Ведьмак. Кровь на колосьях

Площадь у колодца, обычно тихая и сонная на рассвете, теперь кипела жизнью — или тем, что от неё осталось после бессонной ночи. Туман с болот стелился по земле, смешиваясь с дымом от факелов, что догорали в руках мужиков. Все жители Речиц собрались здесь, — кто на телегах, кто на лавках, принесенных из изб, — ожидая возвращения Яромира или, вернее, готовясь к тому, что его не будет. Станислав, не веря в удачу охотника, приказал собрать костер для казни: люди, боясь выходить ночью в лес за свежим хворостом, тащили из своих дворов старые поленья, солому и сухие ветки, сваливая всё в огромную кучу посреди площади. Костер рос, как чудовище, — неровный, угрожающий, готовый вспыхнуть в любую секунду. Агнешка стояла у столба, связанная грубой веревкой, под присмотром двух соглядатаев Станислава — здоровых мужиков с дубинами, что не отводили от неё глаз. Она держалась гордо, спина прямая, подбородок вздернут, но страх выдавали мелкие детали: дрожь в связанных руках, которую она пыталась скрыть, и взгляд, что метался по толпе, ища поддержки. Рядом, в нескольких шагах, стояла Катара. Она пыталась подойти ближе, утешить бедную сироту, но один из стражей грубо оттолкнул ее: — Не положено, баба. Женщина отступила, но глаза её то и дело устремлялись к краю деревни, в туман, где исчез муж, — лицо её было бледным, осунувшимся, а губы искусаны в кровь от беспокойства. Дети жались к её юбке: Мирек молча смотрел на костер широко раскрытыми глазами, а маленькая Агата хныкала тихо, уставшая и перепуганная, цепляясь за материнский фартук. Богдан на своей тележке расположился в стороне от толпы и места себе не находил, всё время ерзал, отталкиваясь палками. Лицо его казалось ещё более изможденным, морщины глубже, глаза ввалились, а культи ног, обмотанные тряпьем, дергались в беспокойстве, словно он порывался встать и сделать хоть что-то, но что — придумать не мог. Люди переговаривались вполголоса, переминаясь с ноги на ногу в утренней прохладе. — Не вернется Яромир, — бормотал кто-то из стариков, грустно сплёвывая на землю. — Лихо его забрало, как и других. — Зря охотника послали, — пробормотала баба Зофья, утирая нос платком. — Погубили мужика зазря. — Надо было с ним идти, — угрюмо добавил Якуб, бывший обозный, потирая мозолистые руки. — Одному там не справиться, а мы тут сидим, как трусы. Кто-то помоложе проворчал: — Не дело самосудом заниматься, мужики. В город надо ехать, к ведьмаку или жрецу — пусть они лихо гонят. Но таких голосов было мало — большинство молчало или кивало в сторону Станислава, ожидая его слова. Его поля и хозяйство кормили многих: у кого не было земли, шли к нему в батраки, и он платил монетой, а не пустыми обещаниями, как другие старосты. Вдовам и многодетным он иногда прощал долги, а мужикам платил за личные услуги — отвезти груз в город или постоять с дубиной на ярмарке. Бабам и вовсе иной раз кусок ткани на платье привезет, да детишкам подарит пряники или деревянную игрушку. И народ, как водится, платил благодарностью. С его приходом Речицы стали богаче. С ним и сытнее стало, и спокойнее. Урожаи выросли, когда он скупил земли у Залесья, Вишневки, Лозовки, и теперь излишки зерна везли в город. Общинный дом починили, колодец обновили, мельницу наладили — всё под его началом. Некоторые шептались, что земли он забрал нечестно, хитростью, и в карман себе берёт больше, чем положено. Но никто не возмущался вслух: голод страшнее алчности. Пока есть работа, хлеб и тёплая печь — у большинства вопросов к власти не возникает. В смуте, что принесло лихо, люди льнули к Станиславу, как к якорю в бурю. Он всегда был их опорой: его слово гасило тревоги, его рука указывала путь. Верили — если староста что-то решает, значит, так надо, и если идти за ним, то и тебе перепадет толика покоя и безопасности. Толпа, сплоченная этой верой, готова была следовать его приказам, лишь бы прогнать страх, что сжимал сердца. Тем временем первые лучи солнца уже золотили край тумана. Староста оглядел площадь и кивнул сам себе. — Время вышло, — прогремел он, голос эхом разнесся по деревне. — Утро на дворе, а охотника нет. Значит, лихо его забрало. Вести девку на костер! Соглядатаи схватили Агнешку под руки. Девушка дернулась, но веревки держали крепко. Катара рванулась вперед, заслоняя её собой: — Не трогайте! Она ни в чем не виновата! — но мужики оттащили её грубо, один даже толкнул в плечо. — Уймись, дура! — рыкнул один из-них. Дети заревели громче, Агата закричала: — Мама! Богдан, на тележке, подкатился ближе и вцепился зубами в ногу ближайшего мужика, как пес: — Отпустите ее, сволочи! Мужик заорал от боли, пнул тележку, и Богдан опрокинулся в пыль. Вспыхнула суматоха — не всё в деревне были согласны с решением Станислава. Якуб схватил кого-то за рукав, крича "Стойте!", бабы взвизгнули, но подпевалы Станислава, те, кто кормился от его щедрот, были громче: — Жги ведьму! Кончай с этим! В момент наибольшего напряжения, когда Агнешку уже волокли к костру, а Катара вырывалась из рук, кто-то в толпе — баба Зося, с её острым взглядом — закричала: — Смотрите! И указала пальцем в сторону болот. Все головы повернулись туда, где из тумана, пошатываясь, вышел Яромир. Он шел медленно, и фигура его казалась размытой в сером свете утра. Шагал неровно, тяжело. Толпа ахнула: кожа на его лице и руках сморщилась и потрескалась, покрылась бурыми шрамами, словно лихо выжало из него часть жизни. Глаза ввалились, полные усталости и чего-то чуждого, нечеловеческого. Он нес на плече лук, а в руке сжимал молитвенник, но больше походил не на человека, а на труп — ещё одну жертву морока, которая, вопреки всем законам мироздания, не умерла и двигалась вперёд, ведомая последней искрой воли. — Матерь Мелитэле... — прошептала баба Зося, а другие попятились, бормоча молитвы. Катара вскрикнула, рванулась вперед, но стражи удержали ее. Дети заплакали громче, а Богдан, всё ещё в пыли, приподнялся на локтях, шепча: — Брат... Толпа загудела: — Посмотрите на него... Кожа как у Казика! — Монстр пришел! Станислав замер, и на лице его отразилось смятение. Яромир же остановился метрах в десяти от толпы, поднял руку, требуя тишины. Голос его был хриплым, надломленным, но твердым. — Я видел лихо, — начал он, обводя взглядом лица соседей. — Не ведьма его накликала. Оно — дух земли, разбуженный ядом. Станислав... он отравлял реки соседей, чтобы их поля чахли, урожай гнил, а крестьяне продавали земли за бесценок. Залесье, Вишневка — всё это его рук дело. Он нанимал людей, платил золотом, чтобы лить скверну в воду. Лихо мстит за это — хочет очистить землю от нас, от нашей жадности. Шепот перерос в ропот: — Бредит! — Лихо ему разум помутило! — Не верьте, он сам теперь нечисть! Несколько баб опустили взгляды, не выдержав зрелища его изможденного лица, а мужики, работавшие на Станислава, заорали: — Врёт! Староста нас кормит! Станислав расхохотался — громко, с надрывом, но в смехе звучала затаенная ярость. Он вскинул дубину и шагнул вперед, окидывая толпу взглядом. — Хотите слышать правду, люди?! — прогремел он. — Ну так внемлите! Да, я посылал людей травить реки, платил им за это. Залесье, Вишневка, Лозовка — их земли слабели, и они продавали их нам. Зачем? Для Речиц! Для нас! Он обвёл взглядом затихших людей. — Наши поля растут, а земля всегда оживает. Не пройдет и пары лет, как урожай станет обильным. Мы накормим каждый дом, а излишки пойдут в город. Работа будет для всех: на новых землях, в амбарах, на мельнице. Деньги потекут — избы отремонтируете, детям купите новые игрушки, баб нарядите в ткань столичную. Без меня вы бы гибли от голода, как и все остальные! Мы продолжим — скупим ещё, поднимем деревню. Будет еда на столе каждый день, а другие будут голодать, пока мы растём! Толпа на миг затихла, а затем загудела одобрительно: — Прав староста! — Он нас спасает! — С ним не пропадём! Большинство кивало, припоминая его милости и работу, — страх перед голодом перевешивал правду. Несколько голосов — Якуб, баба Зофья, Богдан — выкрикнули: — Это злодеяние! — Земля вам не простит! Но их протест утонул в шуме одобрения. Станислав, кривя губы в ухмылке, вскинул дубину и рявкнул: — Этот предатель — посланец лиха! Но мы, люди, хозяева этой земли, а не древние духи! Покажем ему, что не боимся! Сожжём эту ересь, искореним её корни! Яромир стоял, слушая гул толпы и речи Станислава, и вдруг понял — всё к этому шло. Годы подачек, страха, молчаливого согласия с несправедливостью вели к этой развязке. Лихо не остановить, пока корень зла жив. Другого выхода не осталось. Он бросил взгляд на Катару — её глаза, полные тревоги и любви, встретились с его. Она поняла, без слов, как понимала всегда. Прекрасная, верная женщина. Главное — не промахнуться. Привычным, отточенным движением Яромир выхватил стрелу, молниеносно натянул тетиву и выстрелил в Станислава. Но рука дрогнула — то ли от слабости, то ли от шрамов лиха, всё ещё сковывавших тело. Стрела вонзилась в плечо старосты, а не в сердце. Станислав взревел, хватаясь за рану, кровь потекла по его кафтану. — Схватить его! — заорал Станислав, брызжа слюной, и толпа, как стая разъяренных псов, хлынула вперед. Мужики с кулаками и дубинами набросились на Яромира, их лица исказились злобой и страхом. Те, кто кормился от щедрот старосты, первыми ринулись в драку, размахивая серпами и палками, крича: — Предатель! Нечисть! Яромир отбивался яростно, лук вырвали из рук и растоптали в пыли, но он хватал нападавших за рубахи, бил кулаком в челюсти, локтями в рёбра, отшвыривая ближайших. Однако не вся толпа была едина — старый Якуб с рёвом врезался в гущу, отталкивая двоих подпевал Станислава: — Стойте, идиоты! Он правду говорит! Кто-то вцепился в рукав кузнеца Бориса, визжа: — Не трогай его, зверь! На площади вспыхнула потасовка — кулаки мелькали, дубины свистели, крики смешались в хаос. Женщины выли, мужчины рычали, пыль взвивалась клубами, но тех, кто стоял за Станиславом, было слишком много. Его батраки и подхалимы, подгоняемые обещаниями монет и страхом голода, пересиливали, оттесняя защитников Яромира. Катара закричала пронзительно, рванулась к мужу, расталкивая людей, но один из вышибал, стороживших Агнешку, — здоровый детина с дубиной — ударил её кулаком в грудь, отшвырнув назад. Женщина упала в пыль, задыхаясь, хватаясь за воздух, а дети завизжали в ужасе, бросаясь к ней: — Мама! Мама! В суматохе сирота Агнешка рухнула на землю, верёвки ослабели, и толпа чуть не затоптала её. Яромир заметил это, рванулся к ней, но чьи-то руки схватили его за шею и повалили в пыль. Девушка отползла в сторону, кашляя, пока толпа была занята охотником. Богдан, на своей тележке, подполз к ней, стиснув зубы. Его пальцы начали торопливо развязывать узлы на её запястьях. — Беги, девка, — прошептал он, и Агнешка, не оглядываясь, метнулась к краю площади, в туман, к болотам. Яромира повалили, скрутили руки за спиной. — На костёр его! С ведьмой! — орали подпевалы Станислава. Староста, держась за кровоточащее плечо, прохрипел: — Найдите девчонку! Но никто не заметил, как Агнешка исчезла. А единственный, кто знал болотные тропы, лежал связанный и избитый. Костёр вспыхнул, пламя лизало сухие поленья, и толпа, заглушая крики Якуба и бабы Зофьи — "Остановитесь, безумцы!" — потащила Яромира к огню. Он пытался вырваться, но силы покидали его. Последним, что он увидел, прежде чем тьма сомкнулась над ним, были заплаканные лица Катары и детей, их силуэты в дыму. А за ними, в глубине тумана, мелькнуло чёрное платье Агнешки, убегающей в лес, к свободе.