Ведьмак. Кровь на колосьях

Из подлеска Яромир выскочил как раз вовремя, чтобы увидеть окончание жуткого зрелища. На краю ржаного поля, там, где колосилась густая пшеница, стоял сделанный наспех алтарь — несколько камней, сложенных пирамидкой, зажженные свечи, дымящееся кадило. Рядом лежал раскрытый требник, страницы которого трепетали на ветру. А перед алтарем на коленях стоял старик Тадеуш с воздетыми к небу руками. Над ним клубился морок. Это была не тень и не дым, хотя походило одновременно и на то, и на другое. Бесформенная масса, то сгущавшаяся, то расплывавшаяся, напоминала искривленный древесный ствол с корявыми ветвями-руками. Временами в этом мороке проступало нечто похожее на лицо — впалые глазницы, провал рта, острые скулы, обтянутые корой вместо кожи. Полупрозрачное существо било корнями-щупальцами по земле, отчего та чернела и шла трещинами, из которых тянулись бледные, извивающиеся ростки. Тадеуш ещё пытался читать молитву, но голос его дрожал и срывался. Кадило выпало из ослабевших рук, рассыпав угли по траве. Свечи догорали, оплывая воском на камни алтаря. А лихо — ибо это точно было оно — сгущалось вокруг старика, словно пытаясь выпить из него саму жизнь. — Мелитэле... матерь милосердная... — прохрипел Тадеуш, и это были его последние слова. Морок резко сжался, обвил старика клубами тумана, и тот рухнул на землю. Яромир даже не успел как следует рассмотреть существо — лихо тут же развеялось, растворившись в утреннем тумане и унеслось в сторону полей. Только едкий запах тлена остался висеть в воздухе, да рассыпавшиеся угли вокруг ростков напоминали о случившемся. И старик, который лежал ничком, раскинув руки. Яромир подбежал к Тадеушу, опустился на колени, проверил дыхание — впустую. Старик был мертв, и выглядел так же, как остальные жертвы лиха: кожа потемнела и сморщилась, из ушей и ноздрей пробились тонкие корешки, а пальцы опутали белые нити, похожие на грибницу. — Что это было? — раздался за спиной дрожащий голос. Агнешка стояла в нескольких шагах, крепко сжимая котомку. Лицо её было белым как полотно, в глазах застыл неподдельный ужас — она явно никогда не видела ничего подобного и не пыталась скрыть страх. — Не знаю, — честно ответил Яромир, поднимаясь с колен. — Дух какой-то. Злой. Со стороны деревни донеслись крики, кто-то бил в колокол — видно, крик Тадеуша все-таки услышали. Скоро сюда прибегут мужики, а увидев Агнешку рядом с мертвым телом, не станут разбираться, кто виноват. Даже его слово девушку не спасёт — страх делает людей глухими к разуму. — Пошли, — решительно сказал Яромир, хватая девушку за руку. — Быстро. Агнешка попыталась вырваться, но он зашикал на нее: — Тихо! Хочешь, чтобы толпа тебя на части разодрала? Они свернули с тропы и пошли через высокую траву, по едва заметной звериной тропе, которую знал только Яромир. Крики в деревне усиливались, колокол бил всё чаще. Через несколько минут они выбрались к задворкам его дома, где у колодца стояла Катара, тревожно всматриваясь в сторону полей. Увидев мужа, она облегченно вздохнула — решила было, что это его беда настигла. Но, заметив Агнешку, удивилась: — Яромир? Что... — Укрой её в доме, — коротко приказал он, не давая жене договорить. — И никому ни слова. Катара посмотрела на измученное лицо девушки, на котомку в её руках, на решительное выражение лица мужа — и кивнула. Без вопросов взяла Агнешку под руку и повела к избе. — Проходи, дочка. Все будет хорошо. — Уверен, что она тут прошла? — Мирон-сапожник скептически покосился на едва заметную тропку, петлявшую между ольшаником и зарослями крапивы. — Больно узкая дорожка для человека. Яромир присел на корточки, быстро осмотрел землю под ногами. Здесь и впрямь недавно кто-то прошел — судя по следам, лисица шла на водопой. Но мужикам этого знать не обязательно. Он указал на примятую траву у края тропы, где стебли были сломаны недавно и ещё не успели пожелтеть. — Видишь? — провел пальцем по мягкой земле, где угадывался неясный отпечаток. — След небольшой, легкий. А вот тут, — он поднялся, указал на сломанную ветку ольхи, висевшую на уровне человеческого плеча, — зацепилась чем-то. Плечом, скорее всего. На самом деле ветку сломил олень, но охотничий глаз Яромира сразу подсказал, как превратить звериные следы в человеческие. Мужики переглянулись — для них следы были просто примятой травой и сломанными прутиками, но охотник говорил так уверенно, что сомневаться не приходилось. — Идем дальше, — сказал он, поднимаясь. — След ещё свежий. Яромир думал, что сможет отсидеться в стороне от деревенских дел. Поговорить с женой и Агнешкой, придумать, что им делать дальше, особенно когда Богдан, его брат-калека, всё твердил, что девушке не место под их крышей. Но не отреагировать на найденный в полях труп было бы подозрительно. Поэтому, Яромир оставил девушку с родными, строго наказав ей не высовываться, и вышел к людям. Похороны прошли в гнетущей тишине. Летний туман поднимался с болот, стелился по кладбищу белой пеленой, а тонкие ветви берёз шелестели на ветру, будто перешёптывались. Люди стояли вокруг свежей могилы с каменными лицами, и в глазах их застыли слёзы и страх, смешанный с яростью. Даже бабы не плакали — только прикладывали ладони к груди, да шептали молитвы Мелитэле, прося Великую Матерь защитить их от зла. А когда последние комья сырой земли легли на дощатый гроб, когда старый Якуб, сбивчиво, путая слова, прочитал последнюю молитву дрожащим голосом, толпа зашевелилась. Кто-то в задних рядах прошипел: «Ведьма». Кто-то ответил: «Найти ее». И вот уже голоса загудели громче — требовали прочесать леса, найти беглянку и сжечь на костре, принести её в жертву богам, чтобы те отвели беду от деревни. Яромир мельком подумал — рассказать ли людям о том, что видел утром? О мороке, что убил Тадеуша? Но тут же отбросил эту мысль. Даже если поверят, всё равно обвинят Агнешку — скажут, что сама его наслала. А если не поверят, объявят охотника сумасшедшим или что он заодно с ведьмой. Люди в такие моменты не ищут правду. Они ищут виноватого. Страху всё равно, кто прав. Когда народ расходился с кладбища, появился Станислав. Вышел из своего дома важный, при полном параде: кафтан из добротного сукна, кожаные сапоги, тяжелая дубина с железными гвоздями в руках. За ним, как верный пес, увязался сын Мацей с ржавым дедовским мечом на боку. — Люди добрые! — голос старосты разнесся над притихшей толпой. — Довольно нам терпеть! Третий человек лежит в сырой земле, а виновная гуляет на воле! Пора покончить с этим нечестием! — А где её искать-то? — крикнул кто-то. — Сгинула, словно в воду канула! — Так найдем! — Станислав стукнул дубиной о землю. — Есть у нас человек, что тропы знает, следы читать умеет. — Взгляд его остановился на Яромире. — Поможешь, охотник? Ты местные леса лучше всех знаешь. Яромир почувствовал, как десятки глаз уперлись в него. Отказаться — значит попасть под подозрение. Согласиться — значит взять на себя ответственность за то, куда пойдёт разъярённая толпа. А там и до обвинения недалеко, если поиски не увенчаются успехом. Выбора не было. — Помогу, — коротко ответил он. И вот теперь он шел впереди этой самодеятельной дружины, ведя их прочь от собственного дома, и молился всем богам разом, чтобы хватило смекалки запутать следы и увезти их подальше. Вёл он людей по едва заметной тропе, которая петляла между болотными кочками и зарослями ольшаника. Мужики шли молча, поглядывая по сторонам с тем особым напряжением, какое бывает у зверя, учуявшего опасность. Каждый шорох в камышах заставлял их вздрагивать, каждый всплеск в стоячей воде — хвататься за самодельные копья и заточенные серпы. Но постепенно болота редели, кочки становились суше, и вскоре показались межевые столбы, отмечавшие границу между их землями и владениями соседней деревни Залесье. То, что открылось их взорам за межой, заставило мужиков остановиться как вкопанных. Поля Залесья, которые ещё прошлым летом радовали глаз золотистыми колосьями пшеницы и густой зеленью овса, теперь представляли собой жуткое зрелище. Земля была мертвой — не просто неплодородной, а именно мертвой, словно по ней прошлась чума. Почва приобрела странный сероватый оттенок, покрылась белесыми разводами, похожими на плесень или грибницу. Там, где должны были колоситься хлеба, торчали лишь сухие, почерневшие стебли, скрученные в уродливые спирали. Листья на них свернулись и опали, обнажив корявые, словно обожженные стволики. Воздух над полями дрожал от нездорового тепла, хотя день для конца лета выдался прохладным. От земли поднимались едва заметные испарения — не туман, а нечто более густое и маслянистое, отдававшее противным привкусом и сладковатой вонью разложения. Даже сорняки здесь не росли. Репейник и лебеда, которые обычно буйно разрастались на заброшенных участках, лежали увядшими и почерневшими, словно их ошпарили кипятком. Единственными живыми созданиями на этих проклятых полях были мухи — жирные, зеленые, роившиеся над черными лужицами неизвестной жидкости. — Матерь Мелитэле, — прошептал кто-то из мужиков, крестясь дрожащей рукой. — Что это такое? — Слышал я от торговцев, что в Залесье дела плохи, — проговорил кузнец Борис, поправляя молот за поясом. — Но чтоб настолько... Это же не поля, это кладбище какое-то. — Недород, говорили, — добавил сапожник Мирон, зажимая нос рукавом. — Второй год подряд урожай пропадает. Но я думал — засуха, град, неурожайные годы бывают. А тут... — Тут земля отравлена, — мрачно заключил Яромир. В его охотничьем сердце что-то ёкнуло — он видел отравленные источники, куда нечистоты сливали, видел гниющие трупы, которые портили воду в озерах. Но такого масштаба отравы не встречал. Не походило это на божью кару или злость матушки-природы. Мужики стояли и смотрели на мертвые поля с тем ужасом, с каким смотрят на дурное предзнаменование. В воздухе висело ощущение неправильности, нарушенного порядка вещей. Земля должна родить хлеб, а не источать яд. Поля должны кормить людей, а не убивать всё живое. — Думаешь, и здесь дух поработал? — озвучил кузнец Борис всеобщие мысли. Яромир вспомнил тела — Казика, Настасью, старика Тадеуша. Вокруг каждого мёртвого — буйная растительность. Пшеница, растущая прямо изо рта. Корни, оплетающие пальцы. Земля, жадно пьющая жизнь, будто насыщаясь людской смертью. — Нет, — сказал охотник твёрдо. — Дух убивает, но не губит землю. — А это тогда что? — Что-то другое, — мрачно ответил охотник. — Иное зло. Яромир повел дружину вдоль границы, мимо чахлых пней и почерневших кустов орешника, пока не вывел к узкой речушке — той самой, что разделяла земли Речиц и Залесья. Вода в ней стояла мутная, с маслянистыми радужными разводами, словно в неё вылили отработанное масло. По берегам не было ни тростника, ни кувшинок, только голая, выжженная земля, будто река сама отравилась от того, что текла мимо мертвых полей. Яромир опустился на колени, будто бы разглядывая следы, провел пальцем по влажной глине у самой кромки воды. — Вот здесь, — сказал он, указывая на размытый отпечаток, который мог быть чем угодно — лапой бобра или следом человека. — Перешла вброд. Видите? Следы обрываются. Ушла. Дальше — большак. А на твёрдой дороге следов не найдёшь — слишком много народу ходит, каждый день телеги ездят, всё затоптано. Мужики переглянулись, недовольно крякнули. Кто-то, кажется, Мирон, проворчал, что можно и дальше пойти, что девка наверняка, в обход пошла, в леса, к нечисти. Но Яромир только покачал головой, встал, отряхнул ладони о штаны. — Смысла нет, — отрезал Яромир. — Вечереет. Если пойдём дальше, обратно придётся возвращаться ночью через поле, а там морок. Останемся ночевать в лесу — семьи без защиты будут. Лучше вернёмся. Дозор выставим, чтобы никто в поля ночью на выходил. Без самогона в этот раз. И толпа, недовольная, но лишенная выбора, пошла обратно, плетясь по гатям, как стадо овец, потерявших пастуха. Яромир шел последним, оглядываясь на реку, на её отравленную воду, и думал не о ведьме, а о том, как странно пахнет земля в Залесье — не гнилью, не болотом, а чем-то кислым, искусственным, будто не природой созданным. — Оно не само завелось, — ворчливо заметил Мирон-сапожник, шаркая по мокрому мху. — Я вот слыхал: в Вишневке тоже такое было. Говорили, будто духи с болот людей таскать начали. Пока там старую мельницу не разобрали — не унялось. Значит, и у нас что-то держит эту нечисть. Может, проклятое место, а может, грех чей. — Ишь ты, слухач, — фыркнул Борис-кузнец. — Да это не дух никакой, а злая магия. Старый Клим говорил, что такие беды только другой волшбой прогоняют. Может, за чародеем в город людей послать, пусть бы колдовство снял? Толпа на мгновение затихла, взвешивая это предложение. Но тут вступил старый Якуб, бывший обозный, который возил соль и зерно до самой Вызимы: — Да ты с ума сошёл! В город за чародеем идти? Сейчас в Темерии каждый маг под надзором. Только заикнешься о волшебстве — и через день окажешься на костре. А если и найдёшь мага без клейма, то сожгут вас обоих, как сообщников. Лучше уж в поле от морока сгинуть, чем в подвале палача. Яромир слушал их, но в голове его зрело иное. Он вспомнил, как морок появился над Тадеушем — будто вырос из самой земли, из черноты почвы, из тех самых корней, что опутывали мертвых. И вдруг в сердце его шевельнулась мысль: не приходят такие твари просто так, из пустой злости. Если лихо объявилось — значит, что-то его сюда позвало, что-то ему нужно от этой земли и от людей, что на ней живут.