Дымовые сигналы / Smoke signals

      Когда Драко был маленьким, мама часто рассказывала ему на ночь сказку, в которой допускала определённые творческие вольности:              Давным-давно три сестры из благородного дома отправились в путь, чтобы выйти замуж за своих суженых — трех волшебников, братьев чистейших кровей, — как вдруг их карета неожиданно остановилась. Старшая сестра, славившаяся своей красотой и взрывным нравом, вышла первой, чтобы посмотреть, что заставило фестралов остановиться, и обнаружила лишь старуху, стоявшую посреди дороги и продававшую розы. Та представилась Судьбой и спросила, не хотят ли три сестры узнать своё будущее в обмен на золотую монету.              Младшая сестра, глупая и мягкосердечная романтичная натура, спросила, станет ли её суженый её истинной любовью, и Судьба дала ей розу, сказав, что всё будет так, как она пожелает.              Средняя сестра, прагматичная девушка, желавшая обмануть Смерть, спросила, будет ли её жизнь долгой и здоровой, и Судьба дала ей розу, тоже сказав, что всё будет так, как она пожелает.              Старшая сестра, хранительница кошелька, не верила ни в пророчества, ни в провидение и отказалась принять предсказание от грязной нищенки, утаив обещанное золото. Когда Судьба потребовала плату, старшая сестра рассмеялась и велела старой карге убраться с дороги, чтобы они могли продолжить путь.              Судьба, оскорбленная пренебрежением старшей сестры, уколола скрюченный палец одним из шипов розы и своей кровью прокляла всех трех девушек, предсказав, что то самое будущее, о котором они просили, однажды приведет каждую из них к погибели. А старшая дочь, как предупредила Судьба, не получившая предсказания, будет проклята: она никогда не познает того, чего жаждет больше всего.              Вскоре после этого младшая сестра вышла замуж за самого красивого из братьев и стала ему покорной женой; любовь ослепила её, скрыв его недостатки. Однажды красавец-брат, заядлый игрок, заключил пари с одним опасным волшебником, поставив на кон больше золота, чем было в его сундуках. Когда он проиграл, этот волшебник явился за долгом, решив, что раз красивый брат не может заплатить золотом, он заплатит кровью. Волшебник убил младшую сестру в счет уплаты долга, и так исполнилось первое из пророчеств Судьбы.              Средняя сестра, которой была обещана долгая и здоровая жизнь, вышла замуж и родила двух сыновей самому талантливому брату — музыканту. Своей арфой он мог укротить даже самых свирепых магических тварей; его песня очаровывала драконов и зачаровывала химер. Однажды в лесу он наткнулся на мантикору, но, когда попытался сыграть на своем инструменте, обнаружил, что струны его арфы порваны. Совершенно беспомощный, он был сожран. Средняя сестра осталась заботиться о детях одна, в нищете и лишениях, и когда её сыновья заболели драконьей оспой, она взмолилась Судьбе вернуть им здоровье, а болезнь забрать себе. Когда Судьба отказала, она попросила Смерть сделать так, чтобы она заболела и умерла вместо них. Смерть, недовольная попыткой средней сестры перехитрить её, отвергла её мольбы. И поэтому, когда сыновья средней сестры скончались от болезни, её предсказание также сбылось.              Старшая сестра вышла замуж за Наследника — брата, которому предстояло унаследовать огромное поместье. Далекий от красоты и обаяния, он был хвастуном, имевшим привычку глубоко заглядывать в кубок. Пьяный неотесанный мужлан, который транжирил и своё золото, и своё влияние, пока ненависть старшей сестры к мужу только росла. Жаждая от него избавиться, она подмешала в его вино яд, но в ту ночь, даже осушив свой кубок до дна, он не умер. Тогда она заплатила наёмным убийцам, чтобы те вонзили кинжал ему меж рёбер, но её муж всё равно не умер.              В конце концов, старшая сестра потребовала, чтобы муж отпустил её, дабы она могла выйти замуж за кого-то, кто больше соответствовал бы её положению. Муж согласился расторгнуть их нерушимые брачные обеты при условии, что она вышьет гобелен с их генеалогическим древом без использования магии. Старшая сестра согласилась и проводила дни, сгорбившись над ткацким станком с исколотыми пальцами. Но всё, что она ткала днем, муж тайно распускал ночью, оставляя гобелен вечно незавершённым, а старшую сестру — сомневающейся в собственном рассудке.              Многие годы старшая сестра тщетно пыталась закончить гобелен вручную, но её пальцы стали хрупкими и скрюченными, и она больше не могла ткать. Несмотря на своё обещание не использовать магию, однажды она достала палочку, закончила гобелен, бросила его к ногам мужа и потребовала свою награду. К её удивлению, муж согласился, разорвав их брачные узы. Но как только они оказались свободны, муж вышвырнул её из поместья на улицу без гроша в кармане.              Бредя по дороге, она мельком увидела своё отражение в близлежащем ручье: после многих лет за ткацким станком её кожа стала серой и морщинистой, а былая красота — изуродованной.              В отчаянии она воззвала к Судьбе, которая явилась ей в образе молодой женщины верхом на лошади. Старшая сестра умоляла вернуть ей прежнюю жизнь, осознав ошибочность своей гордыни.              А Судьба... Судьба лишь рассмеялась и велела старшей сестре убраться с её дороги.              Это, конечно же, была матушкина версия урока морали: предупреждение об опасности азартных игр и глупости, а также о важности уплаты долгов. Размышление об опасностях гордыни. И, что самое важное, напоминание, которое Драко пронесёт с собой до конца своих дней: будь осторожен с теми, кем пренебрегаешь, иначе они могут оказаться достойными противниками.              

*

             В разорванной на части ночи с опушки леса выступили закутанные в плащи фигуры, их очертания едва различались на фоне тёмного неба. Ветер хлестал сквозь деревья, неся с собой далёкое эхо рвущихся защитных чар, с треском растворяющихся в воздухе. В центре поляны одиноко стоял дом Тонксов, его окна тускло мерцали защитной магией.              Внутри Драко мчался по коридорам, поднимая тревогу. Гермиона, несомненно, почувствовав его панику, выскочила из поспешно открытой двери, а следом за ней — Поттер и Уизли.              — Защита?              Он коротко кивнул, подтверждая их худшие страхи, и бросился вниз по лестнице навстречу угрозе; троица не отставала от него ни на шаг. Им приходилось то и дело пригибаться, уворачиваясь от летящего стекла, пока атакующие заклинания сотрясали стены и выбивали окна.              Пожирателям смерти не было нужды утруждать себя полномасштабным штурмом — по крайней мере, до тех пор, пока их цели были заперты внутри дома, ожидая, когда их перебьют поодиночке, словно мух.              — Как они нас нашли? — крикнул Поттер, отдёргивая Уизли с дороги, когда Бомбарда пробила дыру в крыше всего в нескольких футах от того места, где только что находилась его рыжая голова. — Как они прошли сквозь защиту? Им нужна была бы кровь магглорожденных...              — Меньше гипотез, больше скорости, Поттер, — прорычал Драко, накладывая над их головами непроницаемые щитовые чары, чтобы защитить от падающих обломков. С первого этажа он уже слышал голоса, выкрикивающие команды для оборонительных манёвров, пока дом стонал и содрогался под шквалом заклинаний.              Рискнув выглянуть в одно из разбитых окон, Драко мельком осмотрел поляну. Шесть, может быть, семь фигур, все в мантиях и масках. Побывав по ту сторону баррикад, он смог сделать два тактических вывода, опираясь лишь на количество нападавших: во-первых, эта атака, скорее всего, была частью обычного рейда — одной из миссий, которые регулярно организовывались для выявления и уничтожения убежищ Ордена, и в которых обычно участвовала пара старших членов и горстка новобранцев.              Что привело его ко второму осознанию: Пожиратели никак не могли знать, что внутри находился сам Поттер. Если бы знали, им пришлось бы иметь дело с куда бóльшим числом врагов, чем полдюжины рядовых пешек.              Возможно ли, что захватчики наткнулись на дом Тонксов, не зная, кто скрывается за его стенами? Если так, то как они пробили невероятно строгие защитные чары, требовавшие добровольно отданной крови магглорожденных? И кто среди оставшихся в Великобритании, загнанных в угол магглорожденных вообще мог бы её предложить?              — Драко! Нам нужно идти! — поторопила его Грейнджер; в её глазах цвета жженого меда плескались адреналин и дикий ужас, когда она оттащила его от окна. — Твоя мать.              Увидев, как пали защитные чары, он первым делом подумал о Нарциссе. Как это случалось всё чаще в последнее время, они обменялись целым разговором всего в нескольких словах: под бдительным оком Люпина обитатели дома репетировали эвакуацию, но никогда — под угрозой стоящих прямо на пороге Пожирателей смерти. На случай установки Антиаппарационных барьеров существовала строгая иерархия того, кто должен был эвакуироваться первым с помощью тех немногих бесценных портключей, которые Орден хранил для подобных экстренных ситуаций: Поттер — по очевидным причинам, а затем невинные, те, кто не сможет защитить себя, если до этого дойдёт, — а именно Нарцисса.              Время для нападения было выбрано настолько чудовищно, что это почти убедило Драко в существовании высшей силы — той, что вознамерилась покарать его за грехи прошлой жизни. Его матери было рано уезжать на лечение в Нью-Йорк; этот портключ активируется только на следующий день. Нападение казалось особенно жестокой насмешкой судьбы, поворотом пресловутого ножа в ране. Он был так близок к тому, чтобы отправить её в безопасное место, а теперь...              И ещё была Гермиона, чья близость к опасности сводила его с ума. Он не мог вынести её потери, не смог бы этого пережить...              — Я не уйду! — настояла Гермиона, прочитав по его лицу то, на чем Драко, без сомнения, собирался настаивать: уходи, беги, спасайся. Ты стоишь больше, чем любой из них. Проклятая ведьма. Неужели она не понимала, что он не сможет сосредоточиться, не сможет нормально сражаться, когда страх за неё будет поглощать все его мысли? — Я не брошу ни тебя, ни твою мать. Я дала клятву, Драко, и твердо намерена её сдержать!              Он чувствовал это через их связь — пульсацию чистого, неразбавленного страха. И впервые он не был уверен, с чьей стороны он исходил.              Внезапно мощная ударная волна сотрясла здание. Потолок застонал и дал трещину; сквозь него показалась полоска ночного неба, и на них дождем посыпались штукатурка и мусор. Они пошатнулись, но устояли, продолжая спускаться по лестнице и едва уворачиваясь от россыпей выбитых оконных стекол.              — Нам нужно подкрепление, — тяжело дыша, произнёс Уизли, с удивительной ловкостью перемахнув через перила. Его губы были сжаты в жёсткую линию, а выражение лица было бесконечно далеко от его обычного идиотизма с вечно разинутым ртом. — Нам нужно вызвать Орден... — он осёкся, поражённый разворачивающимся перед ним хаосом.              Гостиная превратилась в поле боя: его тётя и дядя — без сомнения, первыми почувствовавшие сбой в защитных чарах, — уже заняли оборонительные позиции; Андромеда прикрывала раненого Теда, посылая проклятия из разбитых эркеров. Его рубашка пропиталась кровью, а сам он был с ног до головы покрыт пылью и штукатуркой — очевидно, его зацепило взрывом.              Его кузина и Люпин были заняты тем же: они выкрикивали весьма скверные заклинания, а затем пригибались и перекатывались в укрытие, когда в ответ летели лучи зеленого света. Убивающие проклятия озаряли их мрачные, полные решимости лица.              — Уводите отсюда Поттера! — крикнула Тонкс в сторону Драко, на долю секунды оглянувшись через плечо, пока она, скорчившись за мебелью, посылала одно проклятие за другим. — Они подняли Антиаппарационные барьеры, вам придется использовать портключи!              Это открытие, хоть и ожидаемое, стало ударом под дых: Антиаппарационные барьеры означали, что помощь не придёт. Орден, даже если его мобилизуют, не сможет прорвать периметр. Входить и выходить смогут только Пожиратели смерти с Меткой.              Тонкс взяла оборону на себя, пока Люпин на секунду прервал свою атаку, чтобы бросить в сторону Драко небольшой мешочек на завязках. Драко поймал его — рефлексы ловца сработали на пределе — и вытряхнул содержимое: два стеклянных шарика-портключа, в каждый из которых были заложены координаты засекреченного убежища.              Он повернулся к Грейнджер, упрямо сжав челюсти. Никакого гриффиндорского геройства с её стороны не будет, по крайней мере, пока он может этому помешать.              — Я позабочусь о Поттере, — отрывисто бросил он. — Просто уведи мою мать, хорошо? Не ждите меня, я буду...              — Если ты скажешь «в порядке», я выпотрошу тебя, как рыбу, — прорычала Гермиона, отказываясь от сентиментальных прощаний на поле боя. Она шагнула к нему с пылающим взглядом и выхватила второй портключ с его ладони. — Выдай мне ещё одну бесполезную банальность, будто я какая-то жеманная дурочка, и от тебя не останется даже куска, который Пожиратели могли бы вздёрнуть.              — Да, дорогая, — ответил он; весь его сарказм разбивался о то тепло, которое он испытывал к стоящей перед ним ведьме. Она поцеловала его — один раз, жёстко и стремительно — и взлетела обратно вверх по лестнице, чтобы спасти его мать.              Хаос не дал им даже мгновения на нормальное прощание: входную дверь сорвало с петель. Драко услышал гул Бомбарды Максима, несущейся прямо в незащищённый дверной проём и грозящей обрушить крышу изнутри.              Время на мгновение замерло, когда он бросился к открытому дверному проёму. Он услышал собственный голос, выкрикивающий: «Протего!»...              Во время одной из тренировок Тонкс рассказала Драко историю о своей первой миссии — разведывательной вылазке, обернувшейся перестрелкой много лет назад. «Я была так чертовски напугана, что чуть в штаны не наложила. Мысли путались, дышать было нечем. Безумие, как в такие моменты в дело вступают инстинкты, — вспоминала она. — На мгновение я оцепенела, а потом меня словно что-то переключило, и я уже сражалась. Ничего не помню до того самого момента, как мы вернулись в Министерство и Грюм сунул мою голову в ведро с ледяной водой, пытаясь привести меня в чувство». Она лающе рассмеялась, обнажив зубы. «Мои однокурсники-авроры потом неделями называли меня Кататонкс».              Тогда Драко этого не понял. Ему был хорошо знаком парализующий ужас: пустой страх каждой аудиенции у Темного Лорда, глухой гул, затопляющий все чувства. Он помнил ощущение абсолютного бессилия, когда стоял перед своим господином в ожидании наказания. Желая каждой клеточкой своего существа просто сбежать.              Теперь же, когда защитные чары вокруг дома Тонксов рвались на части, а боевые проклятия озаряли ночное небо над поляной, он в одно мгновение осознал: он больше не был тем мальчишкой, который преклонял колени и покорно принимал пытки. Который бежал от драки, который боялся возмездия. Сам того не замечая, он изменил свой первый инстинкт: тот больше не требовал бежать от опасности, а бросал его ей наперерез.              Единственная причина, по которой его вместе с его щитом не унесло в стратосферу, заключалась в том, что, по всей видимости, он был не единственным, кто имел склонность к мученичеству: и он, и Поттер инстинктивно наложили щитовые чары в один и тот же момент, что чудесным образом смягчило основной удар взрыва, и их просто отбросило назад в коридор.              Драко тяжело приземлился на плечо; на периферии его зрения Поттер превратился в какую-то ушибленную мешанину из конечностей. Он не питал ни капли любви к этому имбецилу, но каким-то образом оказался по ту сторону войны, которая требовала, чтобы его бывший заклятый враг выжил, и поэтому, поддавшись внезапному порыву крайней необходимости, Драко обезоружил темноволосого парня.              Поттер, что было предсказуемо, бросился за своей палочкой, брыкаясь и скалясь, как какой-то зверь. Драко держался стойко — сказывалась хорошая практика разнимания кошачьих боев между Пэнси и любой, кому хватало глупости оказаться у неё на прицеле.              — Отдай мою палочку...              — Перестань вырываться, бесполезный кусок идиота!              Гриффиндорец дико сопротивлялся, когда Драко захватил его шею в замок, но этот тощий ублюдок всё равно выскользнул; Поттер вёл себя как бык, твёрдо вознамерившийся вбежать прямо на скотобойню. Слишком тупой, чтобы Драко мог взывать к его голосу разума, слишком тупой, чтобы на него орать, — и всё же он поймал себя на том, что орёт. Этот идиот собирался погибнуть, пытаясь защитить всех вокруг, — или, что ещё хуже, попасть в плен, не имея в арсенале ни капли окклюменции для защиты — и что тогда?              — У нас нет на это времени! Просто бери этот чёртов портал, Поттер!              — Я никого не брошу! — прокричал Поттер в ответ. — Даже тебя, придурок.              С раздражённым рыком Драко взял дело в свои руки.              — Как хочешь, — процедил он, высвободившись ровно настолько, чтобы пнуть Поттера прямо в грудь, выбив из него дух и заставив осесть, тяжело хватая ртом воздух. Драко никогда не был особо искусен в рукопашном бою, но он точно не был хилым, а тренировки с Тонкс сделали его сильнее и научили драться грязно.              Он действовал быстро: приставил палочку к виску парня, чуть левее багрового шрама в виде молнии. Снаружи Пожиратели смерти усилили натиск, окружая дом. Воздух наполнился рёвом — это вспыхнуло нечто такое, чего Драко пока не мог разглядеть.              — Не смей... — прохрипел Поттер; в его голосе слышалось абсолютное чувство предательства, он был слишком потрясён, чтобы даже попытаться сопротивляться, прежде чем Драко нанёс удар, свалив его тихим Оглушающим, а затем сунул знаменитую палочку с пером феникса во внутренний карман своей мантии.              — Эй! — закричал Уизли, которому удалось пробраться сквозь обломки и дым, чтобы догнать их; он следовал за Поттером по пятам, как и подобает верной дворняге. — Что ты с ним делаешь?! — Его тон был обвиняющим; он, вероятно, подозревал Драко в какой-то причастности к нападению, в том самом сговоре, который привёл к падению чар. Драко почти не мог винить его за подобные ассоциации: он был единственным Пожирателем-перебежчиком в округе, а значит — самым очевидным из подозреваемых. Почти.              — Я тебе больше не приятель, да, Уизли? О, как быстро ты сменим тон. Можешь расслабиться, я спасаю жизнь твоему птицемозглому бойфренду.              Драко вытряхнул из мешочка оставшийся шарик и постучал по нему палочкой, пока тот не начал светиться серебристо-голубым. Он отправил его по дуге в воздух, прямо в цель: в нагрудный карман рубашки Уизли.       — Чаша, — поспешно бросил он. — Прошлой ночью в кабинете мама сказала, что они спрятаны в семейных хранилищах...              — Что ты несёшь? — Уизли посмотрел на Драко широко раскрытыми глазами, нахмурив лоб, словно тот заговорил на неведомом языке. — Какая чаша? Какие хранилища?              Пол под ними содрогнулся от очередного отдалённого взрыва. Недостаточно отдалённого, чтобы Драко мог и дальше рассусоливать.              — Поттер поймёт, что это значит, — настоял Драко, отказываясь тратить время на объяснения. — Расскажешь ему, когда он проснётся после тихого часа.              Он наколдовал что-то вроде лассо как раз в тот момент, когда шарик начал издавать пронзительное жужжание, и швырнул его, намертво привязав Поттера к долговязой фигуре Уизли.              — Погоди, а как же Гермиона? — отчаянно крикнул рыжий, наконец осознав, что это была эвакуация Поттера, а не покушение на его жизнь. — Мы не можем бросить её здесь...              — Она отправится следом за вами, — твёрдо заявил Драко, пока Уизли не начал вибрировать. — Она с моей матерью.              В то самое мгновение, когда крепко связанная парочка со вспышкой исчезла, коридор заволокло дымом, и в разрушенном проходе появилась худощавая фигура в мантии. Пожиратели смерти прорвали периметр, а это означало...              Мёртв, — завывая, подал голос ужасающий шёпот в голове Драко. — Это значит, что кто-то мёртв.              Фигура продолжала держать палочку поднятой; незнакомец откинул капюшон, и от этого движения растрепались знакомые тёмные кудри. На нём не было маски.              Звуки других дуэлей в разрушающемся доме, крики, проклятия и вопли — всё это растворилось в небытии, когда Драко почувствовал, как вся кровь в его теле прилила к голове. Его поглотила ярость, настолько осязаемая, что, казалось, она готова была подчинить себе его тело и начать действовать сама по себе.              Это была ни с чем не сравнимая, обжигающая боль полного и абсолютного предательства.              — Стоять, именем Тёмного Лорда! Сдавайтесь, и мы... — фигура резко осеклась; бледные, эльфийские черты лица исказились от ужаса, когда он осознал, кто именно стоит перед ним. — Драко?!              Краеугольный камень в загадке этого нападения встал на своё место. Внезапно Драко понял, как именно пали защитные чары, которые он когда-то считал неприступными.              — Нотт, — прорычал он, выпуская яркую полосу пурпурного пламени — жестокий кислотный сглаз, который едва не достиг своей цели. — Тебе не следовало сюда возвращаться.              На лице его бывшего сокурсника виднелись свежие шрамы, несомненно, следы от когтей. Он выглядел заматеревшим, даже опасным, и в целом совершенно чужим человеком. Друг, враг, ходячее фаустианское проклятие — Теодор Нотт раз за разом доказывал, что Драко ошибался на его счёт.              — Возвращаться?! — рявкнул Нотт так, словно сама эта мысль была безумием, но его возмущение прервало следующее проклятие Драко. То самое, с которым Нотт был хорошо знаком.              — Сектумсемпра!              Нотт увернулся от чернильно-черной струи магии с нечеловеческой скоростью — чертовы неубиваемые оборотни! — но разрушительная мощь проклятия перевела схватку на смертельно опасный уровень. Оба принялись обмениваться стремительными ударами, а палочки двигались как продолжение их собственных тел. Каждое отраженное заклинание заставляло мебель разлетаться в щепки и оставляло подпалины на некогда безупречных стенах, разбивая фотографии вдребезги и разрывая портьеры.              Нотт ушёл в глухую оборону, блокируя проклятия и отвечая Оглушающими. Драко же, напротив, жаждал крови. Он помнил те дни, когда их ставили в пару на уроках по Защите; Тео всегда уклонялся, в то время как Драко полагался на грубую силу. Это была динамика, к которой они легко вернулись, несмотря на всё остальное, что успело измениться.              — Блять! — выкрикивал Нотт, отскакивая в сторону, когда Драко разнёс в щепки кусок лестницы. — Я не знал, что ты здесь! Я не знал, кто внутри, Драко, клянусь! Я привёл их сюда, потому что думал, что это просто укрытие Ордена! Ты можешь, блять, залезть мне в голову, если не веришь, просто, пожалуйста...              Если бы Драко не был ослеплён гневом, он мог бы задаться вопросом, почему Нотт не пытался так же отчаянно ранить или убить его, почему он вообще утруждал себя мольбами и сбивчивыми объяснениями. Но в тот момент он не мог заглянуть дальше запертой наглухо комнаты, в которую превратились его разум и сердце, где все лампы пылали крошечным, горьким пламенем мести.              Он впечатал Нотта в стену и услышал тошнотворный хруст.              Тео задёргался, пытаясь подняться на ноги, но в итоге потерпел неудачу, свернувшись в жалкий комок среди обломков.              — Я убью тебя, — сообщил ему Драко, и часть его — та самая часть, что упивалась чистой мощью Тёмной магии, — говорила правду. — Ты, блядская предательская мразь. Я хранил твои секреты, я варил для тебя зелье, чтобы ты перестал пытаться оторвать себе голову каждое полнолуние...              — Я не знал! — продолжал кричать Нотт, как мантру или молитву, отчаянными глазами глядя на кончик палочки Драко. Он закашлялся, выплёвывая полный рот слюны вперемешку с кровью. — Он залез мне в голову, Драко! Я думал, что нашёл Люпина, я думал... я думал, что ты мёртв...              — Думать никогда не было твоей сильной стороной, не так ли, Тео? — его голос звучал чуждо, холоднее и смертоноснее, чем когда-либо на его памяти. — Я тебе, блять, верил. Я думал, уж ты-то из всех людей понимаешь, каково это — быть связанным по рукам и ногам этим безумцем, когда тебя силой ставят на колени. Ты выставил меня полным идиотом. Я оказался на удивление живучим. Я выживу и без тебя, — он издал невесёлый, желчный смешок, передразнивая слова, брошенные Ноттом на прощание. — Я доверил тебе свою мать, которая заботится о тебе, как о собственном сыне...              Голос Драко сорвался, перегруженный яростью. Вокруг них бушевали дуэли; крики, безумный смех и свист жестоких проклятий эхом разносились по дому, который всего пару часов назад был его убежищем. Стены сотрясались, не в силах выдержать всего этого. А в самом центре стоял Драко Малфой, с поднятой палочкой, едким дымом в лёгких и чем-то непростительным на языке.              — Твоя мать? — выкрикнул Нотт. Струйка ржавой крови, вытекающая из одной ноздри, спускалась к его окровавленному рту, придавая ему поистине волчий вид. — Драко, твоя мать мертва! После того, как ты исчез, я думал, что ты тоже!              Драко помедлил, слишком поздно осознав, что пугающий талант Грейнджер к стиранию памяти сделал свое дело слишком хорошо. Она вычистила память Теодора Нотта об их побеге в дом Тонксов до кристального блеска — настолько, что это позволило ему несколько месяцев спустя привести Пожирателей смерти к той самой двери, у которой он их тогда оставил. А Драко — который с самого начала должен был вернуться в качестве шпиона, который должен был сделать всё, чтобы этого никогда не случилось, — эгоистично остался рядом с ней, не осознавая последствий своего выбора.              Он всегда опаздывал, во всех смыслах этого слова. Слишком поздно узнавал правду, слишком поздно бросался защищать тех, кого любил, и слишком поздно попытался защитить себя, когда почувствовал острый тычок волшебной палочки в спину, прямо между лопаток.              Воздух пропитался знакомым душком — запахом падали, пудрового опиума и приторно-сладким шлейфом гниющей растительности.              — Отдай мне свою палочку, племянник.              Он знал этот голос. Ужас скрутил его желудок, когда он узнал интонацию — в равной степени зловещую и знакомую. Иногда он слышал её в своих кошмарах: Закрой свой разум, Драко. Прекрати орать, вставай и сразись со мной, слабак.              Он посмотрел на Нотта с величайшим отвращением и сплюнул на пол, в нескольких дюймах от него. Тео поморщился, но Драко, находящийся под прицелом палочки одной из самых опасных ведьм в мире, не смог заставить себя почувствовать к нему ни на йоту жалости. Может, Нотт и не знал, кто именно скрывается в убежище, но он привёл с собой его кровожадную тётку с совершенно ясными намерениями: стереть всех обитателей дома с лица земли.              Угрожающий конец палочки ткнулся ему прямо в почку, и что ещё ему оставалось делать? Умереть, повернувшись спиной? Он медленно опускал руку, пока палочка со стуком не покатилась по полу.              — Вот так, медленно и аккуратно. Мы же не хотим, чтобы ты случайно проклял семью, верно?              Он почувствовал, как несомненно грязные ногти впились в его плечи, когда его другая тетка повисла на нём в извращенном подобии объятий.              — Я очень разочарована, Драко, — промурлыкала Беллатриса Лестрейндж, обжигая его шею своим горячим дыханием. — Я всегда знала, что ты трус, но это... побежать в объятия той предательской мрази, которую я когда-то называла своей сестрой? Прятаться в украденном родовом доме, среди её омерзительного отродья, запятнанного грязной кровью её муженька-маггла? Что бы сказал дорогой Люциус...              Она со вздохом развернула его к себе резким рывком. Следы битвы отчётливо читались в её облике: разорванная мантия, сбившиеся спутанные кудри. Он стиснул челюсти и посмотрел сквозь неё немигающим взглядом, отказываясь встречаться с её налитыми кровью глазами.              — Знаешь, что бывает, когда ложишься спать с паршивыми крупами, Драко?              Он не станет умолять о пощаде. Он поклялся себе в этом, прекрасно понимая, что сдержать это обещание невозможно. Под достаточно долгим воздействием Круциатуса даже мученики становились предателями, умоляя — всегда умоляя — сохранить им жизнь, а в конце концов — даровать смерть.              — Ты заводишь блох, — закончила Беллатриса, обнажив пожелтевшие зубы в гримасе, которая когда-то, возможно, считалась улыбкой. Она подняла ногу и с силой топнула по его палочке, с треском разломив её надвое.              Он прикусил щеку изнутри, чтобы не вскрикнуть от боли, почувствовав на языке металлический привкус. Ему показалось, будто это его позвоночник только что хрустнул под её каблуком. Словно часть его самого — его сердце, его легкие, его магия — была с корнем вырвана из тела и разбита в неразличимые осколки. Его палочка, та самая, которую он выбрал у Олливандера в одиннадцать лет, пока его родители с гордостью смотрели, как по её первому взмаху он сотворил сноп золотых искр. Уничтожена.              — Мадам Лестрейндж, мы поймали эту девчонку на попытке сбежать вниз по лестнице. Чертовски похожа на грязнокровку Поттера... Мерлиновы яйца, это что, Малфой?              Желудок Драко рухнул куда-то в пятки, а затем ещё ниже — в самые недра несомненного ада, пока Мальсибер в шоке пялился на него.              В одной руке краснолицый Пожиратель смерти волок за собой меч Гриффиндора, а другой крепко сжимал шею сопротивляющейся фигуры, вцепившись кулаком в копну пыльных кудрей. Он рывком запрокинул её голову назад, открывая лицо.              — Разве это не твоя зверушка, Драко? — прошептала Беллатриса, впившись острыми ногтями и заставляя его вытянуть шею. — Та самая, которую ты должен был убить много месяцев назад? До нас всех, конечно же, доходили слухи...              Нет, — подумал он, отчаянно цепляясь за отрицание. Этого не может быть. Она уже должна была быть в убежище вместе с матерью Драко, она должна была выбраться отсюда первой...              — Вы нашли кого-нибудь ещё? — рявкнула Беллатриса на Мальсибера, словно ей только что пришло что-то в голову. — Вы хорошо искали? Говорят, нет дыма без огня, а там, где есть грязнокровки... — его тётка рассмеялась, издав высокий, шакалий лай. — ...там есть и Поттер.              — Только её. В доме больше никого нет, по крайней мере, никого способного держать волшебную палочку. На некоторых комнатах висит хренова туча щитов... придётся отправить туда сопляка Нотта, чтобы он с этим разобрался.              Услышав своё имя, Нотт поморщился, поднимаясь с пола. Он не мог встретиться с Драко взглядом, когда поспешно покидал комнату, поднимаясь по полуразрушенной лестнице.              Драко слушал; шестерёнки в его голове бешено вращались, пока он заставлял своё лицо сохранять абсолютно непроницаемое выражение. Раз «никого больше», значит, Гермиона успела добраться до Нарциссы вовремя, так ведь? Неужели она по своей гриффиндорской глупости вернулась за мечом, рискуя головой ради единственного предмета, способного уничтожить крестраж?              Гермиона посмотрела на него жгучим, полным отчаяния взглядом.              Прости, — произнесла она одними губами, и во рту у него мгновенно пересохло, а горло сдавило спазмом; он едва не задохнулся от осознания того, что все его худшие страхи стали явью одновременно.              Рядом с ним Беллатриса напряглась; по её лицу скользнуло выражение ледяного ужаса, когда она, не отрываясь, уставилась на меч.              — Сейчас ты пожалеешь об этом куда сильнее, грязнокровка.              

*

      Драко когда-то казалось, что бесконечная боль, которой его подвергали, была худшим физическим испытанием из возможных. Когда он корчился под палочкой Тёмного Лорда, Круциатус ощущался как нечто неизбежное и безжалостное, как абсолютная потеря контроля над собственным телом и разумом. Казалось, тысячи осколков стекла впивались под кожу, словно каждая кость в теле ломалась и срасталась, чтобы сломаться вновь, крошась до тех пор, пока внутри не оставалось ничего, кроме пыли.              Он и не подозревал, что бывает нечто гораздо, гораздо худшее.              Их выволокли из дома — связанных, закованных в обсидиановые кандалы для подавления беспалочковой магии, с наколдованными кляпами во рту (все их палочки сломали прямо на месте) — и швырнули на заснеженную землю поляны.              В нескольких ярдах лежала беспорядочная груда тел. Два Пожирателя смерти: Джагсон, кажется, и ещё один, которого он не узнал. Рядом с ними — Люпин, чьё лицо в смерти оставалось таким же отрезвляюще серьёзным, как и при жизни. Драко подумал, не была ли его смерть — быстрая, от Убивающего проклятия — милосердием.              В самых тёмных, потаённых глубинах своего сердца Драко почувствовал укол зависти, глядя на безжизненное тело оборотня. Римус Люпин тихо ушёл в ночь. Ему не пришлось смотреть, как пытают женщину, которую он любил. Он ушёл прежде, чем ему пришлось бы взвалить на свои плечи непостижимый груз вины за то, что именно он привёл Пожирателей смерти к их порогу.              Чуть поодаль был небрежно брошен труп женщины, которую Драко никогда раньше не видел — лишь слышал до этого, как она умоляла сохранить ей жизнь.              — П-пожалуйста, — всхлипывала женщина, цепляясь за подол мантии Мальсибера. — Вы говорили... Если я помогу вам, вы з-защитите моих детей. М-Мэйси, Элли и маленького Альфреда... Кэттермол. Вы говорили...              — Грязная ебаная маггла, — сплюнул Мальсибер, и Драко опустил глаза, когда тот убил её лучом зелёного света; вопрос о том, как удалось обойти защиту на крови, наконец получил ответ самым жестоким образом.              Рядом с ним Андромеда дёргалась в путах, злобно рыча сквозь кляп. Нимфадора находилась на грани кататонии; она смотрела на Люпина пустым, безжизненным взглядом, а её вечно меняющаяся внешность застыла, приобретя такой болезненный и серый оттенок, что Драко было невыносимо на неё смотреть. Тед лежал скорчившись — очевидно, тяжело раненый — и, несмотря ни на что, умудрялся слабо, ободряюще кивать Драко, даже когда снег вокруг расцветал алым, а сам он становился всё бледнее и бледнее от потери крови.              Все они — избитые, израненные и ожидающие петли; остатки некогда могущественного семейства Блэков.              А затем была его... а затем — Гермиона. Скорчившись под палочкой Беллатрисы; в промокших и перепачканных маггловских джинсах и джемпере, покрытых едкой рвотой, она слабо вздрагивала на снегу. Каким-то чудом она всё еще оставалась в сознании.              Она отказывалась смотреть на него. Он отказывался отводить взгляд.              Драко тоже вырвало после первой же волны Круциатуса, сорвавшегося с жестокой, изогнутой палочки Беллатрисы. Прямо на себя, поскольку любой контроль над собственными телесными рефлексами был вырван из его рук. Каждый раз, когда тётка насылала на неё проклятие, Драко тоже это чувствовал: чудовищная агония мощным потоком проносилась по их связи.              В тот первый раз он — к своему величайшему стыду — невольно отшатнулся от этой боли, пытаясь защититься, прежде чем осознал, что, возможно, если он может чувствовать её боль, он сможет и забрать её. Во время каждого нового витка проклятия Беллатрисы он тянул всё сильнее, вбирая в себя столько, сколько мог выдержать на своей стороне связи. Отчаянно пытаясь послать в её сторону всё то хорошее, что в нём ещё оставалось.              Золотое платье. Горячие губы и дубовая дверь. Безоблачное голубое небо. Голубое, голубое, голубое...              Двое оставшихся Пожирателей смерти — Мальсибер и один из кузенов Эйвери — не поняли истинной причины его стонов и содроганий, лишь насмехаясь над его слабым желудком, не выносящим вида пыток. У Нотта не хватило духу даже взглянуть ему в лицо, и вместо этого он вызвался прочёсывать разрушенный дом в поисках спрятанных магглорожденных, словно их могли хранить под половицами.              Но даже несмотря на все усилия Драко, тёплые глаза Гермионы потускнели и расфокусировались — верный признак того, что те крохи окклюменции, на которые она ещё была способна, стремительно таяли. Она подвергалась воздействию Круциатуса слишком сильно и слишком долго; если бы не их связь, она бы сошла с ума ещё несколько часов назад.              А так, сам Драко был уже в шаге от безумия.              — Я не буду спрашивать дважды, грязнокровка! Где ты взяла меч!? Где Поттер!?! Легилименс! Круцио!              — Я не знаю, — простонала она в землю, не в силах даже отстраниться. Круциатус лишил её всякого контроля над мышцами, оставив лишь дрожать, бессильную защитить себя. — Дамблдор оставил его... мне. В своём завещании... Пожалуйста.              — Мерзкая маленькая лгунья! Круцио!              Гермиона кричала и кричала. В голове Драко стоял оглушительный рев, и единственной внятной мыслью было: пусть это прекратится, пожалуйста, пусть это прекратится. Он чувствовал это, свой рассудок. Как тот утекает сквозь пальцы.              Тихо и со стыдом, он возжелал смерти.              О, ты умрёшь, — произнёс голос, поразительно похожий на шёпот из медальона Волдеморта. — Но сначала ты увидишь воплощение каждого своего страха, каждой своей неудачи. Женщина, которую ты любишь... семья, о которой ты мечтал... все они умрут на твоих глазах.              Он воздвиг врата своего ментального сада, пытаясь сосредоточиться на чём-то, что мог бы транслировать через их связь, на чём угодно, что могло бы послужить для них якорем.              Давным-давно три сестры отправились в путь... В отчаянии он ухватился за старую сказку, как за спасательный круг, используя заученные слова, чтобы удержаться на плаву. Когда он дошёл до того момента, где средняя сестра молит о пощаде, крики наконец прекратились, и голова Гермионы безвольно упала на снег.              — Она ничего не знает, Белла, — крикнула Андромеда, сумевшая выплюнуть кляп, со своего скорченного места на земле. В её глазах читалось дикое, лихорадочное выражение, когда она впилась взглядом в женщину, которую когда-то называла сестрой. — Убей её и покончи с этим. Убей нас всех!              — Не называй меня так! — Беллатриса резко обернулась к Андромеде, брызжа слюной на снег. — Ты не достойна произносить моё имя, предательница крови! Ты, предавшая нашу семью ради этого... отброса...              Она подошла ближе и пнула Теда по рёбрам, точно метя в его рану.              — Это и есть дары любви, Андромеда? Это плоды твоего предательства?              Тед издал звук, похожий на скулёж раненого пса, и глаза Андромеды сузились в опасные щёлочки.              — Ты ничего не знаешь о любви, — мягко усмехнулась она, дразня её так, как могла только сестра. — Бедная Беллатриса. Вечно на последних ролях. Цисси была маминой любимицей, это неоспоримо. Её маленькая фарфоровая куколка. И мы обе знаем, что отец благоволил мне вплоть до того дня, как я вышла замуж, а возможно, и после. Однажды он написал мне, умоляя вернуться. Сказал, что сможет простить моё безрассудство, если я вернусь и выйду замуж за мальчишку Розье. Полагаю, он мечтал бы, чтобы вместо меня ушла ты. Его чудовищная дочь, на которой никто не хотел жениться...              — Закрой свой рот! Закрой пасть, ты, предательская сука! — прошипела Беллатриса, которую слова сестры, казалось, задели за живое. Она направила палочку на Андромеду. — Круцио!              И тут Драко всё понял. Андромеда намеренно вызывала огонь на себя.              Его тётка закричала в агонии, а рядом с ней Тед слабо застонал в знак протеста. Тонкс — с блестящими от слёз глазами — прошептала так тихо, что только Драко смог услышать: держись, мам. Когда Беллатриса наконец выдохлась и опустила палочку, Андромеда всё ещё кричала. По крайней мере, так Драко показалось сначала — его голова гудела от боли и была тяжёлой. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать: его тётка больше не кричала. Она смеялась.              — Бедная... глупая... Белла, — прохрипела она, оскалившись так, что её величественные черты исказились, превратившись в нечто куда более безумное. — Ни детей, чтобы продолжить свой род... только холодный, бесполезный муж и Тёмный Лорд, который оставил тебя гнить в Азкабане... помнишь сказку, которую мама рассказывала нам про трёх сестер? Ты когда-нибудь задумывалась, что все три — глупые, эгоистичные, одинокие — это и есть ты?              Беллатриса сорвалась, направив палочку прямо в грудь сестры.              — Авада Кедавра.              Драко в ужасе смотрел, как с её палочки сорвалась вспышка зелёного света, ожидая, что Андромеда рухнет с криком. Но как только проклятие слетело с её губ, Тед, собрав остатки сил, приподнялся на коленях и бросил своё связанное тело поверх Андромеды, повалив жену на землю.              Он больше не вставал.              Это не мог быть Тед — тот, кто умер здесь, на снегу. Добрый, сердечный Тед, который без колебаний открыл свои двери стайке отчаявшихся подростков. Который научил Драко заваривать чай по-маггловски. Который отпускал скабрезные шуточки за ужином и держал жену за руку под столом. Который научил Драко любви больше, чем когда-либо смог бы Дамблдор. Это не мог быть Тед Тонкс — тот, кто умер.              Увы, это был именно он.              — Папа! — закричала Тонкс, и её лицо исказилось от боли. Кожа под её глазами расцвела лиловыми синяками, а сами глаза стали угольно-черными, цвета оникса. Внезапно Драко понял, что имели в виду художники, называя тьму отсутствием света. — Папа! Папа, пожалуйста!              Где-то вдалеке рассмеялся Мальсибер.              С пугающим достоинством Андромеда опустилась рядом со своим павшим мужем.              — Всё хорошо, Тедди, — прошептала она, протянув руку и нежно погладив безжизненное лицо Теда дрожащими пальцами; её голос был спокойным и холодным. — Я отправлюсь следом за тобой.              — О да, отправишься, — тяжело дыша, произнесла Беллатриса. — Боюсь, наше семейное древо нуждается в основательном прореживании.              С пугающей резкостью она повернулась к Драко, ударом по ногам сбила его на колени и впилась палочкой ему в горло так, что ему пришлось поднять подбородок и посмотреть ей в глаза.              Драко знал: будь у него палочка, он смог бы применить Убивающее проклятие прямо сейчас, даже в своём нынешнем грязном, истощенном состоянии.              — Видишь, что бывает, когда ты загрязняешь нашу кровь? Когда совокупляешься с грязью, с паразитами? Такого будущего ты хотел, Драко? — она указала на его неподвижного дядю, и Драко — испытывая тошноту, абсолютно бессильный — закрыл глаза, моля о молнии или адском пламени, о том, чтобы земля разверзлась и поглотила её.              — Я убью тебя прежде, чем увижу, как ты рыдаешь в грязи над своей мертвой грязнокровной сукой...              — Белла?              Его глаза распахнулись.              Блять.              По поляне шла женщина; её босые ноги посинели на снегу. Светлые волосы падали на плечи, словно вуаль, глаза были затуманены замешательством и чем-то ещё — тьмой, клубящейся в самой их глубине. Необузданная магия, исходившая от её кожи, потрескивала на кончиках пальцев, словно разряды молний.              Она должна была исчезнуть. Она... портключ... убежище. Она должна была уйти первой.              — Нет, — простонал Драко. — Мама... нет, нет, нет.              — Цисси? — Беллатриса резко обернулась, продолжая крепко держать Драко. — Ты же была мертва. Люциус сказал... Цисси, что ты делаешь?! — взвизгнула она при виде искр, вырывающихся из рукавов Нарциссы.              — Эй, — окликнул младший Эйвери, а следом за ним появился Мальсибер. — Кто, мать вашу, прорвался через Антиаппарационные барьеры?              Его мать подняла руки, окутанные яркой синей магией — точно такого же оттенка, как её глаза и Северное море. Магия заплясала на её пальцах, а затем обоих мужчин-Пожирателей с силой отбросило назад.              — Отпусти моего сына, Белла, — голос матери, тихий и надтреснутый от долгого молчания, был пугающе спокоен.              — Я пытаюсь помочь ему, Цисси. Это не твоя вина, что он забыл своё место; если бы твой муж-глупец не подвёл Тёмного Лорда... Но теперь ты вернёшься к нему, будешь служить ему снова. Как его самая верная и преданная последовательница, я попрошу, чтобы он простил твои прегрешения, — взмолилась Беллатриса совсем другим тоном, нежели тем, которым она говорила с Андромедой. — Ты нездорова, даже целители так говорили.              Нарцисса ничего не ответила, медленно поворачиваясь, чтобы осмотреть место действия. По её лицу пробежала судорога, заставив веки подрагивать; магия хаотично гудела вокруг неё, словно растревоженный пчелиный улей. Драко было абсолютно ясно, что любой ментальный прогресс, которого она, возможно, достигла во время спокойного выздоровления в доме Тонксов, был вдребезги разбит видом крови и разрушений на этой некогда мирной поляне. Её взгляд скользнул по вздрагивающей фигуре Гермионы, задержался на средней сестре Блэк — Андромеда даже не повернула головы в её сторону, непреклонно прижимая к себе труп мужа, — прежде чем остановиться на Драко. Что-то промелькнуло в её глазах, когда они смотрели друг на друга, — волны, разбивающиеся о грифельно-серые скалы.              Её легилименция — хрупкая, слабая от недостатка практики — затопила его расколотый разум. Прохладное, успокаивающее прикосновение к его истерзанному мозгу; краткая передышка от боли и опустошения.              В его разрушенном окклюменционном саду она потянулась к обугленной земле, и из обломков расцвёл цветок — идеальный барвинок с четырьмя лепестками. Она покрутила его в пальцах.              Красиво, — подумал он. Его мать ведь всегда была такой, не так ли? Она была рождена для того, чтобы существовать среди садов, а не в этой мёртвой пустоши, в которой они теперь застряли.              — Цисси, я... — голос Беллатрисы ворвался в его мысли, заставив его снова поморщиться; тело инстинктивно приготовилось к новому витку Круциатуса.              — Я сказала, отпусти моего сына!              — Он подвёл тебя! — крикнула Беллатриса тоном, в котором смешались безумие и мольба. Она ткнула палочкой глубже в дыхательное горло Драко, пока тот тщетно боролся за воздух. — Пачкает себя маггловской грязью! Он слабак, каким всегда был Люциус, мягкосердечный глупец...              Нарцисса взорвалась леденящим кровь криком — звуком такой первобытной агонии, словно её саму разрубали надвое, — когда из её груди вырвался ослепительный столб синего пламени.       Хватка Беллатрисы мгновенно разорвалась: её тело поднялось в воздух перед Драко и начало извиваться и биться в конвульсиях, словно она горела заживо. Огонь поглотил её с потусторонней яростью; языки пламени пожирали плоть с неестественной грацией.              Магия, струящаяся из тела Нарциссы, не поддавалась классификации на тёмную или светлую. Она была первобытной и безжалостной, чистым, незамутненным источником силы, черпаемым прямо из магического ядра его матери. Зрелище абсолютного разрушения.              Мальсибер и Эйвери вскрикнули и заслонили глаза, когда пламя разгорелось сильнее, а крики Беллатрисы исказились в раскалённом воздухе. Драко чувствовал тошнотворный запах плоти, покрывающейся волдырями и слезающей с костей.              Синее пламя, прекрасное и смертоносное, погасло так же быстро, как и появилось, оставив после себя лишь обугленную тень той фигуры, что когда-то стояла здесь. К горлу Драко подкатила тошнота, когда он понял, что от Беллатрисы Лестрейндж не осталось и чайной ложки праха.              Позади неё фигура Нарциссы осела и рухнула в снег; её тело дымилось до тех пор, пока от него не осталось ничего, кроме пепла, подхваченного и унесённого ветром.              Разум способен вынести лишь определённый предел, прежде чем откажется сотрудничать. Прежде чем он сорвётся в бред, погрузив личность в густой невидимый туман. И это стало точкой невозврата для его разума, тем самым моментом, когда его мозг решил: слишком много, с меня хватит.              Всё вокруг потеряло фокус. Крики оставшихся Пожирателей смерти, стоны Андромеды и Гермионы — всё стало далёким, приглушенным, словно мир выскользнул за пределы досягаемости. Он чувствовал, как бешено бьётся его сердце, как стучит кровь в голове, что было странно, учитывая тот факт, что его мысли полностью отделились от собственного тела и теперь парили над осевшей фигурой, которая когда-то была Драко Малфоем.              Вставай, — слабо скомандовал он себе. Тело, которое он когда-то называл своим, отказалось подчиниться.              Время исказилось до неузнаваемости — могли пройти секунды или целые дни, пока он дрожал, всё сильнее и сильнее замерзая на снегу.              Где-то кричали. Его имя. Раздалось несколько громких хлопков. Возможно, в земле разверзлась пропасть, и они все падали — вниз, вниз, вниз...              — Хозяин Драко должен пойти с Добби! Быстрее!              Его зрение сфокусировалось от чистого шока, и он обнаружил перед собой обезумевшего от горя домовика. Вообще-то — возможно, у него просто двоилось в глазах — двух домовиков? Один был старым и дряхлым, тем самым эльфом, которого он видел в воспоминаниях Гермионы, называющим имя похитителя медальона. Кикимер, эльф Блэков. Эльф Поттера, который в отдалении схватил Тонкс и Андромеду, отказывающуюся выпускать тело Теда — Тед был мёртв, Тед был мёртв, как и Нарцисса, его мать, её больше нет...                     Что-то ударило его по лицу. Крошечная эльфийская ручка. Ощущение было настолько странным, что на мгновение вернуло ему проблеск ясности.              Домашний эльф влепил ему пощечину.              — Хозяин Драко! — закричал Добби — Добби? — Пожалуйста, Добби должен спасти Грейнджер Гарри Поттера, а Грейнджер Гарри Поттера не уйдёт без хозяина Драко!              Возможно, он умер? Но если он был мёртв, как Гермиона могла быть здесь — грязная, дрожащая и едва находящаяся в сознании, цепляющаяся за плечо Добби, как за спасательный круг.              — Драко, — прохрипела она, и Драко потянулся к ее пальцам. Почти, почти...              — Сзади...              — Я так нихуя не думаю, сынок, — раздался грубый голос Мальсибера, а затем эльф и Гермиона исчезли, а Драко рванули назад и тут же нанесли сильный удар по затылку. Его последней ясной мыслью было осознание того, что он так и не смог схватить её за руку.              

*

             Драко очнулся от раскалывающей боли в черепе. Он моргнул и поморщился от рези в глазах, оценивая обстановку. Боль была повсюду, но боль в голове пульсировала острее всего. Должно быть, он был серьёзно ранен, раз вот так ослеп — его окружала лишь кромешная тьма и прохладное, влажное ощущение покрытого мхом камня. В воздухе пахло как-то странно, затхло и минерально: землей и плесенью.              Была какая-то мантра. Он повторял мантру, он был в этом уверен. Как она там звучала?              Золотое платье. Горячие губы и дубовая дверь. Безоблачное голубое небо. Голубое, голубое, голубое...              Голубое, как огонь, поглотивший его мать.              Он вскрикнул, обхватив голову обеими руками.              — Наконец-то, — раздался откуда-то из темноты знакомый высокомерный голос. — Я жду не дождусь, когда ты придёшь в себя, уже целую вечность. Знаешь, я думала, ты мёртв. Выпила бутылку папиного коллекционного вина в память о тебе, за что мне вообще-то должны возместить убытки. Хотя после недавних событий я готова вылить всё содержимое его драгоценного винного погреба.              Вспыхнул золотистый шар света, зажатый в некогда ухоженных руках с облупившимся лаком и окровавленной кутикулой.              Драко в недоверии поднял глаза, осматривая своё окружение. Он находился в камере, железные прутья которой были надежно заперты огромным обсидиановым замком. У него возникло странное ощущение, что он уже был здесь раньше, просто никак не мог вспомнить, когда...              — Мы тут как-то зажимались, — любезно подсказал голос. — Если тебе интересно, почему всё кажется знакомым.              Он сошёл с ума — это было единственным логичным объяснением. Может, если он снова уснёт, то проснется от этого кошмара в своей постели в доме Тонксов, а Гермиона будет спать, прижимаясь к нему.              — Эй, только не вздумай падать в обморок! Здесь не так уж много развлечений, и мне бы очень не хотелось, чтобы ты снова отключился и оставил меня умирать со скуки.              — Пэнси? — прохрипел Драко, часто моргая, пока сфера света росла и плыла к единственному факелу, закрепленному на каменной стене.              Силуэт девушки перед ним обрёл резкость. Это была Пэнси, но в то же время и не она. Пэнси никогда бы не позволила себе выглядеть так: с размазанной по щекам грязью, а некогда идеально гладкое черное каре превратилось в сальные, спутанные пряди.              Может, это и есть ад?              — Мы не в аду, — фыркнула Пэнси с несколько оскорбленным видом. Он и не заметил, как произнес это вслух. — Мы в поместье Паркинсонов. А если точнее — в подземельях. Ты появился тут пару дней назад, без сознания, дёргался и вообще наделал кучу шума. А я сижу здесь... ну, несколько дольше. Видишь ли, Драко, боюсь, мы оба умудрились вляпаться — и я не хочу показаться вульгарной — в глубокое, очень глубокое дерьмо.