Ведьмак. Кровь на колосьях

Мужики вышли к околице к вечеру, когда сырой, болотный воздух сгустился в тяжелый, душный туман. В воздухе висело что-то нехорошее, предвестие новой беды. Ещё не дойдя до первых изб, Яромир услышал взволнованные и резкие голоса. Деревня гудела, как потревоженный улей. Женские крики перемежались с мужским ором, над всем этим поднимался протяжный вой — то ли плач, то ли причитания. Мужики, которые плелись за охотником, переглянулись и ускорили шаг. Над крышами домов стелился сизый дымок, но не от печей — от факелов, которыми освещали площадь. В центре, у колодца, толпились всё жители Речиц, а посреди этой толпы на наспех сколоченных носилках лежало тело, накрытое холстиной. Но ткань не скрывала главного — характерной позы мертвеца, тех же сморщенных, потемневших рук, что торчали из-под савана, тех же белесых корешков, что прорастали между почерневших пальцев. Рядом с носилками на коленях стояла Гедвига, жена старосты, и выла как зверь, обезумевший от горя. Дородная женщина, которая всегда держалась с достоинством, теперь каталась по земле, рвала на себе волосы, била кулаками в грудь. Лицо её распухло от слез, глаза покраснели, а из горла вырывались нечеловеческие стоны. Она тянулась к телу, но женщины оттаскивали её прочь, шепча слова утешения, которые в такой момент звучали пусто и бессмысленно. — Сыночек мой! — кричала она, задыхаясь от рыданий. — Мацей, мой мальчик! Что же с тобой сделали, дитятко мое! Станислав метался рядом как бешеный. Лицо его было красным от ярости, глаза навыкате, пот струился по шее. Слюна летела изо рта, когда он метался перед толпой, размахивая дубиной с гвоздями. Он тыкал ею в воздух, орал на всех подряд — на баб, что причитали у носилок, на мужиков, что стояли, понурив головы, на детей, что выглядывали из-за материнских юбок. – Вы! – он ткнул пальцем в сторону скопления людей, и те попятились. – Это всё вы виноваты! Дубина свистнула в воздухе, едва не задев чью-то голову. – А ты! – Станислав рванулся к бабе Зофье, сестре покойной Настасьи, – Шельма старая! Видела что?! Говори! Старуха, бледная как смерть, только молилась, бормоча: – Святая мать заступница... Помоги нам пережить тяготы эти... Но староста уже не слушал. Его безумный взгляд скользнул по перепуганным лицам. – Молчите? Все молчите? Кровопийцы! Твари! Моему сыну... Моему наследнику! – Голос его сорвался на вопль, полный такой беспомощной ярости, что даже самые смелые мужики опустили глаза. — Староста, — тихо проговорил кто-то их толпы, — Это не люди виноваты. Это дух. — Молчать! — заорал Станислав. — Никаких духов нет! Это колдовство! Ведьма! Яромир протолкался к носилкам, отодвинул край холстины. То, что он увидел, заставило его невольно поморщиться. Мацей лежал на спине, руки раскинуты в стороны, но тело его было высушено до состояния сухой земли. Казалось, что оно могло рассыпаться от одного прикосновения. Из глазниц и рта торчали толстые стебли, белесые и влажные, а кожа покрылась корой, грубой и потрескавшейся. Пальцы опутали тонкие корни какого-то растения, а ногти проросли зелеными побегами. От мертвеца исходил тот же запах прелых трав и металла, что и от прежних жертв. — Нашли его у себя в хлеву, — всхлипывала какая-то баба. — Лежал в углу, где ведьма раньше жила. — Среди бела дня! — добавил кто-то еще. — Солнце в зените стояло, а лихо всё равно добралось! Именно в этот момент безумный, мечущийся взгляд старосты наткнулся на Яромира. Станислав тяжело задышал, шагнул вперед, отталкивая попадавшихся на пути людей. Ухватил охотника за плечо. Лицо старосты было перекошено от горя и ярости, а глаза горели безумным огнем. — Яромир! — прошипел, едва сдерживая слюну на губах. – Ну?! Где она?! Приволок ведьму? Где отродье?! Говори! Охотник молчал, смотря прямо в налитые кровью глаза старосты. Он видел, как в мозгу Станислава, затуманенном горем и бессильной злобой, медленно складывается картина: мужики вернулись с пустыми руками. Никто не связан, никто не ведет колдунью. Поиски провалились. Агнешка на свободе. Это понимание ударило старосту, как обух. Багровость на лице сменилась мертвенной бледностью, потом снова хлынула краской. Зрачки сузились, и ярость, до этого направленная на других, обрушилась на Яромира с новой силой. — Бесполезный! — прорычал Станислав, сжимая рукоять дубины так, что костяшки побелели. – Ты... НИЧЕГО?! Ни черта не нашел?! Или... В глазах мелькнула дикая, параноидальная догадка. – Или сам помогал ей?! Сука! Твоя баба с ней водилась! Ты... Ярость, накопившаяся от бессилия, от страха, от вида мёртвого сына, вырвалась наружу. Станислав взревел нечленораздельно и, забыв про дубину, рванулся вперед, занося кулак, чтобы со всей силы ударить Яромира в лицо. Охотник качнулся вбок, как гибкий тростник на ветру. Мощный удар, рассчитанный снести мужчину с ног, просвистел в сантиметре от его виска. Станислав, не встретив ожидаемого сопротивления, с перекошенным от злобы лицом, тяжело зашатался вперед, едва удерживая равновесие. — Успокойтесь, господин староста, — произнёс Яромир ровно. — Ваша боль понятна, но гнев не вернёт вам сына. — Успокоиться?! — закричал Станислав, вновь пытаясь нанести удар, но на этот раз мужики, схватили его за руки. — Мой сын умер! А ты! Ты! Ты ничего не сделал! Староста рыдал, его тело сотрясалось от конвульсий, но Яромир, глядя на него, не чувствовал жалости. Он видел перед собой не скорбящего отца, а человека, который наконец-то получил по заслугам. И он прекрасно понимал, что этот безумец будет продолжать сеять хаос, пока вся деревня не утонет в страхе и ненависти. — Успокойтесь, — твердо повторил Яромир, выпрямляясь. В голосе его не было угрозы, только усталость человека, который видел слишком много смертей за последние дни. — Ярость слепая делу не поможет. Мыслите трезво — если хотите найти виновного, то разумом пользуйтесь, а не кулаками махайте. Станислав дернулся в руках мужиков, что держали его, но те крепче сжали хватку. Кузнец Борис, несмотря на всю свою подобострастность перед старостой, понимал — нельзя допустить драки на людях, когда вся деревня и так на грани паники. — Разумом? — прохрипел Станислав, и в голосе его клокотала ярость, смешанная с отчаянием. — Мой сын мертв! А ты смеешь говорить о разуме? — Мы искали девку, староста, — вступился Мирон-сапожник, пытаясь разрядить обстановку. — По всем лесам прошли, следы до самой границы вели. Видели и мертвую землю в Залесье — жуткое зрелище, словно сама земля богам не мила. След ведьмы там оборвался, у речки. — Плевать мне на отравленные земли! — взревел Станислав, вырываясь. — Ведьму найти надо! Я сам ей горло перережу, сам на части разорву! Упоминание мертвой земли что-то шевельнуло в памяти Яромира, какая-то неясная связь между увиденным в Залесье и тем, что творилось в их деревне. Но мысль ускользала, как рыба в мутной воде — вроде и близко, а не ухватишь. — Она всех убила! — продолжал беситься староста, брызгая слюной. — Отца своего первым извела, потом старуху Настасью, что правду о ней говорила! Потом святого Тадеуша, что молитвами от неё защищал! А теперь и мой мальчик... — Девка вряд ли могла это сделать, — спокойно возразил Яромир. Станислав замер, глаза его сузились до щелочек. — Что ты сказал? Защищаешь ведьму? Яромир понимал, что ступает на тонкий лед, но отступать было поздно. Да и совесть не позволяла молчать, когда невиновную обвиняли в чужих грехах. — Я нашел её в подлеске нынче утром, — медленно произнес он, чувствуя, как толпа затихла, впиваясь в него десятками глаз. — Когда Тадеуш умирал, мы оба это видели. Напугана она была не меньше моего. Я видел лихо своими глазами — морок, что из земли поднялся, корнями бил, жизнь высасывал. Девка при виде этой твари чуть сознание не потеряла от страха. Не притворство это было — я отличу страх настоящий от наигранного. В толпе зашептались. Кто-то молился, кто-то качал головой. Станислав же побагровел ещё сильнее, если такое вообще было возможно. — Значит, ты знаешь, где она! — выплюнул он. — Укрывал ведьму! Сговорился с ней! — Не скажу, — отрезал Яромир, и в голосе его прозвучала сталь. — Потому что девка не в смертях виновата, а в том, что от вашего сынка бежала. От его грязных лап сбежала, когда тот силой взять её пытался! Станислав открыл рот, но звука не издал — только хрипел, словно рыба на берегу. Толпа замерла в немом изумлении. И в этой гробовой тишине раздался скрип деревянных колес. Все головы повернулись к источнику звука. По утоптанной земле, отталкиваясь палками, на своей тележке выполз Богдан, младший брат Яромира. Культи его ног были обмотаны тряпьем, лицо перекошено от усилия, но глаза горели решимостью. Он остановился посреди площади, тяжело дыша, и поднял одну из палок, указывая на брата. — Хватит дурака валять, Яромир, — прохрипел калека, и голос его разнесся в тишине как набат. — Нечего ведьму защищать. Она в нашем доме сидит, моя благоверная невестка её прячет. А ты, братец, всю семью под топор палача ведешь своим упрямством! Яромир почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он смотрел на брата — на того самого Богдана, которого кормил всё эти годы, которому дичь носил, за которым Катара ухаживала как за родным. Рот приоткрылся, но слов не находилось — только горечь поднималась от сердца к горлу, горькая как полынь. Толпа взорвалась криками. "Заодно они!" — вопил кто-то. "Охотник с ведьмой сговорился!" — подхватывали другие. "Всю семью извести надо, пока деревню не сгубили!" Мужики, что держали Станислава, отпустили его и попятились от Яромира, словно тот вдруг стал прокаженным. Бабы взывали к Мелитэле и шептали проклятия, дети прятались за материнские подолы. Толпа хлынула к дому охотника, как мутный поток после прорыва плотины. Станислав несся впереди, размахивая дубиной, его верные подпевалы — Борис-кузнец и ещё пара мужиков — шли рядом, подбадривая старосту криками о справедливости и мести. Яромира скрутили сразу же — чьи-то грубые руки заломили ему локти за спину, потащили следом за толпой. — Станислав, остановись! — кричал охотник, пытаясь вырваться. — Не виновата она! Ты же знаешь, что не виновата! Но убитый горем отец не слушал. В ушах его стучала кровь, перед глазами плыла красная пелена ярости. Он видел только одно — месть за сына, смерть за смерть. У порога дома их встретила Катара. К подолу её юбки прижимались дети — Мирек смотрел на толпу широко раскрытыми глазами, маленькая Агата всхлипывала, уткнувшись лицом в материнский фартук. Рядом с Катарой стояла Агнешка — бледная, но с гордо поднятой головой. Яромир поймал взгляд жены и едва заметно покачал головой. Ни к чему тут геройство, понимал он. Умная баба, потому он и влюбился в неё много лет назад — за ум, за рассудительность, за то, что не лезла на рожон попусту. На невероятную красоту лишь после внимание обратил, когда уже венец ей на голову клал на свадьбе. Вот и сейчас она его поняла — не стоит против толпы идти. Толпа — зверь бешеный, но детей не тронет, если мать их защищать не станет с топором в руках. Все же верил Яромир в остатки человечности в сердцах людей, с которыми бок о бок столько лет прожил. Агнешка сама шагнула вперед. Катара попыталась схватить её за руку, но девушка лишь горестно усмехнулась и высвободилась. — Что, пришли за мной? — голос её звенел, как натянутая тетива. — За ведьмой пришли? За той, что якобы всех поубивала? Она обвела толпу взглядом, и многие опустили глаза. — Знаете, за что ваш драгоценный Мацей помер? — Агнешка повернулась к Станиславу. — За то, что лапы свои грязные ко мне тянул! За то, что силой взять хотел, когда отец мой ещё в земле не остыл! А вы, — она ткнула пальцем в старосту, — вы знали! Но закрывали глаза, потому что наследник же, кровиночка ваша! Станислав побагровел, но Агнешка не дала ему вставить слово. — А вы все, — она обвела рукой толпу, — готовы ради монеты из его кармана кого угодно предать. Вот как этот, — взгляд её остановился на Богдане, который на своей тележке подполз ближе. — Брата родного продал за что? За обещание старосты подачку кинуть? Или просто из трусости? Яромир невольно задумался. Действительно ли Богдан что-то выторговал у Станислава? Или с перепугу решил, что Яромир действительно семью под монастырь подводит? Но любая мысль об этом жгла душу, словно раскаленным железом, и охотник отогнал её прочь. Он слушал Агнешку и видел — Станиславу плевать на её слова. Горе и ярость сделали его глухим к доводам разума. — Хватайте ведьму! — прорычал староста с садистским удовольствием. — Волоките её на площадь! — Убить её надо! — закричал кто-то из толпы. — Чтобы лихо ушло! Яромир рванулся с такой силой, что державшие его мужики не удержали. Он протолкался к Станиславу, встал между ним и Агнешкой. — Оставь девчонку, — выдохнул он. — Не поможет это. — Заткнись! — взревел Станислав. — Ещё слово — и ты следующий на костер пойдешь! Яромир стоял твердо, загораживая собой девушку, и смотрел в глаза Станиславу — глаза, налитые кровью и безумием. Толпа замерла, дыша тяжело, как один большой зверь, готовый сорваться с цепи. В воздухе висел запах пота, страха и дыма от факелов, что трепетали на ветру, отбрасывая тени на лица людей — искаженные, почти неузнаваемые. — А если убьешь невиновную, а дух не уйдет? — произнес Яромир тихо, но так чётко, чтобы каждое слово долетело до ушей толпы. — Что тогда делать будешь, староста? Снова кого-то на костер потащишь? Неужели готов убить сироту так? Ради шанса, что лихо насытится её кровью и уползет обратно в поля? Станислав оскалился и шагнул ближе, сжимая дубину так, что дерево скрипнуло в его ладонях. — Она не невиновная! — прорычал он, брызжа слюной. — Сбежала то не просто так, отродье! Ведьма она, колдовством всех извела! Должна умереть, и точка. Её смерть — единственный способ унять эту напасть! Охотник не отступил ни на шаг, хотя чувствовал, как толпа за спиной старосты колышется, готовая хлынуть вперед. В глазах некоторых мужиков мелькнуло сомнение — то самое, что рождается, когда ярость сталкивается с логикой. Он видел, как Мирон-сапожник отвел взгляд, а Борис-кузнец переступил с ноги на ногу, словно вдруг усомнился в поспешных решениях старосты. Не здравый смысл двигал Станиславом, а слепая месть — за сына, за утрату, за то, что мир вдруг перевернулся и ударил его в самое сердце. — Готов ли ты мириться с последствиями, если она на самом деле невиновна? — спросил Яромир, глядя в упор. — Если её кровь на твоих руках окажется зря пролитой? Станислав рассмеялся — хрипло, надрывно, но в смехе этом сквозила неуверенность, которую он пытался скрыть за яростью. — Да, готов! — выплюнул он. — Потому что виновна она! Виновна, и всё тут! А если и нет... то боги разберутся. Но жить она не будет! Толпа загудела — не так дружно, как раньше. Кто-то в задних рядах пробормотал: "Местью пахнет, а не правдой..." А баба Зофья, сестра покойной Настасьи, положила руку на сердце и шепнула соседке: "Ой, что делается-то…" Катара шагнула вперед, отстраняя детей за спину. Лицо её было бледным, но глаза горели решимостью — той самой, что Яромир любил в ней с первых дней. Она встала рядом с мужем, не боясь толпы, и голос её прозвучал резко. — Послушайте его! — крикнула она, обводя взглядом лица односельчан. — Яромир никогда не лгал вам! Сколько раз он дичь приносил в голодные зимы? Сколько раз от волков защищал? Честный он человек, всегда был! Кто-то из толпы — кажется, старый Якуб, бывший обозный — кивнул и пробасил в поддержку: — Верно говорит! Охотник не из тех, кто врет. Всегда правду рубил, как есть. Шёпот пробежал по толпе. Уверенность таяла, люди переглядывались, и в воздухе повисло напряжение. Яромир воспользовался этим моментом, поднял руку, требуя тишины. — Хорошо, допустим, она ведьма, — сказал он громко, чтобы всё слышали. — Но где гарантии, что лихо уйдет с её смертью? Что оно не останется и не продолжит жрать нас по одному? — Она его призывает! — выкрикнул кто-то из задних рядов, кажется, один из подхалимов Станислава. — Убьем её — и дух уймется! Яромир покачал головой, оперируя доводами, как своими стрелами — точно и безжалостно. — Подумайте головой! Когда баба Настасья умирала, сирота была в хлеву у Станислава — под вашим присмотром, староста. Когда Тадеуш погиб, она стояла рядом со мной, видела всё своими глазами и была напугана до смерти, как и я. Не притворство то было, а страх настоящий, от которого ноги подкашиваются. А когда Мацей умер, она сидела у меня дома, под моей крышей. Если она и ведьма, если действительно выпустила духа на волю, то он теперь живет сам по себе, своей волей! И где гарантии, что после смерти «ведьмы» он не разозлится ещё больше и не перебьет всю деревню? Что тогда, кровью всех нас заплатим за вашу ошибку? Слова эти упали в толпу, как камни в болотную трясину — тяжело, с бульканьем, и волны пошли по людям. Мужики опустили серпы и копья, бабы прижали ладони ко ртам, а дети перестали хныкать, чувствуя, как воздух густеет от сомнений. Логика Яромира была простой, как хлеб насущный, и оттого неотразимой. Уверенности и ярости стало меньше — люди тушуются, когда им напоминают о собственной шкуре. Станислав оглянулся на толпу, увидел это колебание и зарычал от бессилия. — И что же ты предлагаешь, охотник? — прошипел он, сжимая дубину. — Сидеть и ждать, пока лихо всех нас не сожрет? Яромир выпрямился, глядя на старосту и на всех сразу. — Я пойду к лиху сам, — сказал он просто, но твердо. — Пойду в поля, попробую остановить его. Вы ничего не теряете. Если удастся убить тварь — значит, Агнешка невиновна и будет жить. А если я умру... что ж, тогда пусть деревня поступает по-своему. Наступила тишина. Факелы потрескивали, ветер шевелил солому на крышах, а люди стояли, не шелохнувшись, переваривая слова охотника. В этой тишине слышно было, как бьются сердца — быстро, неровно, полные страха и надежды. Катара шагнула вперед, глаза её были полны слёз и страха. Она схватила мужа за руку, пальцы её дрожали, холодные и влажные от пота. — Не ходи, Яромир, — прошептала она, голос срывался. — Пожалуйста, не ходи. Это же не твоя война. Пусть они сами... пусть... Охотник посмотрел на неё — на женщину, которая родила ему детей, делила с ним постель и голодные зимы, — и почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло. Он положил ладонь на её щеку, теплую и мягкую, и покачал головой. — Надоело мне в стороне стоять, Катара, — сказал он тихо. — Мир нынче такой, что если добрые дела не делать, то всё равно что злу служишь. Сколько можно смотреть, как несправедливость творится? Она всхлипнула, прижалась к нему, обнимая сильно, так, что ребра заныли. Руки её впились в спину, словно пыталась удержать его здесь навсегда. Но в конце концов отпустила, кивнула. Глаза её были красными. Толпа зашепталась, и кто-то пробасил вполголоса: — Настоящий мужик Яромир. Не трус, как некоторые. Станислав, всё ещё багровый от ярости, шагнул ближе, сжимая дубину. — А не сбежишь ли? — прорычал он. — Ты леса знаешь лучше всех. Уйдешь в болота — и поминай как звали. Яромир усмехнулся уголком рта, но в глазах его не было веселья — только усталость и решимость. — Сбегу? — переспросил он. — Я свою жену люблю, староста. И детей. Ради них вернусь, даже если придётся из преисподней выкарабкиваться. А если сомневаешься... — он обвел взглядом толпу, — то ступай со мной. Или ты, Борис. Или ты, Мирон. Желающие есть? Мужики отводили глаза, шаркали ногами по земле, бормотали что-то неразборчивое. Никто не шагнул вперед — страх был силён. Яромир хмыкнул с пониманием, повернулся и зашагал к дому. В избе было тепло и душно — запах дыма от очага смешивался с ароматом сушеных трав и прелой соломы. Лук и колчан со стрелами были уже при нем. Но охотник знал: это не простая охота. Он верил, что Агнешка ни при чем, что зло пришло извне, из тех мертвых полей или из болотной глубины, и его нужно убить, чтобы деревня вздохнула спокойно. Но как? С волком он справлялся — нож в горло, и дело с концом. С медведем — ловушки, стрела в глаз, терпение и хитрость. А здесь? Бестелесный дух, морок из тумана, через который стрелы пролетят насквозь, а нож и следа не оставит. Как бить то, что не из плоти? Яромир сел на лавку, перебрал стрелы — наконечники острые, железные, сам ковал. Может, освятить водой из колодца? Или смазать их травами, что Агнешка варила? Нет, глупость. Он встал, подошел к очагу, взял горсть золы — той, что от сгоревших веток березы, которая, по поверьям, отгоняет нечисть. Натер ею тетиву лука, бормоча под нос старую молитву Мелитэле, которую слышал от отца: "Матерь милосердная, дай силу руке, укрепи дух, отгони тьму". Нож за пояс — добротный, с рукоятью из оленьего рога. В карман — амулет из кости, вырезанный в форме защитной руны, подарок деда. Он не знал, поможет ли это, но вера в эти мелочи давала хоть какую-то опору. Атмосфера в избе сгущалась — воздух казался тяжелым, пропитанным ожиданием беды, а тени от очага плясали на стенах, словно насмехаясь над его приготовлениями. Яромир чувствовал холодок по спине: осознал, что не на дичь охотиться собирается, а на нечто древнее, голодное. Но отступить — значит предать себя, семью и совесть. Наконец, когда он был готов — плащ на плечах, лук в руках, — дверь скрипнула, и в избу закатился Богдан на своей тележке. Калека тяжело дышал, грудь тяжело ходила вверх-вниз. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — может, извиниться, может, упрекнуть, — но Яромир поднял руку, останавливая его. — Присмотри за женой и детьми, брат, — сказал он без обиды. — И на том спасибо. Богдан осекся, кивнул молча, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на раскаяние. Когда Яромир вышел из избы, толпа смотрела на него уже не так презрительно — в глазах мелькало уважение, смешанное со страхом. Кто-то — старый Якуб — вышел вперед, пожал руку, пробормотав: "Боги с тобой, охотник". Баба Зофья сунула ему в карман молитвенник Мелитэле, завернутый в тряпицу: "На удачу, сынок". Даже Мирон-сапожник кивнул одобрительно, хоть и отвернулся потом. Катара обняла его снова, прижалась всем телом, шепча в ухо: — Ты обещал вернуться. Помни. Он кивнул, поцеловал её в губы — соленые от слез — и чмокнул детей в лоб. Мирек смотрел на отца широко раскрытыми глазами, Агата хныкала тихо, цепляясь за его штанину. Яромир бросил взгляд на сироту. Она стояла среди толпы, со связанными руками, но в глазах её светилась благодарность. Она одними губами шепнула: "Простите". Охотник лишь грустно усмехнулся — не за что тут прощения просить. С кем угодно такое случиться могло. Остается лишь поступать по совести, и будь что будет. Последний раз взглянув на родных — на Катару, на детей, на Богдана в дверях, — Яромир поправил лук на плече, провел пальцами по стрелам в колчане и направился прекрасно известной ему дорогой к полям. Шаги его были уверенными, но внутри всё сжималось от неизвестности. Станислав крикнул ему вслед, голос его был полон злобы и отчаяния: — Ждем до утра, охотник! Если не вернешься — значит, дух жив, а значит, сироту всё равно убьем!