Ведьмак. Кровь на колосьях

Ночь накрыла Речицы черным покрывалом, болотный туман цеплялся за сапоги, оседая холодной росой. Луна, тонкая, как серп, едва пробивалась сквозь тучи, отбрасывая тени на колеи. В темноте Яромир охотился редко — звери ночью затаиваются, а болота опасны: шаг не туда — и трясина проглотит. Но сегодня он шагал к полям, держа лук наготове. Пальцы касались тетивы, а в груди ворочалось смутное чувство — не страх перед зверем, а тревога перед неизвестным. Сегодня он охотился не на зверя. Лихо, морок, дух — нечто бестелесное, высасывающее жизнь. Стрелы и нож казались бесполезными против него. Поля начинались за гатью, где болото уступало твердой земле. Воздух пах сырой почвой и прелой травой. Тишина давила — ни лягушек, ни цикад, только шорох колосьев под ветром. Яромир ступал мягко, как учил отец: с пятки на носок, чтобы не хрустнула ветка. Стрела лежала на тетиве, готовая к выстрелу, хоть он и не знал, в кого целиться. Он прошел мимо межевого столба, покосившегося от времени. Когда-то тот обозначал границу Речиц, но после того, как Станислав выкупил земли у соседей, граница отодвинулась, и поля расширились, вобрав новые угодья. Колосья качались, но движение их было рваным, словно кто-то невидимый пробирался рядом. Яромир замер, прищурился, ловя глазом тени. Кочка, тень у края поля… Тень? Он вскинул лук, сердце заколотилось. Тень исчезла, но шорохи стали громче — то ли ветер, то ли когти по земле. Он двинулся дальше, прислушиваясь. Ночь была слишком тихой, и каждый звук казался угрозой. Каждый шаг отзывался эхом, как будто кто-то крался следом. Он затаил дыхание — шорох справа. Лук вверх, тетива натянута. Из зарослей выскочил заяц, глаза блеснули, как угли, и зверь исчез. Яромир выдохнул, но страх не отступал — даже заяц в этой ночи казался предвестником беды. Земля под ногами была живой, урожайной — богатой черноземом, что дарила щедрые колосья. Яромир провел пальцами по стеблю, ощущая шершавость колоска, полного зерна. Колосья росли выше обычного, смыкались над его головой, будто не желали пропускать охотника дальше. Он отшатнулся, когда один из стеблей неожиданно хлестнул по руке, словно оживший, — слишком быстро для простого ветра. Поблизости раздался неразличимый шёпот, едва уловимый. Яромир сжал лук, пот стекал по виску. "Мелитэле, дай силы", — пробормотал он, хотя верил больше в свои руки, чем в молитвы. Но против лиха этого могло не хватить. Внезапно воздух сгустился, и Яромир почувствовал, как волосы на затылке шевельнулись — словно чье-то дыхание коснулось шеи, холодное и влажное. Он обернулся — медленно, чтобы не выдать страха. В нескольких шагах колыхалась тьма — не тень, а сгусток, марево. Он вскинул лук, но пальцы замерли. Куда стрелять? Земля стала мягче, словно готова была разверзнуться. Шепот превратился в гул, колосья качались в такт дыханию кого-то очень злого, неестественного. Нога зацепилась за толстый корень — тот шевельнулся и втянулся в почву. Яромир отступил, спина уперлась в стену пшеницы. Шепот нарастал, поле оживало. Колосья перед ним расступились сами, словно по чьей-то негласной воле, и из их гущи поднялось нечто. Морок возвышался перед Яромиром, полупрозрачный, сотканный из тумана и теней, но осязаемый. Его тело, похожее на искривленный ствол древнего дуба, переливалось то плотной корой, то дымкой, растворяющейся в ночи; ветви-руки, усыпанные колосками пшеницы, шевелились, словно живые, тянулись к охотнику, но не касались. Вместо кожи — мозаика из прелых листьев, мха и цветущих трав, пульсирующих, как вены, а лицо — провал, где вместо глаз мерцали крошечные споры грибов, испускающие слабое зеленоватое свечение. Раззявленный рот, словно трещина в почве, дышал ароматом цветения и гнили, выпуская тонкие ростки, что извивались, как змеи. Яромир нащупал в кармане молитвенник Тадеуша, не веря в его силу, вытянул перед собой и выкрикнул: — Я не желаю тебе зла! Морок замер в метре, корни застыли, не дотянувшись до сапог. Тварь не двигалась. Она ждала, будто давая ему шанс объяснить, зачем он здесь. Яромир не находил в себе сил пошевелиться, молитвенник дрожал в его вытянутой руке, а морок парил в метре, неподвижный, как сгусток ночи, оторванный от неба. Гул из провала рта твари нарастал, переходя в вибрацию, что отдавалась в костях охотника. Словно сама земля под ногами пела низким, надтреснутым тоном. Кожа Яромира начала холодеть — изнутри, как будто кровь в жилах густела, превращаясь в болотную жижу. Он почувствовал, как силы утекают, медленно, но неумолимо: ноги отяжелели, пальцы немели, а во рту появился странный привкус — землистый, с ноткой горечи, как от свежих ростков. Он скосил глаза вниз и увидел: тонкие зеленые нити пробивались из уголков его губ, словно пшеничные побеги, жадно тянущиеся к свету луны. Кожа на руках сморщивалась, темнела, становясь похожей на кору старого дерева — такую же, как у Казика, у Настасьи, у Тадеуша. "Зачем... ты здесь?" — раздался голос. Он эхом отозвался в голове Яромира, не словами, а образами, что вспыхивали перед внутренним взором. Не видения в полном смысле — скорее, ощущения, наложенные на реальность: вкус яда в воде, запах гниющей земли, боль корней, превращающихся в труху. Лихо общалось через землю под ногами, через корни, что ползли по его сапогам. Оно впитывало мысли Яромира, как почва впитывает дождь, и отвечало тем же — потоком чувств, что заставляли охотника корчиться изнутри. "Я пришел... остановить тебя," — подумал Яромир, борясь с тошнотой, что подкатывала от этих чужеродных образов. Силы таяли, ростки во рту кололи десны, как иглы, но он заставил себя сосредоточиться. "Ты убиваешь... почему?" Морок дрогнул, и разум Яромира затопило смутным потоком: река, черная как смола, с мертвой рыбой, всплывающей к поверхности; поля Залесья, Вишневки и других деревень, удушенные белесой плесенью; тени людей, подкупленных золотом, льют в воду горькую отраву под покровом ночи, чтобы земля чахла, а урожай гнил. За ними — дородная тень с красным лицом, ухоженной бородой, и кольцами, поблескивающими на пальцах. Она сгребает чужие угодья, расширяя свои владения ценой чужой беды. Лихо, дух земли, рожденный болью полей и страданиями земли, вливало эти видения в его разум, и Яромир чувствовал его ярость — неукротимое желание наказать людей Речиц, очистить от них землю, как поле от сорняков. Яромир закашлялся, сплюнул зеленый сок от ростков, что теперь щекотали подбородок. Кожа на лице натянулась, потрескалась, как сухая земля в засуху. "Станислав... он отравлял соседей? Чтобы земли скупить?" — подумал он, и морок ответил вспышкой подтверждения: образ старосты, стоящего над картой, где границы Речиц ползут дальше, пожирая чужие поля. "Да," — отозвалось лихо, и на этот раз образы были острее, как ножи: боль умирающих деревьев, крик корней, вырванных из отравленной почвы. Оно хотело убить Яромира — за то, что он часть этой деревни, один из людей, — но медлило, словно любопытствуя, словно давая шанс понять. Яромир, задыхаясь от тяжести в груди, подумал: "Зачем ему мертвые земли? Что он ищет в этой погибели?" Лихо ответило новым потоком видений, мягким, как дыхание весны: поля, оживающие под его касанием, где из черной, отравленной почвы пробивались зеленые ростки, цветы распускались среди гнили, а корни пили чистую воду из исцеленных рек. Лихо было здесь веками, задолго до людей, до Станислава, — страж земли, что лечил её раны, возвращал жизнь туда, где она угасала. Но теперь его терпение иссякло: отрава текла слишком долго, слишком часто, и дух решил вырвать источник скверны — людей, что убивали землю ради алчности. "Как остановить? — подумал Яромир, чувствуя, как зрение мутнеет, а тело слабеет, словно корни лиха уже оплели сердце. — Как прекратить убийства?" Морок приблизился на полшага, его гул смягчился до зловещего шепота, что вился в разуме Яромира. Видения хлынули снова: кровь — виновная, алая, густая, льющаяся на отравленную землю словно жертва. Кровь того, чья алчность убивала землю. "Справедливость", — эхом отозвалось в голове, и морок отступил назад, его ветви-руки замерли, давая охотнику передышку. Но силы Яромира всё равно утекали, оставляя лишь холод в костях и тяжесть в груди. Охотник рухнул на колени, молитвенник выскользнул из онемевших пальцев, упав в мягкую землю среди колосьев. Ростки во рту царапали горло, кололи, как иглы, оставляя привкус земли и крови. Кожа на руках потрескалась, из трещин сочилась бурая жидкость, пахнущая гнилью и сырой почвой. Он боролся, цепляясь за образы Катары, её теплой улыбки, детей, бегущих по двору, но мир кружился, темнел, словно поле затягивало его в свои глубины. Веки отяжелели, дыхание прервалось, и Яромир рухнул лицом в пшеницу, провалившись в беспамятство. Он пришел в себя под утро, лежа ничком в борозде. Солнце едва пробивалось сквозь туман, окрашивая поле в серый свет. Тело болело, как после тяжелой лихорадки: кожа всё ещё была сморщенной в местах, где её коснулись корни лиха, на руках виднелись шрамы, словно от ожогов, а во рту оставался привкус земли. Ростки исчезли, но губы потрескались и кровоточили. Яромир поднялся медленно, пошатываясь, подобрал молитвенник и лук. Измученный, с лицом, на котором навсегда отпечаталась тень морока, охотник зашагал обратно в деревню с ясным пониманием, что следовало сделать.