечом, — сказал он, решив, что это отличный повод переключить их внимание. — И чтобы когда я вернусь, вы тут не рыдали и не клялись друг другу в вечной дружбе.              Когда Драко вернулся, трогательный момент Золотого Трио уже миновал, и они вовсю спорили о том, кто именно должен уничтожить артефакт.              — Гермиона нашла медальон. Если кто и заслуживает...              — Нет, сделай это ты, Рон. Меч был твоей идеей. Причем гениальной.              — Я считаю, это должен быть Гарри, разве нет? Он всё это затеял, ему и заканчивать.              — Отойдите в сторону, — перебил Драко тоном, не терпящим возражений, и высоко занес оружие.              Медальон на столе начал вибрировать, словно почувствовав угрозу своему существованию.              Грейнджер оттащила Уизли с дороги, а Поттер открыл было рот для протеста, но Драко уже взмахнул мечом, стремительно опуская его вниз. В тот момент, когда лезвие столкнулось с медальоном, из его недр вырвался шлейф жуткого зеленого тумана, и комнату наполнил низкий, скрежещущий голос Тёмного Лорда.       — Драко Малфой... дезертир. Твое место не здесь.              Однажды в детстве Драко взяли на слабо, заставив выйти на лед замерзшего пруда, и он провалился. Он оказался в ловушке под ледяной коркой, теряя драгоценный кислород и отчаянно пытаясь найти дыру, которую проделал своим телом.              Неожиданно услышать голос Тёмного Лорда снова было сродни тому, чтобы опять оказаться под тем замерзшим озером. Становиться всё слабее и холоднее, пока не останется сил пробиваться обратно на поверхность.              — Ты, возможно, и разорвал свой обет, Драко, но твоё сердце... твоё сердце всегда будет принадлежать мне.              Туман полностью застлал ему зрение, меняя обличья, словно боггарт, пока не сложился в знакомые фигуры: его отец и мать смотрели на него сверху вниз со стыдом и сожалением.              — Пятно на чести нашего благородного рода... — призрак отца поднял руку для наказания, и Драко вздрогнул, когда туман скользнул по его лицу — лишь шепот там, где он ожидал пощечины. — ...Позор для имени твоей семьи. Все всегда говорили, что ты жалкий, трусливый слабак, прячущийся за отцовской мантией... О, как же ты доказал их правоту.              Родители исчезли, сменившись странной, призрачной версией Гермионы; похожей на неё, но чужой — с жестокими глазами и восковой кожей там, где она должна была быть теплой. В панике Драко потянулся к ней рукой, свободной от меча, но она с отвращением отшатнулась.              — Я знала, что пожалею о том, что позволила тебе прикоснуться ко мне, — сказала эта Гермиона, звуча гораздо злее, чем он когда-либо слышал. — Ты правда думал, что я выберу тебя? Назову своим? — она рассмеялась, и звук этот был похож на скрежет тормозящего поезда. — Полюблю тебя? Ты трус, Малфой. Предатель-отступник, который думает только о собственном выживании. Таракан.              Дыхание покинуло легкие Драко, болезненно сжавшись в груди. Это было не по-настоящему. Он знал, что это не по-настоящему, но не мог заставить себя отвести взгляд, пока она осыпала его презрением.              — Я бы никогда не смогла полюбить такого, как ты.              Она исчезла в порыве ветра, и тогда он перестал видеть что-либо вообще, слыша лишь этот ужасный, скрежещущий голос.              — Ты вкусил сладкий нектар власти, — вкрадчиво произнес он. — Ты познал, каково это — убивать, торжествовать над врагами. И всё же, ты готов отбросить эту защиту... из страха? Я могу помочь тебе, Драко. Я могу сделать так, что ты больше никогда не будешь бояться... но только если ты мне позволишь.              Металл рукояти меча потеплел в руке Драко, и внезапно он услышал в голове тихий голос — свой собственный голос, — напоминающий ему: ни один трус никогда не смог бы держать в руках меч Годрика Гриффиндора.              С криком он снова и снова обрушивал лезвие на проклятый медальон, рассекая туман, и нечеловеческий голос истошно закричал в агонии, когда оружие достигло цели.              А затем всё стало тихо и ясно.              Когда мир снова обрел четкость, Драко даже не посмотрел на ошеломленные лица вокруг. Он потряс головой, словно мокрый пес, пытаясь стряхнуть с себя остатки въедливой тьмы, пропитавшей воздух.              К его удивлению, первым заговорил Уизли.              — Охренеть, — выдохнул он, выдав грубое, но абсолютно точное резюме того, что только что произошло. — Неплохо, Малфой, — он повернулся к Поттеру, недоверчиво качая головой. — Ты знал, что он выкинет что-то подобное?              — Дневник просто... хвастался, — слабо отозвался Поттер; его явно колотило. — Ну, знаешь: «присоединяйся ко мне, величайшему волшебнику всех времен» — и всё в таком духе. Полагаю, таким Риддл был в шестнадцать, а вот этим он стал... позже.              Драко повернулся к единственному человеку, которого хотел сейчас видеть, и обнаружил, что Гермиона слегка покачивается, выглядя так, будто её вот-вот стошнит прямо на ковер.              — В порядке, Грейнджер? — выдавил он так непринужденно, словно с него только что заживо не содрали кожу на её глазах.              — Кажется, меня сейчас стошнит, — прохрипела она и тут же согнулась пополам, опустошая желудок прямо на пол. Уизли издал тихий звук сочувствия и мгновенно убрал беспорядок, за что Драко был ему искренне благодарен: его собственная магия казалась сейчас настолько нестабильной, что, попытайся он наколдовать хотя бы простенький Эванеско, он, вероятно, разнес бы к чертям весь дом.              Её эмоции, пульсирующие через связь, были слишком спутаны, чтобы их распознать, а его собственные — слишком обострены, сменяясь от кричаще-ярких до размытых, пока он не перестал понимать и те, и другие.              — Вместо любой благодарности я бы предпочел, чтобы мы просто никогда больше об этом не вспоминали, — предупредил Драко, подходя к обломкам письменного стола, который он разрубил надвое.              Из разбитых останков крестража сочилась черная жижа; теперь, уничтоженный, он выглядел просто жалко. Драко тяжело опустил ботинок, для верности растаптывая его в абсолютную крошку.              — Сколько ещё осталось?       

*

             Спустя несколько недель отсутствия, уже после Нового года, Люпин вернулся в убежище. Он только что прибыл со своей миссии с оборотнями и выглядел значительно хуже обычного: его лицо пересекали свежие, багровые борозды от когтей.              К удивлению Драко, его старый профессор попросил поговорить с ним наедине — просьба, которая могла предвещать лишь одно: проблемы. Драко взмолился всем богам, которые только могли его услышать, чтобы речь шла не о Тонкс; обсуждать этот кошмар с Люпином ему хотелось не больше, чем получить Аваду в грудь. Но поскольку боги никогда не благоволили Драко — он, мягко говоря, не вел праведную жизнь, так можно ли их винить? — оказалось, что всё обстоит ещё хуже.              — Спасибо, что пошел мне навстречу, Драко. Я уверен, ты очень занят.              — Не особо, — солгал Драко, прищурившись в попытке понять, не была ли эта встреча лишь предлогом Люпина выведать, чем они тут промышляли всё это время. — Что вам нужно?              — Составишь мне компанию на прогулке? — спросил его бывший профессор по Защите. Жесткая линия его губ не оставляла места для возражений, напоминая о том, что хотя Люпин и казался угрюмым, сентиментальным глупцом, на деле он был бескомпромиссным генералом Ордена. — Я нахожу, что холодный воздух особенно хорош для утренних размышлений.              Драко услышал в этой брошенной вскользь фразе её истинный смысл: скрытое предупреждение о том, что их никто не должен подслушать.              Они брели по краю поляны, прямо у границы защитных чар, где заснеженные хвойные деревья прогибались под тяжестью зимы. Иней сковал края поваленных бревен, а остатки высокой травы застыли — бледные и хрупкие от мороза.              Было пронзительно холодно, но Люпина это, казалось, совершенно не беспокоило: он был одет лишь в легкую куртку. Тем временем Драко, плотно закутавшись в мантию, то и дело накладывал на замерзающие конечности согревающие чары.              — Когда я был в подполье, я почуял знакомый запах, — произнес Люпин на ходу, не тратя времени на любезности. — Твоего друга.              — Нотт, — отрывисто сказал Драко, и его сердце ухнуло куда-то в пятки. Сделать такой логический вывод было нетрудно: он знал только одного оборотня.              — Да. Теодор Нотт. Если я правильно помню ваш курс слизеринцев на третьем году обучения, его боггартом была трость.              — Это была трость его отца.              Люпин поморщился.              Мысли Драко пустились вскачь: если его бывший профессор ходил на переговоры со старой стаей Сивого, значит, он общался с теми волками, что существовали на задворках общества. С теми, кто предпочитал жить как дикие звери без ограничений, а не как волшебники в цепях. Какого дьявола Тео делал с ними?              — Почему Нотт был там? — он инстинктивно понизил голос, хотя вокруг не было никого, кто мог бы его услышать. Поляна казалась одновременно открытой всем ветрам и надежно укрытой — разительный контраст с густым, погруженным во мрак лесом за её пределами.              — Полагаю, по той же причине, что и все остальные, — ответил Люпин. — Отсутствие аконитового зелья или безопасного места для трансформации.              — У него есть доступ к зелью. Я варил его для него, а когда не мог — это делал Снейп.              Люпин нахмурился, словно ожидал услышать совсем не это.              — Возможно, — медленно произнес он, и по его лицу скользнула тревога. — Возможно, Тёмный Лорд послал его с той же целью, с которой туда отправился я. Склонить сочувствующих волков на свою сторону.              — Нет, — тут же отмел эту идею Драко. — Тео никогда не общался с другими оборотнями, его бы не послали в качестве посланника. Его укусили чуть больше года назад...              — Сивый, — почти прорычал Люпин, заканчивая фразу за него. — Я знаю. Со мной это случилось, когда мне было четыре, — тусклый свет пробивался сквозь тяжелые тучи, и на мгновение черты его лица стали скорее волчьими, чем человеческими. — Я очень жалею, что не я его убил.              Это не было общеизвестным фактом; Драко понятия не имел, что на Люпина и Тео напал один и тот же оборотень. Наблюдая за тем, через что прошел его друг детства, он усвоил: подобный укус проводит непреодолимую черту, делящую жизнь на «до» и «после». Смерть волшебника и рождение волка. Он ума не прикладывал, как Люпин — который даже в свои лучшие дни выглядел так, будто держался на клее и честном слове, — смог пережить более трех десятилетий агонии трансформаций в полнолуние.              — Фенрир Сивый обратил многих, но Теодор Нотт — особый случай, — продолжил Люпин. — Он убил одного из самых известных волшебников в истории, и это непреднамеренно дало ему влияние в определенных кругах. В отсутствие Сивого образовался вакуум власти, и не исключено, что стая видит в нём того, кто со временем мог бы стать своего рода... преемником. Тем, кого Сивый породил, а не просто укусил. Избранным.              Если Драко и знал о Нотте что-то наверняка, так это то, что тот ненавидел каждую секунду своего существования в шкуре оборотня. Он боролся со своими инстинктами и порывами с самого первого полнолуния, даже когда в этом не было никакого смысла. Он отказывался от оков до восхода луны и от исцеляющих чар после. Он скорее умер бы от голода, чем притронулся к мясу, не говоря уже о том, чтобы добровольно присоединиться к стае волков, вся идентичность которых строилась на их ликантропии.              Зачем ему отказываться от аконитового зелья — того самого зелья, которое он принимал в максимальной дозировке каждый месяц? Почему он не провел полнолуние в Визжащей хижине или за запертой дверью в подземельях, как делал это месяцами? И почему, даже по приказу Тёмного Лорда, он стал бы трансформироваться вместе с теми, кто считал его проклятие благословением?              Во что бы ни ввязался Тео, это точно не была вербовка. Он бы поставил на это свою палочку.              — Это на него не похоже, — стоял на своём Драко. — Нет такой вселенной, в которой он захотел бы пойти по стопам Сивого. Он правда, очень сильно ненавидит быть оборотнем. Без обид.              — Возможно, волк изменил того мальчика, которого ты когда-то знал. Я видел, как это случалось с другими, — Люпин устало потер подбородок; он выглядел так, словно ему отчаянно требовалось побриться. — Люди старше и мудрее Теодора поддавались опьяняющему чувству власти хищника. И не только в полнолуние, а постоянно.              — Знаете, что я считаю весьма эффективным средством против жажды власти? — спросил Драко, не ожидая ответа. — Разрушительную ненависть к самому себе. А этого добра у Тео, лет эдак с десяти, было хоть отбавляй.              — В этом и кроется опасность друзей детства. Легко убедить себя, что, несмотря на всё множащиеся доказательства обратного, они всё те же мальчишки, которые дорешивали твои кроссворды и лепили жвачку под матрас... ты не ожидаешь удара, когда человек, ради которого ты готов был поймать пулю, предает тебя за сорок сребреников.              — Понятия не имею, что такое пуля, — парировал Драко. Холодный воздух обжигал лицо, на мгновения превращая его дыхание в облачка пара. — Но я никогда не тешил себя иллюзиями, что могу до конца понять мотивы Теодора Нотта, и уж тем более — безоговорочно им доверять. Не проецируйте на меня свои предательства.              — Мне остается лишь надеяться, что мои подозрения — это всего лишь проекции. Мои призраки, по крайней мере, безобидны, — на мгновение единственным звуком остался хруст ботинок по промерзшему подлеску. Взгляд его бывшего профессора затуманился, на секунду увязнув в зыбучих песках прошлого, прежде чем он снова пришел в себя. — Спасибо за помощь, Драко. Я буду присматривать за Ноттом. Полнолуние в следующем месяце...              — Вы правда считаете разумным уходить на миссии и возвращаться, когда вам заблагорассудится? — перебил он, презрительно скривив губы. — Или вы просто пребываете в иллюзии, что являетесь исключением из правил? — он жестом указал на лес по ту сторону слабо мерцающих чар. — Я уверен, что все остальные тоже не отказались бы от толики свободы, но, видите ли, мы тут стараемся никого не угробить.              — Защитные барьеры вокруг этого дома — одни из самых сильных и сложных, что я когда-либо видел, — ответил Люпин, склонив голову, словно мог разглядеть невидимый купол, окружавший поляну. — У твоей тети настоящий дар.              — Я бы непременно ей это передал, — саркастично отозвался Драко. — Если бы она вас, блять, не ненавидела. И честно? Я начинаю понимать, почему. Что, если за вами проследят до самого убежища?              — Это было бы весьма затруднительно, — ответил он всё тем же ровным голосом, но с едва уловимой сталью. — Покидать это место могу я, но возвращается сюда волк.              В его взгляде появилось что-то затравленное; глаза затуманились, сфокусировавшись на какой-то точке глубоко в лесу.              — Исторически сложилось так, что те, кому хватало глупости последовать за ним, теряли головы.              Вскоре после этого Драко ушел, чувствуя глубокую тревогу от всего этого разговора, но на полпути к дому остановился и обернулся туда, где Люпин всё еще изучал защитные чары.              — Нотт прожил тяжелую жизнь, возможно, более тяжелую, чем я могу понять. Не то чтобы моя была чертовой легкой прогулкой. Но то, чего ему недостает в стратегии, он с лихвой компенсирует непредсказуемостью. Никто не думал, что он сможет это сделать — убить Дамблдора, а потом... если вы действительно его увидите, — задумчиво произнес Драко, плотнее запахивая мантию. — Берегите спину.       

*

             Весь январь прошел в лихорадочной спешке, наэлектризованный прорывом с мечом Гриффиндора. Каждая секунда дня Драко была занята исследованиями и планированием того, как найти и уничтожить оставшиеся крестражи, из которых Поттер был уверен только в двух. Зачарованная чаша Пенелопы Пуффендуй, которую он якобы видел в воспоминаниях Дамблдора, и огромная змея Тёмного Лорда — Нагайна. Согласно инструкциям покойного директора, третьим должен был стать предмет, принадлежавший Кандиде Когтевран, и, как и большая часть так называемой помощи Дамблдора, это было совершенно бесполезно.              Ему едва хватило времени и осторожности, необходимых для того, чтобы сварить кузине обещанное зелье; он тайно установил котел в стенном шкафу спальни, чтобы не привлекать лишнего внимания. Не имея собственных рецептов или справочников, он обратился к одному из бесконечных запасов книг Гермионы в её сумочке с незримым расширением — потрепанному экземпляру «Расширенного курса зельеварения».       Шансы на то, что нужное ему зелье окажется в оглавлении, были равны нулю — его уж точно не было в Хогвартской программе, — но он хотя бы мог воспользоваться глоссарием ингредиентов. К его невероятной удаче, рецепт абортивного зелья был вписан на одной из страниц предметного указателя острым, угловатым почерком.              Это зелье славилось своей капризностью в приготовлении и нестабильностью при хранении, поэтому, когда содержимое котла наконец приобрело бледно-оранжевый оттенок, он поспешил отнести флакон Тонкс, пока оно не испортилось.              Он нашел её на кухне: она застыла, отсутствующим взглядом глядя на свистящий чайник.              — Думаю, он уже закипел, — сказал Драко, потянувшись, чтобы выключить плиту.              Она вздрогнула, резко вырванная из потока мыслей, парализовавших её, и прижала руку к сердцу.              — Мерлин, ты так тихо ходишь.              Он молча протянул ей флакон. Тонкс благодарно кивнула и, не теряя ни секунды, вытащила пробку зубами и без колебаний проглотила содержимое. Мгновение спустя её волосы запестрели шквалом разных цветов, прежде чем остановиться на холодном блонде, на пару тонов темнее его собственного.              — В порядке? — спросил он, вглядываясь в её лицо в поисках признаков случайного отравления. Цвет лица был нормальным, и её не рвало черной желчью... похоже, пропорции он рассчитал верно.              — В порядке, — Тонкс поморщилась от послевкусия. — Я порвала с Люпином. Насовсем. Ты был прав, это не шло на пользу ни одному из нас.              Драко фыркнул, вспомнив, что использовал... более резкие выражения.              — Тогда за это, — ответил он, будучи абсолютно неподходящим человеком для этого разговора в любых его возможных вариациях. Должно быть, весь испытываемый им дискомфорт отразился у него на лице, потому что Тонкс, посмотрев на него, коротко рассмеялась.              — Ладно, ты спас меня от случайного сожжения дома, — сказала Тонкс, и в её глазах блеснули искорки. — Давай, иди, дай мне подумать.              Он задержался ровно настолько, чтобы уловить любую скрытую негативную реакцию, которая могла бы свидетельствовать об ошибке в зелье, но, к счастью, ничего подобного не было. Ситуация казалась весьма личной, да и в любом случае, он был совершенно никудышен в утешении ведьм, да и вообще кого бы то ни было.              Когда Драко вернулся в свою комнату, он обнаружил, что она уже занята маленькой любопытной шпионкой, которая рылась в его шкафу. Должно быть, в спешке он забыл запереть дверь.              — Полынь, шалфей, корень солодки, — перечисляла Грейнджер, изучая его запасы ингредиентов. Она сделала взмах рукой, вдыхая остаточные пары из теперь уже пустого котла. — Мята, болотная мята и календула. Ты... случаем не в положении, Драко?              — Очень смешно, — простонал он, осознавая, что это издержки тесного соседства с Гермионой Грейнджер: она не упускала ни единой чертовой детали. Учитывая её склонность к разгадыванию головоломок и их предательскую ментальную связь, он больше никогда не сможет хранить секреты. — Я просто помогаю кое-кому с проблемой. Не с моей проблемой, — поспешил он объяснить, чтобы она чего не надумала. — С их проблемой.              — Я знаю, — сказала она с легкой улыбкой, словно её позабавило то, что ему вообще пришлось это прояснять. — Я два утра подряд заставала Тонкс блюющей в вазу в коридоре. Я ничего не скажу, это не моё дело.              — Как будто тебя это когда-то останавливало, — фыркнул Драко, взмахом палочки убирая беспорядок после варки. Он всё еще злился на неё за то, что она утаила информацию о медальоне. Не из-за своего эго, а потому что это было безрассудно и опасно. Хотя, возможно, и самую малость из-за эго.              — Останавливало, — тихо возразила она. — Я могу быть не согласна с чужими личными границами, но я их уважаю. Даже если считаю их совершенно идиотскими.              — О, только не снова, — простонал Драко, уловив её не слишком тонкие намеки на ту ночь, когда он уничтожил крестраж, и на то, как он с тех пор отказывался обсуждать, что именно сказала ему та тварь в медальоне.              Он просил больше никогда об этом не вспоминать, что, как оказалось, было непосильной задачей для всех гриффиндорцев, особенно для тех, с кем он застрял под одной крышей. По его мнению, это не было какой-то необоснованной просьбой. На самом деле, любой слизеринец понял бы всё без слов, и ему не пришлось бы терпеть эти полные сочувствия взгляды, которыми его одаривали с того самого момента, как он взмахнул мечом. Краеугольным камнем их факультета было жесткое подавление эмоций, и иногда это приходилось как нельзя кстати.              Вместо этого у него был Поттер, который по какой-то причине то и дело хлопал его по плечу при встрече в коридоре, и Уизли, который, несмотря на сохраняющуюся неприязнь, начал называть Драко приятелем. И ещё была Грейнджер, которая не стала бы сталкивать его с обрыва его личных границ, но определенно подталкивала к самому краю и заставляла заглянуть вниз.              Дело было не в том, что он не ценил её беспокойство — в любое другое время он бы наслаждался им, подыграл бы, — а скорее в том, что жуткие сцены, показанные крестражем, родились из бездны его самых худших страхов, из глубоко осевшего осадка его ненависти к себе.              Одно дело — быть настолько откровенно выставленным напоказ перед Поттером и Уизли. Но они его не знали, не понимали истинного значения того, что показал крестраж. Она знала его, лучше, чем многие. Знала, что после года, когда более могущественные волшебники использовали его как шахматную пешку, Драко ненавидел терять свой хрупкий контроль над собственной жизнью, презирал чувство страха или неуверенности. Страх — особенно в его самом тупом, очевидном проявлении — делал человека слабым, а Драко не хотел, чтобы она видела его таким. Бессильным. Полным сомнений.              Особенно когда дело касалось её. Того, что он к ней чувствовал.              — Я знаю, ты не хочешь об этом говорить.              — Ты права, — резко ответил он. — Не хочу.              — Но я чувствую всё то же, что и ты, Драко. Ты...              — Я в курсе, что я чувствую, спасибо.              — Ты просто невыносимая заноза в заднице, — она сдвинулась так, чтобы перекрыть выход из комнаты, фактически загнав его в угол у комода.              — Я знаю, что твоя излюбленная стратегия справляться с эмоциями — это запихивать их поглубже, пока они не взорвутся, а потом крушить всё вокруг, но я вообще-то верю в то, что со своими чувствами нужно разбираться по-взрослому. То есть, говорить о них. Особенно после чего-то травмирующего.              — Это было не травмирующе, Грейнджер. Это было унизительно. Как бы тебе понравилось, если бы твои самые худшие мысли озвучивал Тёмный Лорд перед аудиторией из двух твоих самых нелюбимых школьных приятелей и ведьмы, которая тебе нравится? Звучит как нечто, с чем тебе хотелось бы разобраться?              — Я уже разбиралась! — выкрикнула она, ткнув его в грудь обвиняющим пальцем. — Весь прошлый год ты копался в моей голове! Думаешь, мне доставляло удовольствие, когда мой заклятый враг наблюдал за каждым разом, когда я выставляла себя дурой? Непрерывная пленка из всех тех ночей, когда я плакала, пока не засну? Думаешь, мне нравилось, что ты видел каждую мою уязвимость, каждую совершенную мной ошибку? Особенно после того, как я начала испытывать к тебе эти чувства? Это было сродни тому, как если бы с меня сдирали кожу заживо. Это была единственная причина, по которой моя окклюменция стала лучше. Я, черт возьми, просто не могла этого вынести.              Разумом Драко это понимал, но он никогда по-настоящему не осознавал, насколько тяжело ей давалось его присутствие в её голове.              Он открыл рот — то ли чтобы извиниться, то ли чтобы сморозить очередную чушь, он и сам толком не знал, — но она заставила его замолчать, потянувшись к нему и с силой рванув за воротник, притянув к себе, пока их глаза не оказались на одном уровне.              На мгновение ему показалось, что она собирается его поцеловать, но вместо этого она резко вдохнула, словно собирая в кулак всю свою решимость.              — Я люблю тебя, — просто сказала она, и он перестал дышать. — Я не хотела. Я сопротивлялась этому на каждом шагу. Но я люблю, Драко. Люблю.              Впервые в жизни Драко Малфой — известный любитель театральных монологов, мастер остроумных подколов и оскорбительных стишков — абсолютно и бесповоротно лишился дара речи.              — Вот так, — заявила Гермиона; ее грудь тяжело вздымалась. — Я это сказала.              Она с вызовом смотрела на него снизу вверх, и в её глазах читалось некое маниакальное торжество — словно это было соревнование, о котором он даже не подозревал, а она только что в нём победила.              Когда спустя долгое мгновение он так ничего и не ответил, она немного сникла, отпуская его воротник. Но не успела она полностью отстраниться, как одна его рука собственнически легла ей на талию, а вторая бережно обхватила лицо.              — Ты сумасшедшая, — выдохнул он, сильнее сжимая пальцы на её талии, когда она попыталась вырваться. — Твой разум пугает. Ты запираешь людей в банки, замышляешь свержение правительств и без колебаний стираешь память преступникам. Ты видишь хорошее в каждом сломленном, беспомощном существе. Ты...              Голос Драко упал на несколько тонов, став низким и смертельно серьезным.              — Ты самая исключительная ведьма, которую я когда-либо знал. И если мы умрем завтра, клянусь, я найду тебя в следующей жизни и во всех последующих.              Дыхание перехватило у неё в груди. Он слышал это, чувствовал это под своими собственными ребрами, вместе с тем теплым, золотистым свечением, которое он иногда замечал раньше, но теперь точно знал, как оно называется.              — Ты моя, Грейнджер, — он мягко провел большим пальцем по её нижней губе, очерчивая изгиб рта. — В каждой версии этого мира, ты — моя.              Он поцеловал её, потому что хотел этого. Потому что мог. Потому что стоял конец января, было чертовски холодно, а она зажгла в нём что-то, что было жарче и настойчивее любого пламени. Он целовал и целовал её, и остановился лишь тогда, когда у него закончился воздух.              — Я люблю тебя, — тяжело дыша, произнес он. — Если вдруг это было не до конца понятно.              Она взглянула на него сквозь темные ресницы. Взгляд её глаз с янтарными искрами потянул за ослабшую нить в его сердце, натянув её до предела. Задел её, словно струну музыкального инструмента, наполнив грудь одной-единственной, чистой нотой.              — Я знаю, — улыбнувшись, сказала она, и, не в силах сдержаться, он поцеловал её снова.       

*

             — Ты должен хоть что-то знать, — настаивал Поттер, прежде чем в миллионный раз громко зевнуть.              Ранний утренний свет лился сквозь окно гостиной, мягким золотым каскадом рассыпаясь по полированному деревянному полу. Он подсвечивал крошечные пылинки, лениво танцующие в воздухе, превращая их в маленькие сверкающие звезды. Приглушенное зимнее солнце, казалось, благоговейно замерло над горизонтом, наслаждаясь тишиной раннего часа, словно само время остановилось, чтобы отдать дань уважения рассвету.              Они встали раньше всех. Драко, который пришел в ужас, осознав, что Поттер вообще не умеет закрывать свой разум, настоял на уроках, пока остальные спали и не могли отвлекать его. Это была попытка преподать их единственной надежде на победу над Тёмным Лордом ускоренный курс окклюменции.              Он ожидал, что Поттер окажется никудышным учеником. Но он не ожидал, что тот будет абсолютно и совершенно безнадежен. Драко даже не был уверен, что там есть разум, который можно упорядочить — лишь клубок эмоций, импульсов, жажды мести и потребностей. Находиться в его голове было всё равно что читать мысли химеры, вечно мечущейся между противоречивыми звериными состояниями.              Вместо того чтобы сосредоточиться, Поттер использовал эту возможность, чтобы донимать его расспросами о крестражах — своей излюбленной и единственной теме в последнее время. Он без умолку твердил о том, что если Тёмный Лорд следовал своей привычке втайне передавать осколки души своим приспешникам на хранение — как в случае с Люциусом Малфоем и дневником или Регулусом Блэком и медальоном, — то самой вероятной подозреваемой, несомненно, была правая рука Тёмного Лорда, Беллатриса Лестрейндж.              — Она твоя тетка, — упрямо гнул свою линию Поттер, пока Драко массировал виски после очередной попытки сунуться на ту гладиаторскую арену, которая заменяла гриффиндорцу мозг. — Она когда-нибудь упоминала о чём-то подобном?              — Тебе повезло, что окклюменции тебя учит не она, — процедил Драко. — Она любила время от времени мотивировать меня Круциатусом. Честно говоря, я тоже об этом подумываю...              — Давай же, Малфой, думай! Она когда-нибудь упоминала о каком-нибудь артефакте... или, может, об оказанной ей чести? О знаке преданности?              — Беллатриса — сумасшедшая, — мрачно пояснил он, вспоминая то время, которое она провела в Мэноре после побега из тюрьмы, пока не вернулась, чтобы занять родовое гнездо Блэков в Глостершире. — Пятнадцать лет в Азкабане сломают кого угодно, а судя по всему, моя тетка и до этого не отличалась особым здравомыслием. Она заставила нас вынуть каждый девяносто третий кирпич в Мэноре, потому что таким был её тюремный номер. Однажды я видел, как она убила человека взмахом палочки просто за то, что он чихнул, не прикрыв рот. В её поступках нет ни логики, ни смысла, она... абсолютно непредсказуема.              — Это чаша, — произнес слабый голос, которого Драко не слышал за пределами её спальни уже много месяцев.              Он вздрогнул, оттолкнув Поттера локтем с дороги, чтобы увидеть свою мать, прямо стоящую на пороге и наблюдающую за ним поразительно ясными глазами.              — Мама?              — Это чаша, — повторила она, входя в комнату неуверенными шагами, словно любое движение могло стоить ей равновесия.              Он немедленно бросился на помощь, положив её руку на сгиб своего локтя и помогая ей сесть. На ней была легкая белая ночная рубашка до лодыжек и стеганый халат. Волосы были чистыми и распущенными — темный блонд волнами спадал на плечи.              Она элегантно опустилась в кресло с высокой спинкой, источая тихую грацию. Когда свет из окон упал на её скулы, она впервые за долгое время стала похожа на Нарциссу Малфой. На его мать.              Если бы Драко не знал правды, он бы уже просил Гермиону дать отбой американцам, но он понимал, что эти моменты просветления всегда были лишь временными. Каким бы добрым ни выдалось это утро, через несколько дней она всё равно отправится в Штаты порталом.              Он нарочито небрежно повернул голову, чтобы не встревожить мать, и поймал взгляд Поттера. Чаша. Второй волшебник ответил Драко возбужденным взглядом, несомненно, уже готовя град уточняющих вопросов.              — Эм, здравствуйте, миссис Малфой, — сказал он слишком громко, как будто у Нарциссы были проблемы со слухом, а не с магией. — Как вы себя чувствуете?              — Сбавь тон, Поттер, — с нажимом произнес Драко. — Не нужно орать, как имбецил, она тебя прекрасно слышит.              — Мой маленький колючий дракон, — мать блаженно улыбнулась ему — где-то, наверняка, залился песней невидимый хор соловьев. — Всегда бросаешься на мою защиту.              Она повернулась к Поттеру, который вдруг вытянулся по струнке, являя собой саму благопристойность.              — Ты спросил, давал ли когда-нибудь Тёмный Лорд моей сестре реликвию. Да, давал.              Тот резко, возбужденно втянул воздух, проигнорировав гневный взгляд, который бросил на него Драко.              — Вы помните, как она выглядела? — выпалил он. — Или где она могла её спрятать?              — Тебе совершенно не обязательно обращать внимание на этого ужасно невоспитанного мальчишку, мама, — сказал Драко, корча Поттеру свирепые рожи, пока она не видела. — Пожалуйста, не утруждай себя.              — Всё в порядке, Драко, — она откинулась на спинку кресла, задумчиво приложив к щеке руку — руку, на которой бросалось в глаза отсутствие безымянного пальца. — Я помню. Это была та самая ночь, когда он отдал дневник Люциусу. Просто потрепанная старая вещица, но от неё исходило... долгие годы мы держали его запертым в одном из семейных хранилищ. Я не могла вынести его присутствия в доме.              Его мать содрогнулась, её взгляд на мгновение расфокусировался, прежде чем она снова пришла в себя.              — Тёмный Лорд дал Беллатрисе красивую золотую чашу, предположительно личный кубок Пенелопы Пуффендуй, хотя это ещё требовало бы проверки на подлинность, и сказал, чтобы мы никогда никому о них не рассказывали и не показывали. Он сказал нам, что мы приведем в этот мир новое, славное поколение магии... Белла, Рудольфус, Люциус и я. И мы ему поверили.              Поттер открыл рот, чтобы надавить дальше, но Драко едва заметно, но решительно мотнул головой в сторону двери. Он понятия не имел, насколько хрупкой была его мать, и даже его присутствия могло оказаться достаточно, чтобы разрушить то редкое состояние, в котором она сейчас находилась. В этом разговоре Нарцисса сказала больше, чем за все последние месяцы... вещи, о которых раньше она никогда бы ему не поведала.              — Драко, — внезапно обратилась она к нему, повернувшись с тем самым пронзительным взглядом, который ассоциировался у него с моментами, когда его ловили на краже сладостей с кухни. — Ты собираешься попытаться остановить его, не так ли?              К счастью, Поттер, казалось, осознал сугубо семейный характер этого момента: он пробормотал извинения и выскользнул из комнаты. Драко взвесил свои варианты и выбрал честность.              — Да, — тихо ответил он. — Собираюсь.              Драко никогда не знал, насколько преданно его мать следовала за Тёмным Лордом; никогда до конца не понимал, во что она действительно верила, а с чем мирилась просто ради отца. Все эти годы она держала свои карты слишком близко к груди.              — Я так и боялась, — ответила она.              В её выражении лица поселилась тяжесть, а между бровей залегла едва заметная морщинка — безмолвный след той ноши, что она несла. Там мелькнуло сожаление, глубокое и невысказанное.              — Я давно боялась, что однажды ты пойдешь по тому же пути, что и я, покорно игнорируя тени на периферии своего зрения. Заботясь больше о том, чего от меня ждут, чем о создании собственных ожиданий. А потом я увидела, как ты ожесточаешься, подобно своему отцу, и молила богов о мире, в котором тебе однажды позволят быть мягким... быть свободным. Но, возможно, ты не похож ни на кого из нас. Возможно, ты, мой сын, — это твоё собственное милосердие.              Улыбка замерла в уголках её губ — мягкая и горько-сладкая, — но она так и не коснулась её глаз. Там, за этим едва уловимым изгибом, таилась тихая боль. Почти незаметная, но безошибочно узнаваемая для Драко, который знал её сердце. Это была улыбка человека, который научился прятать скорбь за изяществом.              Он гадал, узнает ли он её когда-нибудь до конца. Расскажет ли она ему о том, что считала истиной, а что подвергала сомнению или отвергала. Сможет ли он поговорить с ней обо всём, в чём они ошибались, или поспорить о том, что всё ещё было правильным; обсудить, какое место в этом спектре занимают долг, честь и традиции. Выпадет ли ему вообще когда-нибудь такая возможность.              От этой мысли он сжал кулаки, внезапно разозлившись на то, что у них так много отняли. Не Мэнор или влияние. Время.              — Спасибо, — внезапно сказал Драко, беря её руки в свои. Он не обдумывал, что сказать, просто позволил словам сорваться с языка так, как они приходили — вернее летящей стрелы, направленной точно на север. — Спасибо за то, что так долго ограждала меня от этого, за то, что защищала меня, когда я сам не мог себя защитить. Но теперь я стал сильнее, мама. Я смогу позаботиться о нас обоих.              — Я твоя мать, Драко, — мягко произнесла она, словно он упустил нечто совершенно очевидное. — Я всегда буду тебя защищать.              А затем, так же внезапно, как и появилась, Нарцисса закрыла глаза, ускользая обратно в безопасность собственного разума, и его мать, такой, какой он её помнил, исчезла.       

*

             Они пришли в ту ночь.              Если бы Драко только... Если бы, может быть... Если бы, возможно... Если бы только...              Всё это не имело значения. Все эти слова окажутся бесполезными в сумерках, когда небо будет отчаянно бороться за последние крупицы света, отбрасывая на поляну длинные синие тени. Когда тьма окончательно поглотила лес, ужасающий звук рвущейся материи заставил стены дома содрогнуться, а его обитателей — тревожно закричать. Звук, которого Драко никогда раньше не слышал.              Он вскочил с места в кабинете, где до этого читал, и бросился к окну. Вглядевшись в густую ночную тьму, он безошибочно распознал тени, движущиеся на границе участка. Фигуры — в мантиях и капюшонах — выходили из-за линии деревьев; их силуэты рябили, пока мерцающий барьер содрогался и рвался, словно прогорающий насквозь пергамент.              Нет, — подумал он. Больше никаких мыслей, просто нет, нет, нет — отрицание било в его голове набатом, словно звон монастырских колоколов.              Защитные чары дома Тонксов пали.