Дымовые сигналы / Smoke signals

             — Я не буду спрашивать дважды, грязнокровка! Где ты взяла меч!? Где Поттер!?! Легилименс! Круцио!              — Я не знаю... Дамблдор оставил его... мне. В своём завещании... Пожалуйста.              — Мерзкая маленькая лгунья! Круцио!              Драко резко очнулся на колючем соломенном тюфяке. Моргая в тусклом свете факелов темницы, он обнаружил свою бывшую девушку, которая хмуро смотрела на него сверху вниз. Он тут же снова закрыл глаза в надежде, что его опять затянет в спасительное беспамятство; пока он был в отключке, он мог цепляться за крошечную надежду на то, что от этих кошмаров можно, по крайней мере, в конце концов проснуться. В сознании же Драко приходилось сталкиваться с реальностью: всё это произошло на самом деле, и пути назад нет.              — Нет, так дело не пойдёт, — Пэнси резко похлопала его по щеке. — Прошло уже несколько дней, Драко. Тебе нужно проснуться.              Она взяла его за плечи и заставила сесть. У него болело абсолютно всё; остаточные разряды Круциатуса пробегали по нервам, словно искры от костра.              — Блять, как же больно.              — Открой глаза, — скомандовала она, щёлкнув его по виску. Он инстинктивно повиновался, разглядывая её бледное, землистое лицо и какой-то блеклый, осунувшийся вид — бесконечно далёкий от той чопорной девчонки, которую он когда-то знал. Его измученный, отбитый мозг просто отказывался осознавать её присутствие, ведь она ассоциировалась у него с нотациями, рождественскими пирожками и гостиной Слизерина; единственным, что сейчас было сильнее физической боли, оказался чистый шок от вида Пэнси Паркинсон после стольких месяцев, выглядевшей как абсолютное дерьмо.              Будь он в лучшем состоянии, возможно, он бы нашёл в себе душевные силы озаботиться такими вещами, как Оборотное зелье, но он знал Пэнси чуть ли не всю жизнь, и у неё были определенные повадки — её подрагивающая усмешка, идеальная осанка, то, как она прикусывала щеку изнутри, когда нервничала или боялась, — которые просто невозможно было подделать. И всё же, он слабо попытался это проверить.              — Это правда ты?              — Я отвечаю на это уже в четвертый раз, придурок, — фыркнула Пэнси, закатив глаза так сильно, что они рисковали навсегда застрять где-то на затылке. О да, это определённо была она. — Давай пройдёмся по списку твоих обычных вопросов. Да, это действительно я. Нет, никто нас не подслушает. Мы здесь совершенно одни: у меня не было компании с тех пор, как отсюда уволокли бедного старого Олливандера, а это было целую вечность назад.              — Олливандера? Мастера волшебных палочек?              — Его самого. Знаешь ли, я тебе это уже рассказывала. А ты тем временем продолжаешь отключаться, не успев даже начать объяснять, что, во имя обвисших яиц Салазара, ты здесь делаешь, израненный, бредящий и живой. Драко... — голос Пэнси едва уловимо дрогнул на его имени. — Мы все думали, что ты мёртв. Ты исчез и не вернулся, а все прекрасно знают, что бывает с дезертирами. Если Тёмный Лорд не находит их сам, Метка убивает их прежде, чем они успевают уйти далеко. Я думала, ты решил, что лучше уж умереть, чем сражаться за него. Я думала, ты нашёл выход — окончательный выход — а потом ты вдруг объявляешься здесь: окровавленный, в лохмотьях и... как, блять, ты вообще ещё жив?              Драко потряс головой, словно мокрый пёс, пытаясь избавиться от мутного статического шума, засевшего в мыслях. Пэнси задала отличный вопрос: почему он заперт под землей, когда, вне всяких сомнений, уже должен был бы перевариваться в желудке Нагайны?              — Я не должен быть жив, — его голос принадлежал какому-то не в меру хриплому незнакомцу. — Сколько я здесь нахожусь? Меня должны были убить на месте, когда нас нашли, или когда взяли в плен, или...              Он огляделся, изучая темницу. Они находились глубоко в недрах поместья Паркинсонов, спрятанные в тенях каменных стен; мох и плесень въелись в каждую щель. Спёртый, землистый холодный воздух был смешан с едва уловимым металлическим привкусом ржавеющих цепей. Обсидиановые кандалы, известные своими свойствами подавлять магию, свисали со стен — зловещие реликвии прошлых заточений.              От этого осознания в животе скрутился ледяной ком ужаса: тот факт, что его оставили в живых и бросили в темницу, почти гарантировал ему долгую, мучительную и публичную смерть в его безрадостном будущем.              — Почему Тёмный Лорд до сих пор меня не убил?              Пэнси задумчиво забарабанила пальцами по колену; её темные глаза сузились, пока шестеренки в голове начали вращаться в поисках ответа.              — Для начала, я сомневаюсь, что Тёмный Лорд вообще знает, что ты здесь. Этот тупой олух Мальсибер притащил тебя несколько дней назад. По крайней мере, я думаю, что это были дни: мой единственный ориентир времени — это когда здесь появляется баланда. В любом случае, ты объявился весь в моче и блевотине, стонал, бился в конвульсиях и вообще наделал кучу шума. Я, конечно, не любительница делать ставки, но поскольку Мальсибер — идиот, который к тому же по уши в долгах перед моим отцом, держу пари, ты жив только потому, что кто-то, кто не является Тёмным Лордом, предлагает за тебя немало золота. Что вызывает закономерный вопрос: из-за какой своей невероятно тупой выходки за твою голову назначили цену?              Цена за его голову? Мысли ворочались с колоссальным трудом, словно мозг превратился в патоку. Он чувствовал себя абсолютно выпотрошенным, превратившимся лишь в эхо собственного эха. Горе заглушало любые проблески разума хором утрат: стоны Теда, медленно истекающего кровью рядом с Андромедой. Пронзительный крик его матери, когда она вспыхнула синеватым светом. Крики Гермионы под палочкой Беллатрисы.              Гермиона. Когда он инстинктивно попытался дотянуться до неё через их связь, в ответ он получил лишь обжигающую боль. Нить, связывающая их, выгорела, оставив вместо себя оголённый провод, который бил его током каждый раз, когда он пытался приблизиться.              Что, если Круциатуса оказалось слишком много? — услужливо подсказал панический голос в голове. Даже когда его магия прорывалась сквозь связь, забирая часть боли на себя, она кричала и умоляла, казалось, целую вечность. Во влажной тишине подземелья он всё ещё слышал эти крики.              Он потряс головой, пытаясь вытряхнуть из неё эти звуки, но они продолжали крутиться, как сломанный граммофон.              — Драко? — на лице Пэнси проступила тревога. Должно быть, он выглядел совсем паршиво, раз Пэнси смотрела на него с той же ужасающей жалостью, что не сходила с её лица в первые месяцы после того, как он получил Метку, словно ему диагностировали смертельную болезнь. Он полагал, что это сравнение было не так уж далеко от истины.              — Ты в порядке?              Какой нелепый вопрос, подумал он. Он больше никогда не будет в порядке.              — Моя мать мертва, — его губы произнесли эти слова автоматически, хотя их смысл всё ещё казался совершенно непостижимым.              — Я знаю. Тео написал мне несколько месяцев назад и сказал, что она... ну. Покончила с собой. Я думала, именно поэтому ты, э-э, сбежал.              Услышав это имя, Драко стиснул зубы; он мысленно пожелал Теодору Нотту внезапной и мучительной смерти.              — Нет, ты не знаешь, — поправил он, и его глаза затуманились, когда сознание унеслось куда-то очень далеко. Его окклюменционный сад был сожжён дотла, поэтому он просто диссоциировал в пустоту, заставляя себя раствориться во тьме. — Ты понятия не имеешь, Пэнси. Если бы ты знала, ты бы больше никогда не упомянула при мне имя этого ублюдка. Это он навёл их на нас. Он причина... — Драко начал дрожать, хотя ему не было холодно. Забавно, но он вообще ничего не чувствовал. — Это его вина... я доверял ему, я думал...              Легкие сдавило, лишая его кислорода, когда он поперхнулся густой волной паники. Воспоминания о нападении нахлынули обрывочным потоком: дуэль с Тео в вестибюле, горячее дыхание Беллатрисы на его шее, труп Люпина, отброшенный как мусор, та магглорожденная женщина, кричащая и умоляющая за своих детей...       После секундного колебания Пэнси наклонилась и обняла его — пугающе нежно и потому совершенно не в своем стиле. В её объятиях его грудь судорожно вздымалась снова и снова в тщетных попытках вдохнуть воздух; очевидно, у него начался какой-то пост-круциатусный телесный припадок.              — Ох, Даки, пожалуйста, не плачь, — пробормотала она, осторожно похлопывая его по плечу. Кто-то издал ужасный звук. Судя по её обеспокоенному вздоху, вероятно, это был он сам. — Дыши глубоко, хорошо? У тебя паническая атака. Она пройдёт, обещаю. Просто дыши.              Это дурацкое прозвище было пережитком прошлого: Пэнси называла его так, когда им было по семь лет, и она не могла выговорить имя «Драко», не спотыкаясь на букве «р». Каждый раз, когда она запиналась, гувернантка била её по ладони Жалящим заклятием, потому что чистокровные ведьмы просто не имеют права запинаться. Пэнси, будучи невероятно упрямой и уже тогда переполненной ненавистью к старухе, нашла выход из положения: она заменяла любые слова с преобладающим звуком «р» бессмысленными альтернативами, случайно избавившись от заикания из чистой злости. К несчастью, Драко в процессе превратился в «Даки» — прозвище, которое он ненавидел и которое ей было строжайше запрещено использовать при их ровесниках в Хогвартсе после того, как он в ответ пригрозил всем растрепать, что второе имя Пэнси — Гортензия.              Услышать это детское прозвище сейчас было настолько неожиданно, что почти заставило его снова вспомнить, как дышать. В конце концов он успокоился, шмыгнул носом куда-то ей в плечо и отстранился, неловко потирая лицо руками.              — Извини.              — Не извиняйся. Ты выглядишь настолько паршиво, что я почти перестала злиться за то, что ты позволил мне все эти месяцы думать, будто ты загнулся, — Пэнси стёрла влажные дорожки от слёз под его глазами большими пальцами. Она казалась мягче, чем он её помнил, но, с другой стороны, война меняла всех. — Почему ты сбежал? И ради Мерлина, почему ты меня не предупредил?              Вместо ответа он закатал рукав. С широко раскрытыми от ужаса глазами она протянула руку и провела пальцем по шраму, который когда-то пульсировал Тёмной магией, привязывая Драко к самому опасному волшебнику из когда-либо живших.              — Семеро пекл, — выдохнула она. — Как?.. — она посмотрела на его суровое лицо и покачала головой. — Мне ведь лучше этого не знать, верно?              — Ради твоего же блага, лучше не знать, — прохрипел Драко, вспоминая события, которые привели его сюда. — Моя мать умирала. У меня не было выбора. Я не мог... каждый раз, когда я подводил Тёмного Лорда, за это заставляли платить маму. Он поручал Долохову пытать её Круциатусом, и в конце концов её магия стала нестабильной: она обернулась против неё, начав разрушать её изнутри. У неё происходили непроизвольные выбросы каждый раз, когда она пользовалась палочкой.              Пэнси издала тихий, приглушенный звук ужаса, вероятно, даже не подозревая, что подобное вообще может случиться с такими чистокровными волшебницами, как Нарцисса, но проглотила своё потрясение и кивнула, призывая его продолжать.              — Сначала она пыталась это скрыть, сваливая вину на старых эльфов, — с горечью рассказал он, радуясь, что тусклый свет скроет хотя бы ту страшную вину, которая, без сомнения, исказила его черты. — Но потом становилось всё хуже и хуже, и я понял: если ничего не предприму, она просто угаснет. И тогда я заключил сделку с Дамблдором...              Пэнси выругалась; её челюсть отвисла, когда Драко в общих чертах объяснил свои акты измены, двойную игру против Пожирателей смерти и окончательный побег в Орден. Он был слишком истощён, чтобы вдаваться в более тонкие и опасные детали. Слишком сломлен, чтобы подробно говорить о своих отношениях с Гермионой. Когда, наконец, он дошёл до разрушения дома Тонксов, его голос стал рваным, словно голосовые связки отказывались ему служить.              — ... но, полагаю, в итоге это не имело никакого значения, потому что они нашли нас благодаря этому сукину сыну Нотту, — он провёл руками по испачканным сажей волосам, потянув за корни, заземляя себя через физическую боль в коже головы. — Мать пожертвовала собой из-за него. А Грейнджер, она... она была под Круциатусом очень долго. — его голос огрубел, понизившись почти до рычания. — Они сломали мою палочку и заставили меня смотреть, как Беллатриса пытает её в назидание, чтобы показать мне, что бывает, когда чистокровные влюбляются во врага.              Пэнси бросила на него странный взгляд, который он не смог распознать, а затем резко отвернулась, словно хотела что-то сказать, но в последнюю минуту передумала.              — Ты... — она откашлялась. — Значит, ты любишь её? Грейнджер?              Я найду тебя в следующей жизни и в каждой последующей. Ты моя, Грейнджер. В каждой версии этого мира ты — моя.              Он возомнил себя могущественнее самой Судьбы, и за эту гордыню поплатился: он полюбил её и потерял, в точности так, как она и боялась.              — Она... Я не знаю, сможет ли она когда-нибудь... — его дыхание начало сбиваться от этой мысли: Гермиона перенесла такие чудовищные пытки, при этом пытаясь защищаться окклюменцией от ментальных атак Беллатрисы. Что, если она станет как его мать — запертой в собственном разуме, неспособной колдовать, бомбой замедленного действия, которая только и ждёт, чтобы...              Он замолчал, а крики в голове стали громче, грозя снова утянуть его в пучину безумия.              — Пожалуйста, скажи что-нибудь, — пробормотал он, с нарастающей силой вдавливая ладони в глаза, пытаясь избавиться от звуков в голове. — Что угодно. Когда становится тихо, я всё еще слышу их... она умоляла, чтобы это прекратилось, Пэнси.              — Прекрати, пока не довёл себя до нового приступа, — она устроилась на соломенном тюфяке так, чтобы прижаться к его поникшему плечу. Её прикосновение и близость напоминали ему о том, что, несмотря на все ужасы, он, вообще-то, всё еще жив. — Тебе помогает, когда я говорю?              Он кивнул.              — Надо же, впервые в жизни, — на её губах заиграла лёгкая ностальгия, и она смогла выдавить из себя грустную полуулыбку. — Знаешь, я ведь любила твою маму. Она всегда была ко мне добра... такой я и представляла себе настоящую мать. И то, что она защищала тебя до самого конца, делает честь её памяти, — тихо шмыгнув носом, она взяла себя в руки. — Ничего общего с той сукой наверху. Знаешь, что она сказала, когда отец запер меня здесь? Ты сама это с собой сделала.              — Это твой отец засунул тебя сюда? — от удивления Драко невольно запнулся на словах. Он никогда особо не общался с мистером Паркинсоном, зная его лишь как чопорную и отстраненную фигуру, которую он изредка видел на платформе, провожающим дочь в школу, или на встречах с Люциусом в его кабинете, где они обсуждали деловые вопросы. — Но за что?              Пэнси издала резкий смешок, в котором не было ни капли веселья. Она выпрямилась, осанка снова стала безупречной, а тёмные глаза сделались холодными и безжизненными, но за этим тщательно выверенным фасадом вспыхнула искра ярости.              — Тебя долго не было, Драко. Ты не единственный, кто изменился.              Она откинула голову на стену, вздернув подбородок так, что стала выглядеть особенно по-королевски, словно смотрела на весь остальной мир свысока, и начала рассказывать ему длинную и совершенно невероятную историю.              Часами напролёт Драко, обессиленный, лежал на соломенном тюфяке и заглушал крики в своей голове, слушая историю о бунте и последующей эмансипации некой Пэнси Гортензии Паркинсон.       

*

             Пэнси вовсе не хотела, чтобы всё так обернулось.              Она не собиралась оказаться в заточении в собственном доме в статусе врага государства. Честно говоря, она вообще никогда не считала себя способной на столь... вольнодумные поступки. Она просто не была той девушкой, которая станет лезть в драку за что-либо, кроме размера содержания, поступающего в её сейф, или подшитого подола мантии в «Твилфитт и Таттинг», потому что с семилетнего возраста Пэнси Паркинсон совершенно точно знала, что готовит ей будущее.              Поскольку в семье не было сыновей, которые могли бы унаследовать фамильное имя, от единственной дочери Персиваля и Амариллис Паркинсон ожидалось, что она сделает со своей дикой и драгоценной жизнью ровно одну вещь: выйдет замуж за чистокровного, желательно единственного сына (исключительно ради наследства), и выплюнет из себя наследника, а если будет в щедром настроении, ещё и парочку «запасных». И неважно, что Пэнси была остроумна, талантливо играла на фортепиано и блестяще разбиралась в нумерологии; очевидно, ничто из этого не имело большего значения, чем то, что находилось у неё между ног.              Она часто задавалась вопросом, можно ли родиться с уже разбитым сердцем, и если да, то что она такого сделала в прошлой жизни, чтобы заслужить это. Эти руины, скрытые за её ребрами.              Видите ли, как и у большинства её богатых, привилегированных друзей, детство Пэнси вряд ли можно было назвать счастливым. Конечно, она ни в чем не нуждалась, будь то ленты для волос или крылатые паломино, которых она часами вычёсывала в конюшнях Паркинсонов. Но с ранних лет она усвоила, что для родителей она скорее ценный актив, нежели живой, дышащий ребенок; как водится, отец почти не принимал участия в её воспитании, а её надменная мать, истинная «английская роза» — которая оказалась либо неспособной, либо нежелающей мучиться, чтобы родить ей брата или сестру — проводила большую часть времени на различных светских раутах и приёмах. Пэнси была оставлена на попечение череды гувернанток и нянь, которые, впрочем, никогда не задерживались надолго по причинам, напрямую связанным с «твердым намерением отца опозорить эту семью».              Когда Амариллис всё же снисходила до общения с дочерью, это происходило в виде нотаций: сиди прямо, одёрни юбку, закрой рот, когда говорят те, кто выше тебя по положению. И используй палочку, чтобы задёрнуть шторы — ради Мерлина, ты хочешь, чтобы твои будущие родственники подумали, что ты сквиб?              Мать была в ярости, когда Малфои впали в немилость. Как только на Драко легло пятно позора из-за провала его отца, он перестал быть подходящей партией, и все кропотливые приготовления к помолвке испарились вместе с летними дождями. Взбешённая таким поворотом событий, Амариллис настояла, чтобы её дочь немедленно прекратила общение с мальчишкой Малфоем и тем, вторым — тощим, болезненно-бледным наследником Ноттов с мёртвой матерью и отвратительной семейной обстановкой.              В то время Пэнси не понимала, что это был лишь камешек, предшествовавший неминуемой лавине, но если взглянуть на её жизнь ретроспективно — а у неё было на это предостаточно времени, учитывая недели, проведённые взаперти в темнице, — это был первый раз, когда она бросила вызов привычному порядку вещей.              Шестой курс стал её отчаянной попыткой не дать их миру окончательно расползтись по швам, ведь мальчики, которых она всегда считала своими, были фактически приговорены к верной смерти за провалы их отцов. Она прекрасно осознавала, насколько всё было шатко: одно неверное движение, и, возможно, Тёмная Метка была бы выжжена и на её предплечье. Она проводила долгие ночи в Визжащей хижине с Теодором, пока тот пытался взломать защитные чары и создать проход в старый пыльный дом, чтобы позволить Пожирателям смерти проникнуть в замок. Она наблюдала, как Драко превращался в кого-то странного и неузнаваемого, чьи глаза вечно следили за Гермионой Грейнджер, словно эта заучка-гриффиндорка внезапно таила в себе все тайны мироздания.              Она знала: вопреки его заверениям, его интерес заключался вовсе не в выполнении приказа Тёмного Лорда убить девчонку; нет, Драко ни разу не смотрел так на саму Пэнси, даже когда она была обнаженной. Эта глупая, праведная Грейнджер совершенно точно сведёт его в могилу. Поэтому, несмотря на риск навлечь на себя его гнев, Пэнси делала всё возможное, чтобы разлучить их, хотя и без особого успеха. Она дразнила гриффиндорку упоминаниями о ее мёртвых родителях и безжалостно подставила Драко, едва не приведя его к гибели в процессе. Она даже заколдовала пряжку его ремня, чтобы предотвратить любое нежелательное развитие событий между ними, но в итоге проснулась однажды утром с туманом в голове и раскалывающейся болью, почти ничего не помня о прошлой ночи.              В тот год её единственной отдушиной стал Уход за магическими существами, где она могла отключиться от внешнего мира и гладить невидимые шеи фестралов, которые всегда предпочитали её всем остальным, хотя сама она их не видела. Возможно, они чувствовали запах её лошадей, оставшийся на одежде. А может, инстинктивно понимали: ей прекрасно известно, каково это — быть невидимой. Так или иначе, она скармливала им ведра овса и задерживалась у края загона задолго после окончания уроков, поверяя им свои страхи. Что, если Драко всё больше будет разочаровываться в своём павшем положении в обществе, и она потеряет его из-за Грейнджер? Что, если Тео разорвёт себя в клочья после неудачной трансформации? Что, если все, кого она когда-либо любила, погибнут в услужении Тёмному Лорду, и ей одной придется нести бремя того ужасного нового мира, который они породили?              И к концу года она осталась совершенно одна; Драко она теряла постепенно, по мере того как таяли месяцы, а Теодора потеряла в одночасье, на самом верху Астрономической башни. Она всегда знала, что так будет, но думала, что уступит их каким-нибудь высокомерным чистокровным девицам, на которых их заставят жениться. Она думала, до смешного наивно, что у них ещё есть время.              Её последний год в Хогвартсе начался со зловещего предзнаменования: вызвав Пэнси в свой кабинет для редкой аудиенции, отец прочитал ей нотацию о том, что сейчас, как никогда прежде, ей важно исполнить свой долг перед делом Тёмного Лорда и сохранить их наследие. В это напоминание была вшита угроза: если она не найдёт подходящую партию для брака сама, её ей назначат.              Эта мысль преследовала её всю тоскливую поездку в замок в Хогвартс-экспрессе, который был таким пустым, каким она его ещё никогда не видела. Она сидела в купе вместе с остатками их курса: Трейси и Дафной, с которыми она могла мирно сосуществовать, но так и не смогла по-настоящему подружиться из-за конкуренции, что прорастала между чистокровными девушками, словно сорняки; Крэббом и Гойлом, которые всё ещё были слишком тупы, чтобы отправлять их на поле боя, как Драко и Тео; и Блейзом Забини, который многозначительно подмигивал, спрашивая, хорошо ли она отдохнула на каникулах, будто мир вокруг не пылал в огне.              Она проигнорировала их всех и задвинула свой кожаный сундук с монограммой под сиденье, действуя на автомате и обдумывая свою жизнь с абсолютным отчаянием. Разве она не старалась изо всех сил быть идеальной чистокровной дочерью? Насмехалась над Уизли и держалась подальше от грязнокровок, опасаясь, что их ущербность окажется заразной. Изрыгала непрерывный поток заученных чужих убеждений и жестоких слов, и никогда, ни на мгновение не подвергала сомнению собственное место на вершине мира. В основном потому, что альтернатива означала наказание, а в поместье Паркинсонов наказания были... суровыми. Пэнси могла признаться в этом хотя бы самой себе: она была правильной просто потому, что очень, очень боялась быть другой.              И не в первый раз ей пришло в голову, что, несмотря на весь так называемый престиж, эта вершина была поистине невероятно одиноким местом.              Она прислонилась к блестящему окну поезда, вполуха слушая сплетни остальных — новости о войне, ведь в эти дни все только и говорили, чёрт возьми, что о войне, — задаваясь вопросом, заметит ли хоть кто-нибудь, если за лето она умерла и её заменил призрак.              Если шестой курс был просто опасным — с одержимым Грейнджер Драко и свежеукушенным Теодором, крадущимися по замку и безуспешно замышляющими убийство, — то седьмой курс обернулся абсолютной кровавой баней. В отсутствие Дамблдора Кэрроу превратили Хогвартс из убежища в тюрьму под открытым небом, где даже за малейшую провинность виновный в лучшем случае бывал избит, а в худшем — испытывал на себе прелести Круциатуса. За стенами замка бушевала война, списки мёртвых грязнокровок печатались по соседству со светской хроникой, а дефицит ингредиентов для зелий и материалов для волшебных палочек становился всё острее. Хогсмид и Косой переулок опустели и выглядели заброшенными, лавки закрылись, а чёрные рынки, торгующие нормированными товарами, возникали и исчезали с невероятной скоростью.              В самом деле, начала задаваться вопросом Пэнси, кому какое дело, если бы грязнокровки ходили на свои работенки и растили своих мерзких детишек в относительном мире? Разве это не было бы лучше, чем всё это?              Подобные мысли, конечно же, были государственной изменой. Но они заразили её разум, словно какая-то мутировавшая драконья оспа — болезнь, источник которой она не могла вычислить, чтобы полностью искоренить. Она ловила себя на том, что тоскует по тем дням, когда ни в чем не сомневалась и без усилий шагала в строю, с Драко и Теодором по бокам. Но эти дни рассеялись как дым, когда Тео — мальчишка, который когда-то засовывал флоббер-червей ей в карманы, — убил дряхлого старого директора, а Драко фактически превратился в блондинистую версию Снейпа: угрюмого, скрытного незнакомца.              И Пэнси — та, которая всегда была такой, какой ей велели быть другие, которая была такой, блять, правильной, которая следовала правилам, потому что, когда она этого не делала, с ней происходили невыразимо жуткие вещи, — Пэнси вдруг стала очень, очень злой оттого, что не получила ничего за свои старания.              Всё началось с малого, как часто бывает с бунтами. Она перестала снимать баллы во время своих дежурств старосты, смотрела в другую сторону, когда видела, как предатели крови передают записки в коридорах, и оказалась странным образом невосприимчива к тому фанатичному религиозному рвению в служении делу Тёмного Лорда, которым, казалось, заразились многие из её ровесников-слизеринцев. Фанатизм — это же так чудовищно вульгарно.              Прикрывшись апатией словно броней, она начала прогуливать уроки — что по большей части оставалось незамеченным, так как у профессоров хватало забот посерьёзнее, чем обычные прогулы. Большую часть времени она проводила в одиночестве, экспериментируя с различными запрещёнными веществами, которые появились на школьном чёрном рынке, организованном вечно предприимчивым Блейзом Забини. Как нельзя кстати, у Пэнси был прямой доступ к источнику: ещё с прошлого года она периодически спала с красавчиком-слизеринцем — в основном от скуки и из осознания того, что скоро её скуют брачным контрактом, так что следовало повеселиться, пока ещё была возможность.              Секс — как и большинство секса в её жизни до этого момента — не оказался чем-то особенно эффективным или хотя бы интересным. Но это был самый короткий путь к тому, чтобы на неё смотрели так, как ей хотелось: со всепоглощающим вниманием. Так, словно на одно короткое мгновение она была ответом на чей-то прошёптанный вопрос.              Как-то днём в сентябре она стащила из запасов Блейза немного жаброслей, которые — из-за дефицита военного времени — были разбавлены тем пушистым маггловским растением, от которого во рту пересыхало до скрипа. Вместо того чтобы пойти на обязательный курс «Изучения магических рас и наций», введённый Кэрроу, Пэнси предпочла спокойно раскурить косяк за теплицами. Она всегда принципиально ненавидела Травологию — из-за дурацких цветочных каламбуров над её проклятым именем и грязи под ногтями, — твёрдо веря, что копание в земле, как готовка и уборка, — это удел прислуги. Но даже она должна была признать: в том, чтобы развалиться на траве, было что-то умиротворяющее, когда травинки дразняще щекотали кожу между её высокими шелковыми чулками и подолом форменной юбки. Прислонившись к одному из огромных терракотовых горшков, которые так любила Стебль, она смотрела, как свет пробивается сквозь изумрудное стекло хогвартских теплиц.              Сладковатый травяной дым притупил её чувства, удерживая где-то над самой собой, и на этот раз не находиться в собственном теле было упоительно приятно. В последнее время она ненавидела быть Пэнси Паркинсон. Всё чаще и чаще она предательски заигрывала с мыслью о том, каково это — быть просто Пэнси: одурманенной, с расслабленным телом и чертовски возбуждённой от травки...              Глубокий, хриплый голос застал её врасплох.              — Годрик, это что, каннабис?              Одна рука Пэнси мгновенно легла на палочку, в то время как другая взметнулась вверх, чтобы заслонить глаза от солнца — рука с идеальным французским маникюром. Над ней возвышался Невилл Лонгботтом: лицо перепачкано землей, на плечо закинута лопата, а на лице — совершенно невыносимое выражение. Самодовольное, словно он поймал её с поличным (чем он, собственно, технически и занимался). Он выглядел...              ...подтянутым, — заметил голос в её голове, который она совершенно не оценила. Она порылась в памяти, пытаясь вспомнить, когда в последний раз дразнила его, и не нашла ни одного недавнего случая. Некогда пухлый и неуклюжий гриффиндорец за последний год вымахал фута на полтора и изрядно раздался в плечах. Теперь у него была широкая грудь, мощные руки и ладони, которые, откровенно говоря, были слишком большими. Его тревожное круглое лицо затвердело, обретя резкие черты и сильную квадратную челюсть, которая напряглась, когда они уставились друг на друга; воздух сгустился от сбивающего с толку, осуждающего молчания, ведь ни один из них не знал, что сказать, оказавшись вне своей привычной роли.              — Ну и что с того? — наконец огрызнулась она, мгновенно возвращаясь к своей благоразумной версии — той самой, которая не пялилась на предателей крови под кайфом от маггловских наркотиков. — Разве ты не должен уже быть подвешен за лодыжки в подземельях?              — А ты не должна? — парировал Лонгботтом, изогнув бровь, прежде чем осознал непристойный подтекст своих собственных слов. — В смысле, быть в подземельях. А не... э-э... — он осекся, и его лицо залилось румянцем точно такого же цвета, как губы Пэнси, когда она съедала слишком много зерен граната. Мерлин, как же мало ему было нужно, верно?              — О, расскажи же, Лонгботтом, — ухмыльнулась Пэнси. — В какой именно позе ты представляешь меня в подземельях? — она закидывала знакомую наживку, готовая пустить в ход свою старую надёжную тактику: мужскую слабость. Но, к её удивлению, Лонгботтом не клюнул.              — С головой в песке, — его слова были пропитаны горькой нитью отвращения. — Притворяющейся, что ты не соучастница всего этого, как и все остальные слизеринцы.              Он даже не взглянул в её сторону, начав рыть какую-то канаву в мягкой земле в нескольких ярдах от того места, где она развалилась на траве.              — Соучастница, — фыркнула она. Пэнси поджала под себя ноги и разгладила юбку, отказываясь уступать свою территорию. Какая наглость — говорить с ней в таком тоне. Разве он не понимал, что у неё в этом деле не больше выбора, чем у него? — Знаешь ли, я страдаю не меньше остальных. Думаешь, я хотела весь этот год экономить свой «Простоблеск» только потому, что никто не может достать ни единого чёртова волоса азиатского дракона? Следи за языком, пока я тебе его не отсекла проклятием.              — Пустые угрозы, — отмахнулся Лонгботтом, откидывая лопатой землю в сторону, словно какой-то маггл без палочки. — Мы оба знаем, что ты и пальцем не пошевелишь, чтобы проклясть меня. Ты слишком ленива для этого.              Пэнси потребовалась секунда, чтобы переварить его обвинение: она была слишком занята тем, что изо всех сил игнорировала, как от взмахов лопатой мышцы его спины перекатываются под рубашкой. Ей вообще не нравилось такое громоздкое, навязчивое телосложение, ясно? Исторически сложилось так, что она предпочитала своих волшебников аристократичными и болезненно субтильными, чуть ли не на грани немощи.              — Ленива? — повторила она, вскинув идеально выщипанные брови от удивления, когда до неё наконец дошёл смысл сказанного. Похоже, Лонгботтом, при всём своём плаксивом и отталкивающем виде в детстве, вырос в мужчину, который мог быть весьма язвительным в своих словах.              — Это не твоя вина, — резко сказал он, как будто это было каким-то утешением. Он по-прежнему не смотрел на неё, полностью сосредоточившись на перекапывании земли. Задняя часть его шеи начала блестеть от напряжения. — Никто ведь никогда не считал, что ты способна на большее, не так ли?              Сначала пришло возмущение. Как он смеет? Из всех людей именно он — предатель крови — говорит Пэнси, что никто не ставит её ни в грош? Её? Но под оскорблённой гордостью Пэнси скрывалось нечто куда более опасное; она внутренне съёжилась от осознания того, что этот гриффиндорский мужлан каким-то образом бросил на неё один-единственный взгляд и прочёл все её комплексы, как чёртову книгу.              Ведь именно поэтому Драко и Тео не взяли её с собой, верно? Потому что она была бесполезна. Декоративна.              — С чего бы мне вообще хотеть, чтобы меня считали способной? — она пренебрежительно тряхнула своей хорошенькой головкой, подавляя сомнения, вместо того чтобы вываливать свои внутренние терзания перед чертовым Лонгботтомом, из всех возможных людей. — «Способная» — это оскорбление, замаскированное под комплимент для рабочего класса и, упаси боги, тех немногих уродливых, никому не нужных на брачном рынке чистокровных ведьм, которые становятся омерзительными гувернантками и наказывают маленьких девочек, посмевших запнуться в словах.              Эта тирада закончилась на более нервной ноте, чем ей бы хотелось. Она пригладила волосы как раз в тот момент, когда он оторвался от своей канавы; его губы дрогнули.              Он что, смеялся над ней?              — Говоришь по собственному опыту, значит? Твоя гувернантка была с тобой жестока, Паркинсон? И поэтому ты, похоже, считаешь себя жертвой во всей этой ситуации? Бедная маленькая богатая девочка, которой били по запястьям линейкой...              — Не твоё дело, — огрызнулась она, уязвлённая тем, что он так точно попал в цель. — Я вообще не понимаю, почему кто-то, стоящий настолько ниже меня по положению, как ты, смеет со мной разговаривать.              — А почему ты продолжаешь отвечать? — пробормотал Лонгботтом, небрежно рассыпая в канаву что-то из своего кармана. — Раз уж я стою настолько ниже?              У Пэнси не было однозначного ответа на этот вопрос. Она раздражённо фыркнула, затянулась дымом и краем глаза наблюдала, как он роет что-то похожее на небольшую траншею. Она наполовину ожидала, что он вытащит из её глубин зарытый сундук с контрабандой, но, похоже, он копал не ради поисков чего-то; он просто стоял с лопатой в руках, создавая пустоту в земле.              — Да что ты вообще делаешь? — спросила она помимо своей воли, вставая и отряхивая свою слишком короткую форменную юбку, чтобы заглянуть в яму.              Лонгботтом отступил назад, держась от неё на почтительном расстоянии, словно она была заразна: — У тебя пепел на блузке.              Она смахнула его, закатив глаза, совершенно не заботясь о том, что покажется неряшливой и непривлекательной перед кем-то вроде него. Больше всего на свете Пэнси знала, что она хорошенькая. Она взращивала свою красоту так, как ухаживают за розарием: с тщательной обрезкой и нежной рукой. Да, она была красива: это было в ней самым главным.              — Ты что, роешь могилу?              — Это не могила, — он взмахнул палочкой и засыпал яму, бормоча заклинания, пока сквозь свежевзрыхленную землю не пробилась поросль ароматных, пряных побегов. — Это бадьян. Его нужно сажать на глубину в две трети, как помидоры. Урожай нельзя будет собирать ещё шесть недель, а запасы в больничном крыле почти иссякли.              — Как... помидоры, — недоверчиво повторила она.              Он отряхнул руки и пожал плечами — непритязательный жест, от которого ей захотелось треснуть по голове и его, и саму себя.              — В аптеках дефицит, а здесь довольно много ран, которые нужно лечить, и... — он указал на свежезасеянный участок. — Я хотел помочь. Это же не ракетостроение, верно?              Прежде чем она успела поинтересоваться, что это ещё, чёрт возьми, за ракетостроение, он зашагал обратно к замку; его широкие плечи напряглись, сопротивляясь раннему осеннему ветру. Разве раньше он не сутулился? Она представила его свернувшимся в клубок, как броненосец, всем своим видом напрашивающимся на пинок.              Пэнси затушила косяк, выбитая из колеи тем, что этот разговор оставил после себя страннейшее желание расплакаться. Она не стала этого делать, потому что не была ребенком, но ей пришлось жить с осознанием того, что на долю секунды ей этого захотелось, и одного этого было достаточно, чтобы сгореть со стыда.              О Цирцея, эта война сводила её с ума.              В течение нескольких дней после этого она безуспешно пыталась выкинуть его слова из головы. Они крутились по какой-то идиотской петле, словно сломанный граммофон в её подсознании: Я хотел помочь. От этого у неё сводило живот во время еды, когда она уныло ковырялась в ужине на своей тарелке, потеряв аппетит примерно в то же время, когда потеряла и всё остальное.              Встревоженная, Пэнси задумалась: неужели она всегда лишь покорно принимала то, что ей говорили? Боролась ли она хоть раз за то, чего хотела, вместо того чтобы просто смириться с тем, что ей давали? Желала ли она когда-нибудь чего-то для кого-то, кроме себя — то есть, задумывалась ли она когда-нибудь о мире вокруг и о том, как могла бы его улучшить?              И, что хуже всего, почему она никогда раньше не задавала себе подобных вопросов?              В глубине души Пэнси знала ответ: де-факто она была наследницей Паркинсонов, запасным вариантом благородного рода. Ей не разрешалось просто делать то, что ей хотелось (и снова это назойливое слово, от которого она начала чесаться, как от мешковины, — разрешалось), и поэтому она обнаружила, что гораздо, гораздо проще вообще не хотеть ничего делать со своей жизнью.              Раздражённая, она мысленно прокляла того глупого мальчишку, который вообще заронил в ней это зерно сомнения. Лонгботтом был врагом, предателем крови и, что ещё хуже, неуклюжим идиотом. Он водился с Поттером и его веселой шайкой грязнокровок. Он был просто ещё одним жалким праведником с тягой к смерти и комплексом героя.              Разве не так?              Поскольку вселенная твёрдо решила составить против неё заговор, на их сильно поредевшем курсе Заклинаний для седьмого года обучения Флитвик поставил их в пару для урока, который не имел ничего общего с запланированной программой. Заклинание Патронуса, как объяснил профессор, обделённый ростом, было сложным защитным заклинанием уровня ЖАБА, которое Кэрроу исключили из своей учебной программы, ориентированной на Тёмные искусства.              — Я придерживаюсь мнения, что вы все должны изучить это заклинание, особенно учитывая то, что я получил известия о дополнительных мерах безопасности в Хогсмиде, — Флитвик неодобрительно поджал тонкие губы. — Уверен, вы все знакомы с дементорами.              Пэнси почувствовала, как волна первобытного страха прокатилась по её позвоночнику, когда она вспомнила то чувство, которое они вызывали в ней на третьем курсе, пока охотились за Сириусом Блэком. Словно она падала в бездонную пропасть, в океанскую впадину, где скапливались лишь худшие отбросы этого мира: она и все остальные уродливые, злобные создания, которые не могли выжить на свету.              — Вызов телесного Патронуса — задача не из легких, но не отчаивайтесь! В настоящее время у нас есть множество искусных заклинателей; я разбил вас на пары так, чтобы по крайней мере один студент с опытом мог помочь другому.              Пэнси не сдвинулась с места, пока студенты неохотно разбивались на пары; Крэбб и Гойл вылетели с Заклинаний ещё после СОВ, поэтому она послала сочувственный взгляд Блейзу, которому в пару досталась одна из близняшек Патил. Лонгботтом был вынужден подойти к ней; он зашагал в её сторону, засунув руки в карманы, и в его походке была какая-то основательность, которая, откровенно говоря, её раздражала.              Лучше кого бы то ни было она знала, насколько важна внешность. Тщательно подобранная одежда, чтобы транслировать властность или невинность; сила, скрытая в красной помаде или чисто выбритом лице. Возможно, именно поэтому она внезапно поняла, почему именно он постоянно навлекал на себя неприятности при новом режиме Хогвартса. Без Поттера, вечно прыгающего с люстр, школе не хватало героя, и со своей слегка искривлённой линией челюсти и лицом, усыпанным желтеющими синяками, Лонгботтом определённо соответствовал образу.              Что-то внутри неё сжалось, а затем развернулось, словно флаг, поднятый на ветру.              — Порядок? — тихо спросил он, и она презрительно скривилась в ответ.              — Давай просто покончим с этим.              Как выяснилось, Патронус не был тем, с чем можно было «просто покончить». Это было, твою мать, невозможно; как бы сильно она ни старалась, и какое бы проклятое воспоминание ни пыталась извлечь, всё, что когда-либо вырывалось из её палочки, было жалкими маленькими струйками тумана.              Она злилась всё больше и больше по мере того, как продолжалось их практическое занятие, почти рыча от злости, когда увидела, как мерцающий варан Блейза сворачивается калачиком в пятне солнечного света под большими окнами класса. Но хуже всего стало, когда Лонгботтом, под видом демонстрации, изящно вызвал своё собственное серебристое существо: царственного лебедя, который проплыл по комнате, прежде чем щёлкнуть её за лодыжки своим злобным клювом.              — Убери от меня эту штуку, — процедила она сквозь зубы, пока капелька пота скатывалась со лба ей в глаза. Отлично, теперь её стрелки потекут. Превосходно. Дерьмовая вишенка на торте её дерьмового дня.              — Дело в основном в уверенности, — Лонгботтом скрестил руки на груди, без критики наблюдая за её стойкой, пока она пыталась и, что неудивительно, терпела неудачу. — Не обязательно выбирать идеальное воспоминание. Тебе просто нужно по-настоящему поверить, что в тот момент ты была искренне счастлива.              Она в раздражении потёрла переносицу своего изящно вздёрнутого носа, стараясь не закричать.              — Спасибо, что объяснил мне эту невероятно сложную концепцию счастья. Без тебя я бы ни за что её не постигла. А теперь уходи.              Он не ушел. Хуже того, этот полный жалости взгляд вернулся.              — Это и есть сложная концепция, — его голос стал тихим, словно предназначался только для неё. — Не так ли?              — Отвали, — предупредила Пэнси. Её щеки загорелись, когда урок закончился и одноклассники начали собирать сумки. Из чистого упрямства она задержалась в классе даже после того, как ушёл Флитвик, полная решимости продолжать тренировки; она не упадёт снова в бездну дементоров, по крайней мере, если в её силах этого избежать.              К её досаде, Лонгботтом тоже остался, а его серебристый лебедь величаво дефилировал — честное слово, ну что за блядская жизнь — по пустому классу. Она не была уверена, что оскорбительнее: то, что он считал, будто ей нужны дополнительные занятия, или то, что он, главный неудачник их курса как по оценкам, так и по практике, действительно мог ей помочь.              — Ты оглох? Я сказала, уходи.              — Перестань мной командовать, — наконец огрызнулся он, и вот оно — перед ней стоял тот самый мужчина, которого она мельком разглядела за теплицами, скрывающийся прямо за этой мягкой, неуклюжей оболочкой. Закалённый и немного жестокий — результат того, что его недооценивали, дразнили и избивали. Тот, кто принял все эти издевательства и стал благодаря им сильнее. Ей хотелось вытащить эту его версию из самых тёмных подвалов его сердца и заставить кричать на неё до тех пор, пока она не расплачется, и она понятия не имела, почему.              Пэнси прикусила щёку изнутри так сильно, что почувствовала вкус крови.              — Пожалуйста, оставь меня в покое, — наконец выдавила она своим самым сладким, самым фальшивым голосом. — Разве тебе не нужно выращивать помидоры? Вдохновлять детей? Грязнокровок, которых нужно...              — Не произноси это слово, — по его лицу пробежала тень: мрачность, настолько ему несвойственная, что это заставило Пэнси заткнуться. Он выглядел... разъярённым. Из-за неё. По какой-то необъяснимой причине у неё зачесались ладони.              — Почему нет? — спросила она, искренне сбитая с толку. Несмотря на то, с кем он предпочитал водиться, он-то не был одним из них. Какими бы опальными они ни были, Лонгботтомы были чистокровными, к тому же входили в Священные двадцать восемь. Какое ему дело до того, как она называет других?              — Потому что я так сказал, — отрезал он, а затем покачал головой, словно разочаровавшись в самом себе за то, что вообще ввязался в этот разговор. — Я не буду тебе помогать, если в тебе столько ненависти.              О, но она и была соткана из ненависти. Это было у неё в крови.              — Прекрасно. Мне всё равно не нужна твоя помощь.              — Как хочешь.              Какая-то часть её души болезненно съёжилась от того, как легко он от неё отмахнулся. Уходя, он не сделал ни малейшей попытки закрыть за собой дубовую дверь тихо; он позволил ей с силой захлопнуться, и этот звук разнёсся таким эхом, что она чувствовала его вибрацию подошвами туфель ещё долго после того, как он ушёл.              И хотя она не до конца понимала почему, она вдруг почувствовала невероятную, сокрушительную вину.              Как бы Пэнси ни старалась, в тот день она так и не смогла вызвать Патронус. Она переутомилась и пропустила ужин, решив вместо этого отправить сову Драко: фальшивое, бодрое послание, которое неминуемо прочтут те, кто перлюстрирует школьную почту. В нём она распиналась о том, как изменилась школа и как теперь всё чудесно, когда они почти искоренили угрозу своей культуре. Она знала, что он прочтёт между строк; он знал её достаточно хорошо, чтобы понять то, о чем она не говорила прямо. Они солгали нам, не так ли? Они говорили, что всё станет лучше, но сделали всё только намного хуже.              Она отправила письмо с одной из измученных школьных сипух и не стала затаивать дыхание в ожидании ответа.       

*

      Внезапно Невилл Лонгботтом оказался повсюду. Собирал травы в саду за теплицами. Таскал провизию с кухни для тех, кого в наказание лишили их безвкусных нормированных ужинов. Сговаривался с Пивзом — с Пивзом — в коридорах. Обычно его окружали младшекурсники, которые смотрели на него так же, как Пэнси когда-то смотрела на Драко — с нескрываемым обожанием. Но, в отличие от Драко, он оказался бесконечно более терпеливым и нежным к их вниманию, всегда провожая их на занятия или ободряюще трепля по щеке. Однажды она увидела, как он взял за руку плачущую, непропорционально маленькую первокурсницу, почти согнувшись пополам, чтобы отвести девочку в сторону Больничного крыла, что не вызвало у Пэнси абсолютно ничего, кроме презрения, потому что она ненавидела геройство и считала открытые проявления сочувствия дурным тоном.              Разве не так?       

*

             Спустя месяц после начала семестра Пэнси, вместе с остальными семикурсниками, привлекли к практическим занятиям по ведению боя, которые, очевидно, были тренировками для Пожирателей смерти под шаткой маской обучения. Это был первый урок в их жизни, на котором Крэбб и Гойл преуспели, чувствуя себя с Непростительными проклятиями как рыбы в воде. К счастью, они оказались в меньшинстве; даже под угрозой наказаний от Кэрроу большинство студентов не могли выжать из себя и искры тёмной магии.              К несчастью, Пэнси не относилась к большинству студентов; и когда она с треском проваливала одну попытку за другой, Алекто Кэрроу без умолку читала ей нотации о том, как опасно не реализовывать свой потенциал. Ей было плевать. Какой смысл быть Пэнси Паркинсон, если это больше ничего не значит?              Именно на одном из таких уроков она на собственном опыте испытала жестокость Кэрроу. До сих пор её миновали их бесчеловечные наказания; она отделывалась лишь выговорами, когда прогуливала уроки или попадалась после отбоя. Пэнси не сомневалась, что это из-за её фамилии, но сейчас усваивала урок: по всей видимости, даже у идеальной родословной были свои пределы.              — Ты тупая, Паркинсон? — прокаркала Алекто Кэрроу, когда Пэнси в сотый раз не смогла применить проклятие Империус, позволив животному, на котором она должна была тренироваться, скакать как ему вздумается. Вдалеке Гойл заставлял своего белого кролика сражаться с бурым зайцем Крэбба в каком-то жутком псевдогладиаторском поединке. Заяц издавал высокие, страдальческие писки, которые изнутри царапали мозг Пэнси, требуя, чтобы она сделала хоть что-нибудь, что угодно, чтобы это прекратить.              — Да, — тускло ответила Пэнси, надеясь, что это заставит убогую суку отвалить. От Алекто пахло дымом и тушёным луком — тошнотворная комбинация, от которой пустой желудок Пэнси подкатил к самому горлу.              — С этим справляются даже полукровки. Ты тупее полукровки?              — Возможно. — Пэнси пожала плечами. Она ступала на крайне опасную территорию, подойдя к сомнению в законах крови так близко, как никогда раньше. — Как знать?              В классе повисла тишина. Головы повернулись в её сторону; Крэбб поднял взгляд, отвлекшись ровно настолько, чтобы заяц Гойла вонзил зубы в шею его белого кролика. Пэнси стиснула зубы от того ужасного звука, который за этим последовал.              Алекто зашагала к дуэльному помосту — возвышению в центре комнаты, где они когда-то проходили уроки трансгрессии. Одно это действие служило недвусмысленной угрозой очередной её мерзкой демонстрации.              — Подойдите сюда, мисс Паркинсон, — она поманила Пэнси скрюченным пальцем. — Принесите тварь.              Вздёрнув подбородок, Пэнси проигнорировала взгляды и шепотки и заставила своё тело повиноваться, прижимая к себе извивающегося кролика. Перед ней глаза Алекто Кэрроу блестели, как тлеющие угли.              — Пожалуйста, продемонстрируйте классу заклятие Империус.              Пэнси знала, что у неё ничего не выйдет. Как и всегда. Она чувствовала в своих руках крошечное сердце кролика, бешено бьющееся от страха, пока она пыталась взять под контроль его скелет, рефлексы и крохотный, крохотный разум. Её до постыдного сильно волновало то, что она может причинить ему боль; она всегда любила животных больше, чем людей, обезоруженная их доверчивостью и отсутствием естественных защитных механизмов.              Когда она потерпела неудачу, как и знала заранее, весь класс разом затаил дыхание.              — Какая жалость, мисс Паркинсон, — прицокнула Алекто, кружа вокруг Пэнси. В собравшейся толпе студентов она видела распахнутые глаза Дафны, напряжённые плечи Трейси, плотно сжатые губы Блейза, а вдалеке — ужасающую, непреклонную жалость Лонгботтома.              — Студентка вашего уровня должна справляться с этим с легкостью. Возможно, вам нужна более наглядная демонстрация. Империо!              Странный, клубящийся туман заполнил её голову, а затем пришло ощущение, будто чья-то невидимая рука грубо швырнула её на заднее сиденье собственного разума. Она чувствовала неестественность магии Алекто Кэрроу, вторгающейся в её тело. Инородную субстанцию, похожую на дёготь, сочащуюся по её венам.              Голос, который не был её собственным, дал о себе знать. Убей кролика, велел ей голос.              Нет, с ужасом подумала Пэнси. Я не стану. Но вопрос о неповиновении даже не стоял; каждая клеточка её тела наполнилась внезапным, чудовищным желанием сделать так, как велел голос. Сопротивляться означало то же самое, что позволить волочить себя по раскалённым углям — выдержать эту муку было невозможно.              Станешь, настаивал он. Убей его сейчас же.              Её легкие сжались, сердце бешено колотилось где-то в голове, словно каждый жизненно важный орган в её теле прекратил бы свою работу, посмей она ослушаться. Кролик заскрёб лапками в её всё сильнее сжимающейся хватке, отчаянно пытаясь вырваться.              Сверни ему шею, тупая девчонка!              Руки Пэнси пришли в движение прежде, чем она успела их осознать; они крепко обхватили шею существа и повернули, пока она не услышала тихий, тошнотворный хруст. Затем голос отпустил её, и она с судорожным вдохом рухнула на колени, сжимая в руках лишь мягкое, неподвижное тело того, что ещё секунду назад было живым существом.              Алекто Кэрроу возвышалась над её осевшей на пол фигурой; на её грубом лице застыла самодовольная ухмылка.              — Будем надеяться, что вы не окажетесь столь же твердолобой, когда дело дойдёт до изучения проклятия Круциатус, мисс Паркинсон. Практическое применение этого урока будет далеко не таким снисходительным.              Она заставила себя подняться, приказывая своему трясущемуся телу двигаться на невидимых нитях, словно марионетка, и мысленно отдавая себе команды. Иди, Пэнси. Дыши, Пэнси. Не блюй, Пэнси. Каким-то чудом она продержалась до конца урока, когда наконец смогла пулей метнуться в женский туалет на втором этаже и зайтись рвотой над раковиной.              Она открыла кран, сунула голову под струю воды и подумала: не так ли чувствуют себя утопающие?              Как она вообще могла думать, что обладает неприкосновенностью? Если жестокость не обошла стороной Драко и Тео, с чего бы ей, Пэнси Паркинсон, быть исключением? Она посмотрела на себя в зеркало: хрупкая девочка с грустными тёмными глазами, слипшимися мокрыми волосами и руками, которые всегда делали то, что им велели.              Пэнси подождала, прежде чем вернуться в тренировочный зал: она хотела избежать любых свидетелей. Подняв мёртвого кролика, она баюкала его на руках, как куклу, морщась от того, как неестественно свешивалась его голова на сломанной шее. Она прижала его к груди, поглаживая взъерошенную шерстку. Ещё одно мягкое, милое создание, которому было не место в этом мире — в этой пустоши, которую она когда-то считала своей.              Тяжёлые шаги заставили её резко обернуться, спрятав мёртвого кролика за спину, чтобы никто не увидел её такой откровенно слабой и сентиментальной. Но это был всего лишь он; в одной из своих огромных рук он держал хлипкую картонную коробку, выстланную старыми выпусками «Пророка».              — Вот, — предложил грубоватый голос Лонгботтома, когда он протянул коробку в её сторону. Пэнси лишь смотрела на него глазами размером с блюдца, боясь, что если она заговорит, у неё вырвется что-то пугающе честное.              — Всё в порядке, — он чуть смягчился, оценив ее шоковое состояние, и его тон стал успокаивающим, точно таким же, каким он говорил с плачущими младшекурсниками. — Положи его сюда. Я его похороню.              — Это просто кролик, — она попыталась говорить безразлично, но страдание на лице, должно быть, выдало её с головой. Несмотря на все тренировки, она никогда не умела брать своё лицо под контроль, чтобы прятать эмоции. — Это пустяк.              Он пододвинул коробку так, что она коснулась её предплечья. С комком в горле она опустила обмякшее животное на картон.              — Знаешь, тебе вовсе не обязательно это делать, — сказал он. Его большие руки загнули картонную крышку так, чтобы Пэнси больше не могла видеть содержимое, и, наконец, она снова смогла дышать. Её дыхание вырывалось частыми, прерывистыми судорогами, больше похожими на панику, чем на что-либо ещё, но по крайней мере кислород начал поступать в мозг.              — Делать что?              — Притворяться, что тебе всё равно.              Она втянула в себя воздух и издала долгий, дрожащий выдох, мечтая, чтобы кто-нибудь уже просто стёр ей память Обливиэйтом. Будучи трусихой, она надеялась когда-нибудь всё это забыть, надеялась, что однажды это превратится в далекий, кошмарный сон, который она даже не сможет до конца осознать.              — Я... — она не была уверена, существуют ли вообще слова для того, что она чувствовала в тот момент. А если и существовали, она не знала, хватит ли у неё сил их произнести. Она в отчаянии ухватилась за свой старый порок — саморазрушение. Она не заслуживала мягкости, только не после того, что натворила.              — Почему ты так добр ко мне? Ты ведь н-ненавидишь меня, — к её ужасу, в её голосе прозвучала явная дрожь. Призрак её старого заикания, восставший из могилы. — Ты должен меня ненавидеть.              Невилл Лонгботтом, держа в руках коробку с существом, которое убила Пэнси, покачал головой, словно она совершенно его не поняла.              — Я не ненавижу тебя.              — Но почему?              — Трудно ненавидеть того, кто всегда выглядит таким напуганным.       

*

      После инцидента с кроликом Пэнси позаимствовала приём из старого арсенала Драко Малфоя: она написала своему отцу.              Она настаивала, что это совершенно неподобающе: Кэрроу — те самые Кэрроу, которых все подозревали в непристойной связи между братом и сестрой, — заставляют её проходить муштру, словно простого пехотинца. Это может навредить её брачным перспективам, если в ней увидят кого-то иного, кроме драгоценного камня, требующего деликатного обращения; в конце концов, ни один уважающий себя волшебник не захочет грубую, лезущую в драку жену.              Это были, разумеется, волшебные слова. Не прошло и недели, как её незамедлительно освободили от боевой подготовки. Теперь она могла свободно удалиться и проводить время в библиотеке, корпя над законами магического мира и брачными контрактами, изучая ту самую доску, по которой ей вскоре неминуемо предстояло шагнуть за борт.              Если раньше Алекто Кэрроу просто недолюбливала Пэнси, то теперь, когда её авторитет был подорван — публично и с апломбом, — она её искренне возненавидела. Всякий раз, когда эта одиозная женщина натыкалась на неё, она неустанно искала любой повод для наказания: неопрятная форма, опоздание, шатание по коридорам. Пэнси не могла отказать себе в удовольствии подразнить зверя, ухмыляясь в лицо Алекто, когда та назначала ей сравнительно смехотворные наказания, заставляя писать строчки на отработках, в остальном оставаясь неприкасаемой благодаря заступничеству отца.              Она больше не была до конца уверена, зачем она всё это делает. Вообще всё. В большинстве дней она чувствовала себя очень далеко от собственного тела, в тысячах лье от чего-либо, напоминающего удовольствие. И всё же она позволяла Блейзу трогать себя, стонать ей в шею, пока сама парила где-то над собой, размышляя обо всём, что потеряла.              — Куда ты пропала? — пробормотал он после одного из их унылых соитий в чулане для мётел. — Ты выглядишь так, будто находишься за миллион миль отсюда.              — Возможно, твой член просто наводит на меня скуку, — огрызнулась она, натягивая трусики и убирая беспорядок заклинанием. Она думала, что это поможет ей почувствовать себя лучше, ну или хотя бы отвлечёт, но не добилась ни того, ни другого.              — Не обязательно быть такой стервой, — Блейз выглядел скорее позабавленным, чем оскорблённым; его вообще всегда было чертовски трудно вывести из равновесия. — Кажется, ты вполне неплохо проводила время, пока я тебя трахал.              — Я бы хотела хоть раз кончить до того, как выйду замуж, — съязвила она в ответ. — Пожалуй, начну спать с кем-нибудь другим.              — А кто здесь ещё остался, кто не мертв и не заклеймён Меткой? — безмятежно рассмеялся Блейз. — Филч?              Когда дверь чулана захлопнулась за ней, она решила, что с этим официально покончено. В самом деле, если он даже не может довести её до оргазма, какой в этом смысл?              С вереницей оскорблений, кружащих в её мыслях подобно стае ворон (в основном они касались привычки Блейза почивать на лаврах своей смазливой внешности и вытекающей отсюда неспособности удовлетворить ведьму), Пэнси уже направлялась стремительным шагом обратно в свою спальню, когда услышала мучительный стон, доносящийся из одного из пустующих классов в подземельях.              Она замерла как вкопанная. Несомненно, это была одна из последних жертв Кэрроу, получившая свою порцию телесных наказаний. Не вмешивайся, — твёрдо сказала она себе, приказывая собственным ногам нести её наверх, к кровати с балдахином. В конце концов, кто-нибудь другой наверняка об этом позаботится?              Было крайне некстати вспомнить грубоватую фразу, которая преследовала её в последнее время: Я хотел помочь.              Внезапно Пэнси приняла необъяснимое, совершенно не свойственное ей решение.              Она прокралась по коридору на звук, мысленно проклиная себя на каждом шагу, и шла на стоны, пока не обнаружила их источник за запертой на засов дверью. Пробормотав Алохомора, она отперла её и просунула голову в, казалось бы, пустую комнату, но обнаружила лишь одинокую фигуру, скорчившуюся в углу. Когда в свете факела она мельком увидела его опухшее лицо, она ахнула.              — Лонгботтом? — прежде чем она успела задуматься о том, что делает и насколько это было... непрактично, она пересекла комнату и подошла к месту, где он лежал, скрючившись на полу.              С Невилла Лонгботтома словно живьём спустили шкуру: губа была разбита, а левый глаз опух и наливался синяком. Его пепельно-каштановые волосы растрепались и слиплись от пота; струйка крови стекала от линии роста волос на лицо, сухожилия на шее натянулись, а тело сотрясала заметная дрожь — без сомнения, последствие чьей-то небрежной попытки её однокурсников применить Круциатус.              — Пришла добить меня, а? — прохрипел он. — Всё-таки решила и пальцем пошевелить?              Она опустилась на корточки, разглядывая раны с более близкого расстояния. Если не брать в расчет синяки, на его носу и щеках была россыпь веснушек, казавшихся такими нежными на бледной коже. Какое странное время, чтобы замечать подобные вещи.              — Ты истекаешь кровью.              — Нет... чёрт, — простонал он. Несмотря на раны, он с трудом попытался подняться, тяжело дыша от напряжения, пока не оказался с ней на одном уровне. Она поймала себя на мысли: всегда ли он был таким целеустремленным, а если нет, то что с ним произошло, что внушило ему такую железную решимость.              — Мерлин, ну и видок. Что ты такого, ради всего святого, натворил?              Большинство студентов, подвергавшихся наказаниям Кэрроу, отделывались парой затрещин, возможно, ударом электрического сглаза или слабой порцией Круциатуса. Но это было не просто бессмысленное избиение, это была какая-то чрезмерно усердная попытка заставить его подчиниться.              — Какого-то парнишку поймали на краже ингредиентов для зелий из запасов Слизнорта, — процедил он. Каждое слово давалось ему с трудом, и, прежде чем она полностью осознала, что делает, Пэнси взмахнула палочкой и начала очищать его неглубокие раны исцеляющим заклинанием, которое в прошлом году применяла на порезах, что наносил сам себе Теодор. Лонгботтом зашипел от жгучей боли, но продолжил свое объяснение:                     — Амикус велел мне применить на нём... К-Круциатус, — его окровавленное лицо расплылось в холодной улыбке, в глазах мелькнул безумный огонёк. — Я отказался. Спросил его, неужели ему нужно использовать учеников для своей грязной работы из-за того, что он слишком туп, чтобы справиться самому. Кажется, я ещё упомянул его зачатие... что-то о том, как его мамаша трахалась с троллем?              Пэнси закусила губу.              Было что-то совершенно дикое в том, чтобы наблюдать, как мальчик, над которым она когда-то безжалостно издевалась, вырос в мужчину, насмехающегося над Пожирателями смерти. Его жестоко избили, и всё же он ухмылялся так, словно был абсолютно чокнутым, причудливым образом гордясь собственным неповиновением.              Незнакомое, тошнотворное чувство пронзило её, заставив ощутить, будто каким-то окольным путем во всём этом была её вина. Словно это она сама порола и хлестала его, словно она была частью этого... этого разрушения. И ведь она почти ею была, не так ли? Если бы Кэрроу сочли её достаточно перспективной, если бы её влиятельный отец не дёргал за ниточки, на этом месте была бы она — подняв палочку с Круциатусом на кончике языка.              Её навыки колдомедицины были не самыми аккуратными, но они могли продержать его в целости, пока он не доберётся до Больничного крыла. Она сосредоточилась на своей задаче, и он издал болезненный вскрик, когда она ткнула палочкой в его вывихнутое плечо, вправляя его на место. Его крик перешёл во что-то хриплое, с придыханием — в стон облегчения, и она почувствовала, как кровь предательски бросилась ей в щеки.              — Неплохо, — выдавил он, проверяя подвижность плечевого сустава. — Спасибо.              — Почему ты просто не сделал этого? — в лоб спросила она, после того как он отдышался. — Ты же знал, что они в любом случае будут пытать этого бедолагу, и от их руки ему досталось бы куда жёстче, чем от твоей, так что... зачем отказываться? Чего ты этим добился?              Челюсть Лонгботтома дрогнула, и он снова одарил её тем самым взглядом, который она так ненавидела: словно именно её им всем стоило жалеть.              — Знаешь, Паркинсон, — пробормотал он, сделав паузу и поморщившись, чтобы перебороть очередной приступ дрожи. — Иногда, когда ты говоришь такие вещи, ты звучишь почти как социопатка.              — Нет нужды грубить, — Пэнси опустилась на пятки, странным образом уязвлённая его осуждением. Она просто рассуждала логично; это вовсе не делало её социопаткой.              Лонгботтом с трудом поднялся на ноги, опираясь о стену и со стоном выпрямляясь во весь свой рост. Она думала, что он так и оставит её стоять там на коленях, но он помедлил и повернулся в её сторону.              — Ты знаешь, что случилось с моими родителями? — спросил он очень тихо. — Что с ними сделали во время первой войны?              Она напряжённо кивнула, едва заметно склонив голову. Хотя об этом редко говорили вслух, все знали, что произошло с Лонгботтомами. Двое мракоборцев, запытанных до безумия мерзкой тёткой Драко. Трагедия или предупреждение — смотря кого спросить.              — Тогда почему? — произнёс он. В том, как сжалась его челюсть, появилось что-то жёсткое, заставившее её замереть. — Зачем ты задаёшь мне этот вопрос, если уже знаешь на него ответ?              — Я... — Пэнси облизала губы; все те хлёсткие слова, которые она обычно использовала как оружие, обратились в пепел на её языке. Она не знала, как выразить это — своё тихое желание отвергнуть ту жизнь, которая, как ей говорили, должна была стать чем-то великим, но на деле оказалась наполнена лишь ещё большим насилием и ещё большими потерями. — ...Я не знаю.              Что-то хрупкое и неизведанное повисло в воздухе между ними, пока он медлил, изучая её нахмуренным взглядом. Она заёрзала, всё ещё стоя перед ним на коленях, не зная, как вести себя под пристальным вниманием мужчины, который смотрел на неё совершенно не так, как обычно смотрели мужчины. С колоссальной серьёзностью вместо юмора, снисходительности или даже вожделения. Так, словно к ней нужно было относиться всерьёз.              Она собралась с духом и посмотрела на него из-под накрашенных тушью ресниц, чтобы встретиться с ним взглядом. Замечала ли она когда-нибудь раньше, что у него голубые глаза? Его взгляд стал пристальнее — нет, мысленно поправила она себя, не голубые. Скорее как морское стекло, их цвет балансировал между сочным лугом и разбивающимися о берег волнами. Между лазурным и зеленым, никогда не будучи просто тем или другим.              Резко выдохнув, он, казалось, принял какое-то решение, суть которого была от неё скрыта. Он протянул руку, и она взялась за неё, позволяя помочь себе подняться. Его ладони были мозолистыми и достаточно большими, чтобы обхватить её поясницу — от большого пальца до мизинца.              — С такими психами, как Кэрроу, — начал он, не глядя ей в глаза и тщательно подбирая слова. — Всё сводится к власти: в основном к тому, чтобы убедить тебя, что у тебя её нет. Они хотят, чтобы ты считал себя беспомощным, потому что тогда ты не будешь сопротивляться. Сегодня вечером они хотели, чтобы я облегчил им задачу, а я отказался, потому что люди должны помнить: мы не бессильны. И мы уж точно, блять, не станем им эту задачу облегчать.              Пэнси приоткрыла губы, чтобы возразить, но Лонгботтом покачал головой, ещё не закончив мысль.              — Это ведь не какое-то врождённое качество, верно? Заступаться за то, что правильно, или бороться с тем, что неправильно. Для меня это никогда не было естественным. Это ощущается... ну, на самом деле это немного похоже на Зельеварение, — закончил он немного потухшим голосом.              — На Зельеварение?              — Невозможное, — его губы дрогнули в лёгкой улыбке, смягчившей черты лица. На мгновение Пэнси увидела в нём след того мальчика, которым он был когда-то: растерянного и вечно бегающего за своей жабой. — Настолько чертовски сложное, что ты думаешь: «Я ни за что с этим не справлюсь». Никто никогда не говорит тебе, что смелость по ощущениям очень похожа на страх. И что когда у тебя всё же получается... это самое чистое чувство на свете.              Пэнси со слабым вздохом приоткрыла рот, а затем резко отвернулась и зашагала к двери. Ей нужно было убраться из этой комнаты, сбежать как можно дальше от этого... этого безумия, которое штурмом брало крепостные стены её тщательно оберегаемого мировоззрения. Но прежде чем уйти...              — Тебе нужно показаться врачу, — она остановилась в дверях, в тревоге покусывая губу. — Круциатус может привести к повреждению нервов, если после него не принять миорелаксант. Помфри тебе этого не скажет, но выпей с ним немного виски, если сможешь достать. Алкоголь действует как депрессант, он расслабит тебя достаточно, чтобы ты смог уснуть.              Между ними повисло невысказанное понимание: Пэнси знала, как лечить последствия Круциатуса, по той же самой причине, по которой Невилл знал, что должен отказаться его применять, — исходя из собственного опыта.              Это случилось, когда ей запретили видеться с Драко и Теодором после того, как их семьи впали в немилость. Пэнси, которая с горечью подчинялась большинству решений своих родителей, тогда пошла на редкий бунт.              Они мои друзья!              Друзья?! Что за чушь! Ты хочешь закончить свои дни в одиночестве и нищете, без доброго имени, которое бы тебя защитило?              У меня есть доброе имя! — выпалила она тогда в ответ. — Я Паркинсон!              Только благодаря моим жертвам! — провизжала мать. — Потому что я отказалась от своих наивных девичьих фантазий и вышла замуж за твоего отца, как мне велели. И ты сделаешь то же самое!              Я не хочу жить твоей гребаной жалкой жизнью!              А затем мать прокляла её, и всё — вся её борьба и все её протесты — рассеялись, как пар на холодном воздухе, уступая место невыносимой боли, последовавшей за этим.              Пэнси моргнула, с трудом вырываясь из воспоминаний, а затем, охваченная внезапным приступом безумия, заговорила так же, как он — без утайки:              — Мы с матерью однажды жутко поскандалили. Я... наговорила вещей, с которыми она была не согласна. И она в весьма недвусмысленных выражениях дала мне понять, что я больше никогда не должна разговаривать с ней в подобном тоне.              Выражение лица Лонгботтома замерло; его прекрасное, ужасное, полное сочувствия лицо убийственно смягчилось от этого признания. Руки Пэнси сжались в кулаки, ногти болезненно впились в ладони. Вот почему она не делилась подобными вещами; если бы он сейчас выразил хоть каплю сочувствия, она бы просто закричала.              — Ох, — наконец тихо произнёс он, слегка покачнувшись. — Ясно. Спасибо.              — Не жди, что я прилечу спасать положение, когда в следующий раз тебя растерзают за твою храбрость, — рявкнула она, пытаясь восстановить контроль над ситуацией.              Слишком мало, слишком поздно. Невилл Лонгботтом улыбнулся без тени веселья — весьма неожиданное выражение для его обретшего резкие черты лица.              — Я бы никогда и ничего от тебя не ждал, Пэнси.       

*

      Он назвал её Пэнси. Какая наглость! Это не давало ей покоя долгие недели, пока она жила по инерции, поглощая чай и огневиски в равных пропорциях, чтобы поддерживать перманентную затуманенность рассудка, которая удерживала её самые опасные мысли на безопасном расстоянии. Она задумалась: возможно, именно по этой причине её мать пила так много эльфийского вина? Но она прогнала эту омерзительную мысль прочь, прежде чем смогла до конца осознать её последствия или, упаси боги, почувствовать жалость к этой жалкой старой корове.              Она также обнаружила, что по совершенно необъяснимой причине постоянно задерживается возле теплиц. У неё даже не было оправдания в виде курения, ведь теперь её запасы иссякли из-за обидчивости Блейза. И всё же она проводила непомерно много времени в садах, наблюдая за последними побегами бадьяна, пока однажды не обнаружила, что урожай был полностью собран в преддверии суровой зимы.              Она почти не видела Лонгботтома вне занятий, лишь однажды мельком заметив его на седьмом этаже, рядом с уродливым гобеленом, изображающим балет троллей. Его высокие, широкие плечи, его рука, обнимающая хорошенькую круглолицую пуффендуйку, пока он осматривался по сторонам, прежде чем увести её в потайной проход. Заметив Пэнси, он стиснул челюсти, но без колебаний шагнул внутрь.              Её желудок скрутило.              Война продолжала полыхать. Она брела сквозь дни, чувствуя себя всё меньше похожей на саму себя с каждой новостью о стычках, с каждым разом, когда искала имена Драко или Тео в списках раненых и убитых, с каждым дементором, стоявшим у ворот замка. Она смотрела, как однокурсники растворяются в воздухе: сегодня они здесь, а назавтра от них остаются лишь перешёптывания. Мать написала ей письмо в резких тонах, напоминая о её долге выйти замуж. Пэнси сожгла его в раковине в ванной.              Она продолжала тренировать свой Патронус, задерживаясь в кабинете Заклинаний после уроков. Время от времени Лонгботтом копался, собирая вещи, пока в конце концов не отбрасывал всякое притворство и не начинал изливать свой поток непрошеных советов. Ей совсем не хотелось становиться его личным проектом, объектом его неуместной благотворительности, но по какой-то причине после Инцидента с кроликом у неё поубавилось желания обрушивать на него свой привычный сарказм.              Возможно, она просто выдохлась. Как и все они.              — Знаешь, мне потребовалась вечность, чтобы с этим справиться, — сказал ей Лонгботтом в один из таких дней, отстраненно и хмуро глядя в окно класса, словно вспоминая что-то горько-сладкое. Его губы изогнулись в самоироничной улыбке. — Практическая магия, основанная на теории, никогда не была моим коньком.              У Пэнси на кончике языка вертелась какая-то гадость — а у тебя вообще есть хоть какой-то конёк, Лонгботтом? — но она проглотила её от шока, когда он вторгся в её личное пространство и дотронулся до её руки, приподняв безвольно опущенную кисть с палочкой и согнув локоть под правильным углом.              — Что ты делаешь? — спросила Пэнси, едва удержавшись от куда более уместного: не смей, черт возьми, меня трогать.              — Помогаю тебе.              — Ну да, — она картинно закатила глаза, остро осознавая каждое нервное окончание на своём дурацком локте. — Потому что ты обожаешь помогать. Выращиваешь бадьян, хоронишь павших зайцеобразных и жалеешь бедную, глупую Пэнси... Решил составить конкуренцию Поттеру в очереди на канонизацию, да?              — Кто-то однажды помог мне. Теперь я помогаю тебе, — он пожал огромными плечами, совершенно не задетый её язвительностью. — На самом деле, это Гарри научил большинство из нас на пятом курсе. Наверное, добрую половину семестра он возился только со мной. Только благодаря ему я вообще могу вызвать Патронус.              Ах, вот оно что. Лонгботтом чтит святую память Святого, мать его, Поттера. Ну уж нет, решила она, она не позволит использовать себя как реквизит в его потугах.              — Мне не сдалось твоё благотворительное дерьмо в духе «передай добро по цепочке» или «возьми кнат, оставь кнат»...              — Заткнись, Паркинсон.              Каким-то чудом она заткнулась.              — Попробуй сделать движение без заклинания. Перестань так сильно на себя давить, — он слегка подтолкнул её, и, не задумываясь, она взмахнула палочкой в точности так, как он показал; он одобрительно кивнул её попытке. — Хорошо.              Что-то внутри неё дало трещину. Она сделала шаг назад, увеличивая дистанцию и восстанавливая рамки приличия, которые, по всей видимости, были забыты.              — А теперь подумай о том, какое воспоминание ты хочешь использовать. По моему опыту... — он помедлил, опустив голову в застенчивом жесте, который больше не подходил его внушительному телосложению — пережиток прошлого, более мягкого тела. — Иногда ты не можешь использовать реальное воспоминание. Иногда проще подумать о чувстве, которое ты когда-то испытывала, или даже о том, которое надеешься однажды испытать, — он продемонстрировал заклинание. — Экспекто Патронум!              Его лебедь материализовался вновь; выгнув красивую шею, он уставился на Пэнси со скрытым осуждением, а затем оскорблённо нахохлился.              — Я ему не очень-то нравлюсь, — она склонила голову набок. — Полагаю, в этом есть смысл. Я и тебе не очень-то нравлюсь, верно?              — Патронус уникален для магического ядра того, кто его вызывает, — ответил он, оставив её вопрос висеть в воздухе между ними, где тот становился всё более и более хрупким. — Это нечто большее, чем просто отражение чьих-то симпатий и антипатий. Это воплощение самых сокровенных желаний, качеств, которые человек притягивает или олицетворяет.              — И ты притягиваешь злобных на вид птиц.              Он одарил её долгим взглядом, который у кого угодно другого сочли бы граничащим с язвительностью.              — В последнее время — да.              — Очень смешно, — она собралась с духом и сделала глубокий вдох, выправляя стойку.              Вызвать счастливое воспоминание давалось ей нелегко, и этот факт смущал её больше всего на свете. Она ведь должна была быть счастливой, разве нет? Она была богатой, хорошенькой и находилась на самой вершине пресловутой социальной иерархии. Она должна была просто купаться в счастье.              Изо всех сил сосредоточившись, она представила себе один живописный день: Драко и Тео летают на мётлах, а она решает задачки по нумерологии, растянувшись на траве у поместья Малфоев. Мелодичный голос Нарциссы, зовущий их пить чай, её ухоженная рука с безупречным маникюром, ласково ерошащая волосы Пэнси.              — Экспекто Патронум!              Она посмотрела сквозь ресницы. Ничего. Периферийным зрением она видела, что он наблюдает за ней, ожидая без всякой спешки. Какая-то унизительная, невыразимая часть её существа хотела произвести на него впечатление. Больше всего на свете хотела, чтобы он снова её похвалил. Она мысленно вогнала кол в её дурацкое сердце.              — Забудь, — она напряжённо скрестила руки на груди. — Я в этом безнадёжна.              — О чём ты думала?              — Это личное, — сухо ответила она, но затем вздохнула, сдаваясь под напором вопроса. — О друзьях. О детстве. О хороших воспоминаниях и о том, и о другом.              — Попробуй ещё раз, — голос Лонгботтома был глубоким и ровным, как шум дождя по оконным стёклам. — Может, не используй воспоминание. Как насчёт чувства?              Она закрыла глаза и подумала о своих паламинах, тихо ржущих в конюшнях, пока она расчёсывала им гривы. Вспомнила сладкое чувство абсолютной свободы, которое сопровождало её, когда она неслась галопом по полям, уверенная, что её не сбросят, потому что лошадям была свойственна такая честность. Она любила их, а они, в свою очередь, любили её, без всяких условий и оговорок. Простой и понятный обмен. Она почувствовала ветер в волосах, кожу седла между бёдрами, подгоняя лошадь всё быстрее и быстрее, пока они не отрывались от земли, расправляя огромные крылья и устремляясь в небо. В то место, где она могла быть Пэнси, просто Пэнси...              — Экспекто Патронум, — прошептала она, крепко зажмурившись. Она слишком боялась открыть глаза, не в силах столкнуться с неудачей, когда её сердце было таким обнажённым и истерзанным...              — Давай же. Посмотри.              Она посмотрела.              Сначала её Патронус стоял неуверенно, пытаясь распрямить под собой ноги. Но как только он сделал свои первые, робкие шаги, то сорвался в галоп, барабаня копытами по воображаемой земле. Жеребенок: молодой, нетвёрдо стоящий на ногах, с длинными, нескладными ногами, до которых ему ещё предстояло дорасти, и костлявым, почти скелетообразным телом.              — Это лошадь, — сказала она.              — Нет, — поправил Лонгботтом так тихо, что она едва расслышала. — Это не лошадь. Это фестрал. Судя по виду, ещё совсем детеныш.              Пэнси резко обернулась, в шоке встретившись с ним взглядом; его лицо было бесстрастным и немного мрачным, более серьёзным, чем она когда-либо видела вблизи. Её Патронус рысцой подошёл ближе к ним, и она наблюдала, как он с любопытством бьёт копытом землю.              — Я никогда их не видела, — прошептала она, протягивая руку к серебристому силуэту. — Я кормила их овсом, но никогда не видела.              Её Патронус неспешно подошёл к ней, ткнулся головой под её вытянутую ладонь, словно выискивая кусочки сахара, и Пэнси...              Пэнси часто заморгала и отвернулась, украдкой вытирая щёки.              — Ты знаешь, как они выглядят, — глупо произнесла она. — Ты видел тех, что тянут кареты?              — Да.              — Ох.              Что ей было сказать мужчине, стоящему рядом с ней в этой комнате, — мужчине, который стал свидетелем того, как её самая сокровенная суть обрела зримую форму? Который видел достаточно смертей, чтобы замечать её предвестников?              Она взяла себя в руки, когда её Патронус растворился лёгкой дымкой, и сосредоточилась на том, чтобы вернуть остатки самообладания. Война превратила её в нечто иное — в ходячую рану в человеческом обличье, и будь она проклята, если позволит этой войне отнять ещё и её выдержку.              — Что ж, Лонгботтом, полагаю, я ценю твою помощь, — выдавила она сквозь стиснутые зубы, уверяя себя, что это первый и последний раз, когда она опустится до бездонной милости благодарности.              Но его уже не было; лишь дверь класса тихо покачивалась ему вслед.       

*

             Точка невозврата была пройдена после того, как она получила сову от Тео. В письме говорилось, что Нарцисса мертва. Как и Драко — от своей собственной руки, хотя подтвердить это было невозможно. Ему было очень, очень жаль.              Пэнси позволила онемевшим ногам нести её онемевшее сердце всё выше и выше. По иронии судьбы, именно Лонгботтом нашёл её в два часа ночи, когда она хлестала огневиски на парапете Астрономической башни, опасно свесив ноги в чулках с карниза.              Выглядела она ужасно. Её темные глаза были стеклянными и покрасневшими, а большая часть макияжа смылась слезами. Она опухла от плача и посинела от холода, на её измятой оксфордской рубашке виднелось расплывшееся пятно виски. По какой-то глупости она была без теплой, подбитой мехом зимней мантии, брошенной на полу спальни вместе со скомканным письмом Тео. И всё же она не могла заставить себя наложить согревающее заклинание. Только не тогда, когда в ней самой осталось так мало тепла.              — Эм... Паркинсон?              Она даже не обернулась, лишь сделала ещё один глоток огневиски и свирепо уставилась на дерзость звёзд, насмешливо подмигивающих им сверху.              — Значит, снова Паркинсон? — заплетающимся языком произнесла она, отстранённо отмечая, что её голос звучит до ужаса уязвлённо. Как неловко. — Что ты здесь забыл? Разве ты не должен сейчас тискать какую-нибудь пуффендуйку в тёмной нише?              В ответ на её грубость он издал какой-то встревоженный горловой звук. Победа, — подумала она, мысленно ставя галочку в свою пользу.              — Я отправлял почту с кое-какой, эм, деликатной информацией. Переписка с... ну, тебе лучше не знать. Пришлось ждать до глубокой ночи, чтобы сову не заметили.              Ах, так он связывался с сопротивлением. Чёрт, если подумать, он, вероятно, и был сопротивлением, что, честно говоря, не вселяло в неё особых надежд на их успех в борьбе с Тёмным Лордом.              Лонгботтом медленно приблизился, словно стараясь не спугнуть гиппогрифа. Когда она взглянула в его сторону, то обнаружила, что его лицо пересекает новый шрам, натянутый и серебристый в лунном свете; на челюсти виднелась тень щетины, он выглядел более заросшим, чем она когда-либо его видела.              — Поздновато для стаканчика на ночь, — сказал он с ноткой осторожности в голосе. Он окинул её оценивающим взглядом, и она наблюдала, как он осматривает её растрёпанный, испорченный вид. Должно быть, она выглядела как сущее пугало. — Что случилось?              Обязательно было спрашивать так мягко? Её нижняя губа задрожала, а внешний фасад начал осыпаться, как мел.              — Получила письмо, — её голос звучал так, будто она не пользовалась им несколько лет. — Драко мёртв.              — Драко... Малфой?              — Какого ещё, блять, Драко ты знаешь?              — Дерьмо, — сквозь пьяную пелену ей показалось, что она увидела в его глазах искреннее сожаление. — Мне очень жаль.              Пэнси фыркнула, издав смешок, горький, как апельсиновая корка. Она позволила холодному ветру трепать её волосы, даже не пытаясь привести их в порядок. Прежде чем она успела хоть как-то возразить, она почувствовала, как на её плечи опустилась тёплая тяжесть грубой ткани, пахнущей чем-то древесным и травяным с примесью хозяйственного мыла.              — Мне не нужна твоя мантия. Или твоя жалость.              Защищённый лишь своим джемпером, он перекинул ноги через парапет и сел рядом с ней — нежеланная, очень массивная фигура, заслонившая её от ветра. Она сказала себе, что, вероятно, его совесть просто не позволила ему уйти, опасаясь, как бы она не бросилась вниз. Он с шумом выдохнул облачко пара и наложил согревающее заклинание, окутавшее их обоих. Благодаря теплу мантии и магии её кожа начала болезненно оживать, и замёрзшие конечности пронзило покалывание.              — Это не жалость, — поправил он. — Мне не жаль тебя. Мне просто жаль. Несмотря на моё личное отношение к Драко Малфою, я знаю, что вы с ним всегда были... близки.              Ветер слегка усилился, лаская крепостные валы замка, словно прикосновение любовника. У неё жгло глаза — наверное, от ледяного воздуха. Она всё время забывала моргать.              Близки. Какое странное слово, чтобы вместить в себя всё, чем они были.              Пэнси знала Драко практически с тех пор, как начала осознавать себя. В попытке заложить фундамент для возможного брачного контракта, её отправили на обучение вместе с ним и ещё несколькими детьми из уважаемых семей, и таким образом она с самого начала была обречена таскаться за ним и его чистокровными дружками, словно домовый эльф. Всегда так отчаянно желая заслужить их расположение, она была полностью поглощена открытием: иногда, если она была очень остроумной или особенно жестокой, Драко обращал на неё внимание. Иногда ей даже удавалось его рассмешить, и на одно восхитительное мгновение её воспринимали как нечто большее, чем просто суетливую маленькую прилипалу. Как кого-то, кого стоит уважать или даже бояться. И поэтому она оттачивала свой язык и копила оскорбления, словно стрелы с серебряными наконечниками, готовая в любой момент выпустить их в ничего не подозревающую жертву.              — Всё было не так, как все думали, — сказала она, не понимая, почему вдруг почувствовала потребность объясниться. — Я не была в него влюблена, просто думала, что должна быть. Наши родители вели переговоры о помолвке, пока Люциуса не отправили в Азкабан и все их планы не рухнули. Наверное, оно и к лучшему... мы бы возненавидели этот брак, не протянули бы и дня без скандала.              Она отстраненно подумала, знает ли Лонгботтом о чистокровных брачных контрактах и свадебных ритуалах, воспитывался ли он в этой культуре или в более прогрессивных традициях.              — Я, конечно, совершенно не помогала умерить его эго. Боги, я сидела на трибунах, даже под дождём, чтобы смотреть все его тренировки ловца, а я терпеть не могу квиддич. Абсолютно его ненавижу, считаю пустой тратой времени и драгоценных ресурсов — ты хоть представляешь, создание какого количества культурных ценностей мы могли бы профинансировать, если бы не швыряли горы золота в эту чертову Национальную сборную Англии? — она глубоко вздохнула, возвращаясь мыслями к их болезненному источнику. — Но хотя он доводил меня до белого каления и мы постоянно ругались, он был моим первым другом. Моим первым во всём, вообще-то.              Рядом с ней Лонгботтом приподнял бровь, явно удивленный тем, куда свернул этот разговор. Она понимала, что виски развязал ей язык, но не могла заставить себя замолчать.              — Звучит ужасно странно, когда произносишь это вслух, да? Но именно об этом я постоянно думаю: мальчик, с которым я лишилась девственности, мёртв, — она сделала глоток из почти пустой бутылки и содрогнулась от обжигающего послевкусия.              Она не заплачет. Если бы Драко был жив, он бы замучил её издевками по этому поводу. Соберись, Паркс, хватит распускать нюни по моему члену. Мерлин, всё было не так уж плохо, а?              Всё было ещё хуже, — подумала она. Но она ни за что не променяла бы это ни на что другое.              — У тебя когда-нибудь был секс, Лонгботтом?              — Ох, я слишком трезв для этого разговора.              — Восприму это как «нет», — она поболтала остатками виски у него перед носом. — Хочешь немного, пока я его не прикончила?              К её полнейшему шоку, он забрал у неё бутылку и с гримасой осушил её до дна.              — Тебе не страшно, что ты умрёшь девственником, учитывая войну и всё такое?              Его скулы едва заметно порозовели — то ли от холода, то ли от алкоголя.              — Я не говорил, что я девственник.              — Да неужели? — она тихо и впечатлённо присвистнула. — Посмотрите-ка на него. Лонгботтом совсем взрослый. Было хорошо? У парней обычно так и бывает, — она вздохнула от несправедливости этого утверждения, щурясь на звезды и жалея, что у неё нет ещё виски.              Лично Пэнси не боялась умереть — или выйти замуж, разница была невелика — так и не испытав того неземного секса, о котором пишут в любовных романах, но ей было страшно прожить целую жизнь, так ни разу и не влюбившись.              — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы покончить с собой? — спросила она в лоб, не утруждая себя подбором слов.              — Господи Иисусе, — он ущипнул себя за переносицу, выглядя совершенно растерянным.              — Именно это и сделал Драко. Он знал, что дезертирство от Тёмного Лорда убьёт его, и всё равно пошёл на это. Если бы я умерла, моих родителей бы точно хватил удар, что уже является плюсом. Тогда им некому было бы передать свою драгоценную родословную Паркинсонов. Да и вообще, смерть может оказаться предпочтительнее того отвратительного мужа, которого они мне навяжут. Отец говорит, что если к Рождеству у меня не будет брачного контракта, я достанусь тому, кто предложит самую высокую цену.              Она горько рассмеялась. Беспокойство Лонгботтома стало более явным, когда он оценил высоту, на которой они находились, и последствия падения с неё. Это было прекрасно — чувствовать, что его тревога направлена на неё. Это согревало даже лучше, чем его мантия.              — Если ты... думаешь о том, чтобы сделать это... эм... мне позвать кого-нибудь? Забини или, э-э, Гринграсс?              — О, прекрати, я не собираюсь прыгать. Если бы я решила покончить с собой, я бы использовала яд, это же очевидно. Я бы предпочла быть красивым трупом.              — На дворе девяностые. Альтернатива принудительному браку по расчёту не ограничивается самоубийством              — Ну, разумеется, я бы предпочла жить, — объяснила она тоном, словно это было само собой разумеющимся. — Но как вообще можно продолжать так жить, даже если оставить в стороне нежеланные помолвки? Знаешь, они говорили, что при Тёмном Лорде мы построим блистательную цивилизацию, где ничто не будет угрожать нашему драгоценному образу жизни, но знаешь, что я думаю?              Он приподнял выразительную бровь, бросая ей безмолвный вызов продолжать. Наполненная странной, вызванной виски уверенностью, она призналась во всем, что раньше никак не могла сказать вслух.              — Я думаю, что они лгали. Я думаю, что всё это — собачье дерьмо. Мне больше нет дела до того, кто твои родители или откуда ты родом, лишь бы мои друзья не умирали и их не рвали на куски. Меня тошнит от одной мысли, что я когда-то была достаточно глупа, чтобы купиться на это. Ты ведь тоже чистокровный, Лонгботтом. Разве ты не злишься?               — Я предатель крови, — просто сказал он. Пэнси поразилась тому факту, что уничижительный термин, который она когда-то считала величайшим оскорблением, казалось, не оказывал на него вообще никакого воздействия. — Никто никогда не обещал мне превосходства; а если бы и обещал, мне бы оно всё равно было не нужно. И да, я чертовски зол. Как думаешь, почему мы сопротивляемся? — он усмехнулся, словно она снова упускала что-то очевидное. — Знаешь, Пэнси, иногда ты — просто нечто. Ты так близко подходишь к сути, а потом... — он сделал жест рукой, иллюстрируя отклонение от курса. — Самоубийство и самопожертвование — две совершенно разные вещи, но я полагаю, что во время войны грань между ними может стать довольно тонкой.              — Почему ты так решил?              — Ты спрашивала меня, почему я отказался применить Круциатус? Терпеть не могу сравнивать себя с Малфоем, но, возможно, у него был похожий ответ. Возможно, он отказался, потому что то, о чём его просили, было неправильным, и он был готов заплатить за это цену, — его челюсть сжалась с такой силой, что о неё можно было бы колоть лёд. — Если я умру, то ради чего-то, как мои мама и папа.              Пэнси вдруг не смогла дышать. Она не думала об этом в таком ключе — ей это даже в голову не приходило. Было ли дезертирство Драко заявлением? Умер ли он, пойдя против Тёмного Лорда? Пожертвовал ли он собой вместо того, чтобы смириться с судьбой, которую не желал нести?              — Да, — выдавила она. — Тебе легко так говорить. Ты храбрый.              Его губы слегка приоткрылись, и на лице мелькнуло что-то, очень похожее на...              — К чёрту эти факультеты, — он с силой потёр глаза рукой. — Какая, к чертовой матери, тупая система: указывать одиннадцатилетним детям, кем они являются, а кем нет, ещё до того, как их мозги закончат формироваться. Знаешь, я раньше боялся всё грёбаное время. Боялся Снейпа, Драко... даже тебя.              Пэнси слегка съёжилась, втянув голову в его мантию, словно черепаха, отказываясь смотреть в глаза мужчине рядом с ней. Она всегда была с ним ужасна, что вызывало закономерный вопрос: когда именно она перестала? Во время тренировок Патронуса? Когда латала его раны в подземельях? Мерлин, или это случилось ещё раньше, возле теплиц?              — Тогда, — продолжил он, не подозревая о её пьяном ходе мыслей, — я не мог выдавить из себя ни чертова слова без чувства, что вот-вот задохнусь. Но знаешь, что случилось? В один прекрасный день я просто устал постоянно бояться и сделал с этим хоть что-то. А если я смог это сделать, значит, сможет любой. Именно это я и пытался тебе сказать. Храбрость... это просто то, что ты выбираешь сам.              К её полнейшему и абсолютному удивлению, он протянул руку и коснулся её лица. Она перестала дышать, когда его грубые пальцы осторожно повернули её голову, а затем легли под подбородок, заставляя встретиться с его серьезным взглядом.              — Разве ты не устала от того, что тебе диктуют, во что верить? Разве тебя не тошнит от собственной ненависти? От постоянного страха?              Медленно она кивнула; её голова качнулась вверх-вниз в его ладони.              — Тогда разве ты не хочешь бороться за что-то лучшее?              Она подумала о Драко, который, должно быть, был так одинок и напуган, и который предпочёл умереть, а не жить пешкой Тёмного Лорда. О Тео, выбравшем пробивать себе путь с боем, убивать и калечить ради шанса остаться в живых. То, что делала она сама, жизнью не было. Это едва ли можно было назвать даже выживанием.              — Я хочу... — она знала, чего не хочет. С этим всё было просто. Она не хотела выходить замуж за незнакомца. Она не хотела — да помогут ей боги — стать своей матерью. Она не хотела всё время чертовски уставать. Она не хотела считаться менее ценной только из-за того, что родилась ведьмой, а не волшебником. Она не хотела жить в мире, где превосходство означает жестокость, означает порабощение.              Она не хотела, чтобы Драко погиб напрасно.              — Я хочу заставить их заплатить.              Пылающее выражение охватило его лицо, обжигая её своей силой. Он убрал руку — и если бы кто-нибудь сказал, что она потянулась вслед за ней, выгнув шею, то нет, ничего подобного, — и довольно резко встал. Без колебаний он помог ей сойти с парапета на твёрдый пол башни так, словно она была мешком картошки; но даже сквозь мантию его руки на её талии казались раскалёнными.              — Давай, — хрипло бросил он. — Пойдём.              — Куда? — выдохнула она.              — Подальше от этого чертова холода, — он задержался на верхней площадке лестницы. — Идёшь?              Всё ещё чувствуя головокружение от виски, Пэнси, пошатываясь, подошла туда, где он стоял в дверном проёме. Но вместо того, чтобы послушно начать спуск по лестнице, она встала на цыпочки и прижалась губами к его щеке. Она была слишком низкого роста — технически она доставала ему только до челюсти, — но в ту же секунду, как они соприкоснулись, её мягкие розовые губы и его колючая щетина, он замер, словно его внезапно и целиком заковали в мрамор.              — Спасибо, — произнесла она прямо ему в кожу. — И... мне жаль.              — Не... — он откашлялся, глядя куда-то поверх её головы. — Не стоит благодарности.              После неё остался лёгкий цветной след — остатки её, без сомнения, размазавшейся помады.              В ее голове промелькнула дикая мысль: если бы Драко оказался рядом и увидел её, пьяную, на парапете, целующую сжатую челюсть Невилла Лонгботтома? Что ж. Он бы просто умер.              Пэнси почти улыбнулась; волна горя на мгновение отступила, освобождая место для странной, непоколебимой силы. Стойкости, на которую она раньше и не думала, что способна.

*

             К тому времени, когда она почти закончила свой рассказ, в подземелье Паркинсонов снова наступила ночь, а челюсть Драко чуть ли не отделилась от черепа.              — Ты хочешь сказать, что тебя радикализировал гребаный Невилл Лонгботтом?              — Ой, кто бы говорил. Разрешите представить: котелок, познакомься с горшком.              — Лонгботтом, — продолжил он, не смущённый её сарказмом. — Тот самый мальчишка, который добрую половину школьных лет гонялся за жабой?              Пэнси неодобрительно цокнула языком.              — Что ж, вряд ли я могу винить его за то, что он предпочёл земноводное остальному факультету Гриффиндор, не так ли?              — Ты переметнулась из-за Лонгботтома?              — Я бы сказала, что твоя предполагаемая смерть тоже сыграла в этом немалую роль, — сухо заметила она. — У меня вообще-то был целый план, как за тебя отомстить.              — Да. Чёрт, прости меня. Мне так жаль. Я должен был... — он оборвал сам себя, горько покачав головой. — Прости, Пэнси.              Каким же глупцом он был, полагая, что его исчезновение не вызовет вопросов, что он может просто припеваючи удалиться в закат вместе с Грейнджер...              Непредвиденная вспышка боли затопила его голову, обжигая всё ещё чувствительные нервные окончания. Думать о ней было мучительно — психосоматический отклик на проклятие, передававшийся через их связь. Он едва мог потянуться к ней разумом: каждая такая попытка натыкалась на раскалённое лезвие. Неужели именно это она чувствовала сейчас? Или связь между ними была непоправимо разрушена Круциатусом? Или, что ещё хуже, была ли она...              Драко со стоном потёр виски, и Пэнси, должно быть, сжалилась над ним, потому что шмыгнула носом и довольно великодушно похлопала его по предплечью.              — Я была изрядно убита горем из-за этого, но теперь, когда я знаю, что твоя великая кончина оказалась полной чушью, я твёрдо намерена не умереть в этом подземелье, затаив обиду на своего самого старого и самого невыносимого друга. В любом случае, ты куда лучшая компания, чем был Олливандер с его бесконечной болтовней о материалах для волшебных палочек и тому подобном. Он наскучил мне до абсолютных слёз.              Вопиюще очевидный вопрос поднял голову, пока мозг Драко, всё ещё приходящий в себя, с трудом пытался поспеть за цепью событий.              — Погоди. Как... Как они узнали об этом? Твои родители?              Пэнси горько вздохнула, заправив волосы за уши. В тусклом свете подземелья это сделало её на вид совсем юной, почти превратив в ту самую девочку, которая когда-то лепила свою пережеванную жвачку «Друбблс» на подошву его ботинок из драконьей кожи.              — Ну, всё ведь покатилось к чертям, правда?              

*

             Выручай-комната никогда не расцветала для Пэнси так, как для Невилла Лонгботтома; на самом деле, она даже не подозревала о её полном потенциале, раньше считая комнату лишь весьма капризной нишей для быстрого перепихона — дверью, которая появлялась время от времени, когда ей требовалось немного уединения и крепкая, несущая стена.              Но перед ним комната буквально расстилала красную ковровую дорожку; она разрасталась до таких размеров, чтобы вместить небольшую армию — которой, как полагала Пэнси, они, по сути, и являлись.              Поскольку комната превратилась в некое подобие импровизированной казармы, им были предоставлены гамаки и двухъярусные койки, большие классные доски на колёсиках для составления планов и списков припасов, а также множество манекенов для дуэльных тренировок, которые часто спонтанно начинались по вечерам. На стенах висели знамёна всех факультетов Хогвартса — после её прибытия появился даже Слизерин; разномастные, но удобные диваны, кресла и кресла-мешки были разбросаны повсюду, создавая уютные уголки, где небольшие группы могли собираться и строить планы. Книги заклинаний, карты замка и пергаменты с наспех нацарапанными заметками лежали открытыми на столах, а тонкие чары, наложенные на всё помещение, казалось, приглушали звуки снаружи, создавая странно умиротворяющее чувство полной отгороженности от мира.              Под влиянием Невилла Выручай-комната стала не просто укрытием — она превратилась в убежище, дарующее тепло, безопасность и причудливое чувство общности всем, кто искал в ней спасения, даже самой падшей принцессе Слизерина.              Её обитатели, по вполне понятным причинам, относились к присутствию Пэнси с куда большим сомнением, даже несмотря на поручительство Невилла. Она стала свидетельницей нескольких ехидных намёков на то, на что именно она пошла, чтобы заслужить доверие Лонгботтома, полдюжины перепалок на повышенных тонах по поводу её пребывания здесь и одного грандиозного массового спора в истинно гриффиндорском стиле, который едва не дошёл до драки и в конечном итоге завершился показным использованием демократического процесса, когда вопрос — то есть сама Пэнси — был вынесен на голосование.              — Вы же знаете, что Алекто на неё взъелась, — убеждал Невилл собравшуюся толпу, когда голоса разделились поровну. — Да бросьте, половина из вас видела, что она заставила её сделать с тем грёбаным кроликом. Никто не должен проходить через такое, даже Пэнси, — он бросил в её сторону смущенный взгляд. — Без обид.              — Какие обиды, — фыркнула она и продолжила красить ногти одолженным лаком (маггловским изобретением, если верить Сьюзен Боунс). Пэнси во многом изменилась, но, безусловно, не настолько, чтобы опуститься до мольбы о приюте. Если они не хотят её здесь видеть, она просто свалит в лес и отдастся на милость кентавров. Втайне она думала, что если бы те и прониклись симпатией к какому-нибудь человеку, то это была бы она; в конце концов, они были наполовину лошадьми, а ей всегда больше везло с четвероногим контингентом.              После нескольких пересчётов вопрос о присутствии Пэнси наконец-то был решен благодаря одной-единственной поднятой руке: Эрни Макмиллана, кого же ещё.              — Ты вообще с катушек слетел? — завопил Симус Финниган, который каждый раз твердо голосовал против неё. — Это же Паркинсон, приятель. Кто поручится, что она нас не кинет, или что её не подослали выжидать своего часа, пока она не укажет им прямо на Поттера?              — Дело в принципе, разве нет? — Эрни напыщенно вздернул подбородок, одарив её великодушным кивком. — Своих в беде не бросаем? Теория общественного договора? Кто-нибудь? — на него уставилось море пустых взглядов, и он недоверчиво покачал головой. — Что ж... если Руссо утверждает, что человеческое общество функционирует на основе негласного общественного договора, по которому люди соглашаются поддерживать общие ценности ради взаимной выгоды, то кто я такой, чтобы с ним спорить?              В ответ на его непрошеные нравоучения раздался коллективный стон, но дело было сделано. Пэнси стала постоянным резидентом Выручай-комнаты.              Эта группа представляла собой маленькое общество, поняла она, и притом такое, с которым она не была знакома даже поверхностно. Обязанности делились на всех — к своему огорчению, она научилась мыть посуду у Ханны Эббот и готовить сносный болоньезе у Терри Бута, — как и ресурсы, которые распределялись справедливо по возрасту и потребностям, причём младшим ученикам отдавалось предпочтение в питании и обучении.              Хотя строгой иерархии не было, в отсутствие Поттера и Грейнджер и без единого Уизли на горизонте было ясно, что власть перешла к совету семикурсников, лидером которого стал Лонгботтом. Насколько могла судить Пэнси, он был справедлив, великодушен и порой чуть слишком непреклонен. Для неё это не было привлекательным. Ни капельки. Это было бы безумием, и хотя она почти слетела с катушек после новостей о смерти Драко, она ещё не достигла той степени психической нестабильности, чтобы вожделеть крепких гриффиндорцев с лидерскими качествами.              Спустя несколько недель её приняли, но ещё не доверяли настолько, чтобы посвящать в планы по саботажу Кэрроу, что её нисколько не тяготило; она была рада коротать время, листая старые журналы и обучая младших девочек чарам для блеска волос. (А ещё она помогала когтевранцам организовать нечто вроде контрабандной сети, но это так, к слову).              Но, к её досаде, Невилл настаивал, что она всё еще необходима для военных действий; вместо участия в их оборонительных планерках Пэнси получила альтернативное задание. Прямо как в ту ночь на Астрономической башне, он утверждал, что война ведётся как на поле боя, так и в умах людей: часть борьбы заключалась в том, чтобы вселять надежду на построение лучшего мира после.              И поэтому Пэнси поручили работать с её защитником, напыщенным Эрни Макмилланом, над странной задачей по демонтажу систем предрассудков, которые способствовали приходу Тёмного Лорда к власти. Своим сухим академическим тоном Макмиллан заявил, что Пэнси будет особенно полезна при анализе слабостей идеологии чистокровных и возможностей спровоцировать дезертирство или отречение тех, кто, как и она, вырос в подобной среде и никогда не знал ничего другого.              Противный голос в её голове предупреждал, что, скорее всего, это просто тонко завуалированная попытка её перевоспитать. Но поскольку она была не в том положении, чтобы отказываться, она стиснула зубы и засела за книги; Макмиллан притащил с собой в убежище половину библиотеки, чтобы поддержать свои конкурентные позиции в будущих академических рейтингах, хотя с кем именно он конкурировал — оставалось только гадать.              — Возможно, идёт война, но ЖАБА не ждут никого, — часто разглагольствовал он, пока Пэнси показывала ему за спиной неприличные жесты. — А всем известно, что основа любого крупного политического сопротивления — это научные исследования!              Под его чутким руководством она продиралась сквозь череду разнообразных фундаментальных теоретических текстов, как маггловских, так и магических — трактатов о морали, гуманности и множестве других «-остей», от которых у неё дико раскалывалась голова. Беспрестанно и горько жалуясь, она делала заметки по поводу разглагольствований каких-то давно умерших мужиков: Локка, Гоббса и какого-то датского придурка Кьеркегора. Некоторые вещи, как знала Пэнси, не меняются: пока ей задают эти проклятые домашние задания, она совершенно точно будет по этому поводу ныть.              — Знаешь, — заговорщически произнёс Эрни, роняя ей на колени очередной здоровенный фолиант. — Я понимаю, что дела плохи, но я прямо-таки наслаждаюсь академической свободой. Полагаю, именно поэтому Шляпа едва не отправила меня в Когтевран. Я всегда задавался вопросом, почему она в итоге остановилась на Пуффендуе...              — Возможно, она поняла то же, что и я, Макмиллан: что ты на самом деле идиот.              — О, Пэнси! — он от души рассмеялся, похлопав её по спине, совершенно пропустив мимо ушей столь очевидное оскорбление. — Какое колкое остроумие! Ты всегда держишь меня в тонусе!              Это был просто какой-то кошмар наяву: неважно, насколько гадкой или оскорбительной она была, Макмиллан всегда считал, что она шутит.              С Невиллом она виделась редко. После той ночи на крепостном парапете у них не было ни возможности, ни уединения для частых разговоров, но иногда он садился рядом с ней с двумя мисками того, что было на ужин, и они ели в дружеском молчании. Эти моменты казались драгоценными, но в то же время напоминали попытки удержаться на воде: казалось, если она не будет изо всех сил стараться оставаться на плаву, то непременно утонет в глубинах его присутствия.              Её шокировало то, как мало она скучала по жизни, которую так тщательно оберегала все эти годы. Чем дольше она оставалась здесь, тем больше слышала о том, как жила «другая половина»: её сверстники отчаянно тосковали по своим семьям и беспокоились за них — странное осознание, которое Пэнси никогда не примеряла на себя. Если она и вспоминала о своих родителях, то почти без эмоций и с изрядной долей неприязни; Паркинсоны точно могли бы дать фору Гоббсу во всем, что касалось иллюстрации эгоистичной, жестокой человеческой природы.              Был один человек, которого она оставила позади: Тео. Судя по его письму с новостью о смерти Драко, его заставили занять прежнее место Сивого в качестве эмиссара Тёмного Лорда у оборотней — положение, которое, как знала Пэнси, было в лучшем случае безнадёжным, а в худшем — смертельно опасным. Она понимала, что для него не будет прощения, даже от самых великодушных из их числа. Одно дело — быть школьным задирой, повторять полные ненависти лозунги и совершать другие сравнительно мелкие жестокости. И совершенно другое — без колебаний убить всеобщего любимца Альбуса Дамблдора, одного из самых почитаемых волшебников в истории.              Но это не значило, что Пэнси не могла поискать... альтернативы. То, что он не мог вернуться, ещё не означало, что он должен умереть или оставаться на привязи как любимая гончая Тёмного Лорда. К её удивлению, Комната пошла навстречу, и внезапно на книжном стеллаже появилась полка с такими названиями, как: «Неофициальная история ликантропии», «Руническая магия и Луна», «Человек или Зверь: основы теории ликантропической трансфигурации».              Она нашла то, что искала, совершенно случайно, пока делала перерыв в чтении тоскливых размышлений какого-то древнего немецкого мудака. Страница в книге «Полусущества и искусство колдомедицины» — словно золотой снитч, упавший прямо ей в ладонь. «В редких случаях, когда трансформационное ликантропическое состояние алхимически стабилизировано — особенно в сочетании с магией крови или преднамеренными обрядами переноса, — получившийся субъект становится устойчивым к ряду магических атак. Эта сопротивляемость включает в себя некоторые смертельные проклятия, одержимость и даже яды. Сердце, однажды перекроенное магией, выкованной луной, не сдаётся так просто: магия оборотней устроена так, чтобы быть гораздо более выносливой, чем магия среднестатистического волшебника или ведьмы...»              Пэнси моргнула и перечитала этот абзац. Это не было прямым путём к свободе, но это уже было хоть что-то, не так ли? Козырная карта, которую Тео мог бы держать в заднем кармане на крайний случай.              Никто не обратил на неё внимания, когда она оглядела комнату — её обитатели были заняты изготовлением самодельных подарков для общего обмена, запланированного на Рождество, — и потому она быстро вырвала страницу из книги. Выскользнув из комнаты под Дезиллюминационным заклинанием — которое никогда не было её коньком, — она пошла на дикий, безрассудный риск (в котором твёрдо винила влияние слишком большого количества гриффиндорцев) и прокралась по безлюдным коридорам в совятню.              Именно там её и поймала Алекто Кэрроу — во всеоружии, поджидающая в засаде и ухмыляющаяся Пэнси так, словно ей только что подвернулся грёбаный рождественский пир.              — Так-так-так, — промурлыкала Алекто, оглушив её и вырвав палочку из её рук. Страница из книги осталась лежать скомканной в кармане её мантии. — Кто это у нас тут... неужто сама маленькая принцесса.              Пэнси знала, что ей конец — всё было проще некуда. Кэрроу по очереди пытали её, и в процессе она выяснила, что, к счастью, не может выдать убежище сопротивления из-за магии Выручай-комнаты, зато вполне может обмочиться и стошнить прямо на свои кроссовки. Свернувшись в позе эмбриона на ковре в кабинете Алекто, она испытала невероятное облегчение, когда они наконец выдохлись. Но стоило отцу шагнуть из камина и одарить её взглядом, полным чистого, неразбавленного презрения, как она поняла: есть вещи пострашнее Круциатуса.              Плен.              Её уволокли домой быстрее, чем она успела бы выговорить «предатель крови», и тут же швырнули в собственные фамильные подземелья, где уже сидел жестоко избитый мастер волшебных палочек. Никакого проблеска надежды не предвиделось. В этой тёмной, сырой камере до неё вдруг дошло: она ведь так никому и не сказала, что уходит. Лонгботтом наверняка решит, что она его предала, и — как ни смешно — именно эта мысль едва не заставила замереть то немногое, что ещё оставалось от её глупого, мягкого сердца.       

*

             — Ну вот, собственно, и всё, — Пэнси пожала плечами. Её голос слегка охрип от долгого рассказа. — Так я здесь и оказалась. Не знаю, почему они до сих пор от меня не избавились. Подозреваю, отец откупился от Алекто, и теперь они скармливают всем байку, будто я укатила во Францию или ещё какую-то чушь до конца войны. А когда всё это закончится, что ж... — она поморщилась, словно её сейчас стошнит от одной только мысли. — На свете полно маленьких Паркинсонов, которых мне предстоит наплодить. Дочь — «предательница крови» всё же лучше, чем угасший род и переход нашего состояния какому-нибудь кузену Розье. Уверена, они отыщут какого-нибудь старого хрыча, которого не смутит моя запятнанная репутация, и он с радостью запрёт меня у себя. Надеюсь, в его подземельях со светом будет получше.              Драко смотрел на Пэнси с искренним изумлением, словно впервые в жизни разглядел, кто она такая на самом деле. Впрочем, скорее всего, так оно и было — он всегда был слишком поглощён собственными катастрофами. Сейчас он почти ни о чём не мог думать без того, чтобы не спровоцировать очередной приступ боли, но одну мысль он уловил чётко: всю их совместную жизнь он катастрофически недооценивал сидевшую перед ним девушку. И, возможно, потребовался кто-то, кто на личном опыте знал, каково это — когда тебя вечно списывают со счетов, чтобы вытащить эту её сторону наружу.              Он уже собирался произнести это вслух, когда вдалеке раздался металлический лязг — звук отодвигаемого засова.              Они в смятении уставились друг на друга. Оба без палочек, оба слишком слабы, чтобы дать отпор. Была высока вероятность того, что лицо Пэнси Паркинсон станет последним, что он увидит в своей жизни. Как ни странно, этот факт приносил ему утешение. Они начали свои жизни, будучи первыми друзьями друг для друга; уйти таким же образом было вполне подходящим, драматичным финалом.              С каждым приближающимся шагом сердце Драко колотилось всё сильнее: его тело отказывалось смотреть смерти в лицо, даже когда разум принимал её как неизбежность. И хотя это ощущалось так, словно он пронзает себя ржавым топором, он закрыл глаза и подумал о матери. Вспомнил теплоту, которую проявили к нему Тед, Андромеда и Тонкс              Наконец, с мучительной болью, он подумал о Гермионе. Кудри, рассыпавшиеся по обнажённому плечу, нос, уткнувшийся в книгу, слишком длинный джемпер, скрывающий слишком короткие шорты. Ощущение её губ на своих, обещания, которые она шептала ему в волосы, когда думала, что он спит. Тот пылающий взгляд, с которым она призналась, что любит его.              Шаги замерли. Рядом с ним Пэнси ахнула и потянулась к его руке. Он сжал её в ответ и приготовился к зеленой вспышке света.              — Я надеялся, что не доживу до того дня, когда увижу этот абсолютный позор моей крови, но увы. Наследник могущественного дома Малфоев заперт, как мелкий преступник. Я могу лишь благодарить богов за то, что твоя мать мертва, иначе ей пришлось бы пережить этот позор, — шелковистый голос, ощущавшийся такой же неотъемлемой частью его самого, как собственные руки или волшебная палочка, эхом отразился от стен подземелья. Этого не могло быть. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, Драко.              Он повиновался, как был приучен с самого дня своего рождения. Перед ним стоял Люциус Малфой, призрак прошлого, разглядывающий Драко с тем разочарованием, которое когда-то выпотрошило бы его заживо. Как будто он был падалью, брошенной гнить на солнце.              — Здравствуй, отец, — Драко вскинул подбородок, непокорный до самого горького конца. — Как мило с твоей стороны заглянуть.