Тот, кто...

Рон Уизли ненавидел такие визиты. Впрочем, он ненавидел не сам процесс — за годы работы в Аврорате допросы и опросы, постоянные визиты в «прошенные» и «непрошенные» гости стали рутиной, почти скучной. Он ненавидел именно это место, этот дом, эту пару странных кузенов, которые жили так, будто все вокруг — шахматная партия, где они оба играют белыми. Одновременно, презирая любые правила или ограничения. Дом оказался просторным, слишком опрятным, с холодным запахом дорогого кофе и дерева, протертого до блеска. Ни трещинки, ни разлапистых башмаков в прихожей, ни привычного хаоса, с которым Рон ассоциировал человеческое жилье. Казалось, здесь никто не жил — или жили какие-то чужие, «неправильные» люди. — Уютно, — сказал Кингсли, сдержанно кивая, когда их провели в гостиную. Его низкий голос всегда звучал так, будто он зачитывал приговор. Рон промолчал. У него в горле стоял неприятный ком — смесь злости и воспоминаний. Гарри сидел у окна. Вроде бы все тот же — черные волосы, сутулая фигура, взгляд, скользящий мимо, будто он и не смотрит на собеседников, а видит только то, что мелькает у него внутри. Но в его молчании было что-то выверенное, спокойное — не подростковое упрямство, а твёрдое «я так живу, и мне все равно». Рон всегда ненавидел это «все равно». — Господа авроры, — вежливо сказал другой, Дадли, высокий, крепкий, с улыбкой, которая вмиг выдавала деловую хватку. — Чем обязаны визиту? «Неужели это тот самый пухлый сопляк, которого я видел перепачканным мороженым в кафе, когда мы были детьми?» — Рон поймал себя на мысли и ощутил, как в груди стянуло от зависти. Взрослый, уверенный, ухоженный — и вовсе не толстый сейчас, — в костюме, сидящий в этом слишком правильном доме. Не то что он, Рон, — вечно скомканный, вечно исполнитель чужой воли. И уже с «пузиком», которое пусть пока и успешно маскировалось кособокими джемперами на полразмера шире нужного или застегнутой форменной алой мантией, но все же было. Кингсли принялся сухо излагать, Рон даже и не слушал толком: серия убийств, искалеченные тела, странные символы. Отдел Тайн, бла-бла, предоставил заключение — бла-бла-бла, и вот они здесь. — И нас направили к мистеру Поттеру, — резюмировал Кингсли. «К Гарри, конечно же, — подумал Рон. — Не к кому-то еще. Не к целой кафедре Рун в Хогвартсе. К этому… полоумному ворону». Он невольно усмехнулся — старое прозвище всплыло само, с тем же привкусом детской злости. Гарри даже не повернул головы. Казалось, он слышит, чувствует — и намеренно не реагирует. — Мы понимаем, что это не обязанность, — продолжал Кингсли ровным тоном, — но гражданский долг обязывает каждого мага внести свой вклад. Особенно, когда на кону жизни людей. Рон посмотрел на Гарри: а тот все молчит. Только пальцы его слегка заскользили по листку бумаги на столике рядом — будто он уже что-то переводил до их прихода. Чернила были свежие. — Гарри, — сказал Рон, и голос у него прозвучал грубее, чем он рассчитывал. — Ты ведь понимаешь, что это серьезно? Ни слова в ответ. Только взгляд — мимолетный, скользкий, как лезвие. Чертов ворон. Всегда глядел так, будто ты для него пустое место. — Гарри любит, когда говорят по существу, — вмешался Дадли. Он все еще улыбался, но в голосе проскользнуло предупреждение. — Что конкретно вы хотите? Кингсли выдержал паузу: — Чтобы он перевел эти знаки. Чтобы мы поняли, что происходит. Это явно неслучайный набор черт, и мы должны определить суть, чтобы успешно остановить убийцу. Дадли кивнул, потом посмотрел на Гарри. Между ними что-то мелькнуло — не слова, не жесты, а взгляд, короткий, как вспышка. Гарри едва заметно пожал плечами. — Мы подумаем, — отозвался затем Дадли, вновь повернувшись к ним. — Сами понимаете, на отсутствие работы мы не жалуемся. Рон сжал зубы. Вот оно. Гарри — молчит. Дадли — говорит. Они играют в тандем, как будто разделили мир пополам: одному — слова, другому — тишина. И работает это странным образом безупречно. — Мы бы хотели получить более конкретный ответ. Все же и в ваших интересах поймать преступника, никто не знает, кто будет следующей жертвой, — продолжал продавливать Кингсли, не переходя границы вежливости. Рон так не умел, он вспыхивал практически сразу же, поэтому и ходил вечно с Кингсли в компании. Тоже ведь, начальничек… — Это можно воспринимать как угрозу? — вкрадчиво уточнил Дадли. В его голосе не было ни страха, ни растерянности. Только холодная уверенность — та самая, которая выводила Рона из себя. Он говорит так, будто это авроры пришли просить, будто он — хозяин ситуации. А ведь так и было, Мерлин побери. Гарри наконец повернул голову и посмотрел прямо на Рона — больше, чем одна секунда, и та искоса. В этом взгляде не было ни ненависти, ни злости — только равнодушие, как у того, кто изучает редкий камень или птицу. Рон сжал кулаки. «Я хотел бы хоть раз увидеть, как ты теряешь почву под ногами. Хоть раз». Кингсли снова заговорил — примиряюще, но твердо. Они еще долго обменивались словами, а Гарри так и не выдал ни звука. Все решал Дадли, все переводил он — словно голос Гарри принадлежал ему. И Рон вдруг понял, что именно это выводит его сильнее всего: Гарри не нужно было говорить. У него был кто-то, кто говорил за него. И, конечно же, он знал, что Гарри немой, да, этого невозможно было не узнать за семь-то лет совместного обучения в Хогвартсе. Но что тогда казалось унизительным дефектом, возможностью посмеяться над хмурым мальчишкой-однокурсником, который даже такой кривой-косой казался лучше самого Рона, теперь и вовсе выглядело обидным преимуществом. Наконец-то Кингсли дошел до чего-то в разговоре с Дадли и разложил на низком столике папку. Плотная серая бумага, фотографии, магически зафиксированные копии символов на коже жертв. — Вот, — сказал он. — Мы получили их из Отдела Тайн. Символы нанесены острым предметом, вероятней всего разновидностью клинкового оружия, но при этом на обычный ровный порез ножа не похоже — словно ритуально. Большинство специалистов сходятся: это не просто следы пытки, а некая система. И мы должны понять, что именно она означает. Дадли откинулся на спинку кресла, скрестил руки и слегка склонил голову. Гарри, наоборот, подался вперед. Его пальцы коснулись фотографий так бережно, словно это были древние таблички, а не зафиксированные на картоне ужасы. Рон ощутил тошнотворную волну: чужая смерть на картинке и этот ледяной интерес в глазах Поттера. Не человек. Ворон, кормящийся падалью. Гарри достал перо, чернила. Начал записывать — быстрые четкие линии, знаки, стрелки. Ни одного слова. Ни одного взгляда на гостей. Он будто забыл о них, полностью погрузившись в работу. И ведь не понять было — он это по делу черкает или равнодушно чем-то другим уже занялся. — Ты хоть понимаешь, что это за фотографии? — не выдержал Рон. — Это убитые женщины. Девушки. Не артефакты из музея, не камни из пустыни. Люди. Гарри не поднял головы. Только скользнул пером по бумаге, словно подчеркивая: да, понимаю — и это ничего не меняет. Рон ощутил, как его ладони вспотели. Хотелось сорваться, выбросить все эти бумаги в лицо Поттеру. Но рядом сидел Кингсли — спокойный, как гранит. Его молчание весило больше, чем все слова Рона. — Гарри просто так устроен, — снова вмешался Дадли, успокаивающе кивая. — Для него язык и текст — первичны. Фотографии воистину ужасны, бедные женщины, и оттого Гарри предпочтет сосредоточиться на работе, чем задумываться над испытанной ими перед смертью боли. Рон зыркнул на него: — А для тебя он кто, адвокат? Золотая жила? Или что? — Брат, — спокойно ответил Дадли. — Если угодно. Это прозвучало так уверенно, что Рон замолчал. У него самого с братьями всегда было сложно: с Биллом — вечное подражание, с Перси — вечное сравнение, с близнецами — вечное унижение. С Гарри, этим молчаливым «вороном», отношения не складывались никогда, но и представить, что кто-то может вот так, безоговорочно, быть за него стеной — было странно и больно. «Он выбрал его братом. А я — вечно лишний даже среди своих». — Поттер, — процедил Рон, наклоняясь к столу. — Ты ведь понимаешь: если ты сейчас откажешься, то кто-то еще умрет. Гарри остановил перо. Поднял взгляд. Секунда — и Рон почувствовал, что его ненависть отскакивает от этой ледяной стены. В глазах Гарри не было страха. Не было вины. Только… вопрос? Или вызов? — Он понимает, — снова сказал Дадли. — Но решение принимает сам. — Решение?! — Рон ударил кулаком по подлокотнику. — Да какое тут решение! Он обязан! — Никто не обязан, — отрезал Дадли, и впервые в голосе зазвенела сталь. — Ваша работа — ловить убийцу. Его работа — жить так, как он хочет. Кингсли поднял руку, останавливая их перепалку: — Хватит. Мы пришли не для споров. Мы пришли просить. Слово «просить» повисло в воздухе. И Рон понял, что Кингсли сказал это специально — чтобы подчеркнуть, что власть сейчас не у них. Гарри склонился к листу и написал несколько строк. Затем повернул бумагу: неровные, но разборчивые слова. «Я могу перевести. Но только частично. Символы сильно искажены, даже их происхождение из-за неровностей сомнительно». — Уже лучше, — сказал Кингсли. — Тогда сделай все, что сможешь. Гарри покачал головой, снова написал: «Я сделаю. Но не из-за вас». И медленно посмотрел на Дадли. Тот кивнул — легкое, почти незаметное движение. — Он сделает, — повторил Дадли, уже вслух. И в этот миг Рон ощутил, как в груди поднимается злость, горькая, как полынь. Потому что все свелось именно к этому: Гарри — молчит. Гарри — не считает нужным оправдываться. Гарри соглашается, но только потому, что Дадли попросил. Не потому, что Кингсли давит авторитетом. Не потому, что Аврорат «просит». Не потому, что люди умирают. А потому, что сказал Дадли. А если бы не сказал? Если бы отвернулся? Поттер бы сидел в своей клетке и изучал свои пыльные таблички, пока убийца резал бы жертв одну за другой? Рон смотрел на них обоих и чувствовал, как земля под ногами качается. Ему хотелось крикнуть, обвинить, заставить Гарри говорить, заставить его быть нормальным человеком, а не этой тенью с чужим голосом. Но слова застревали в горле. Кингсли уже собирал бумаги. — Мы предоставим вам материалы официально. Работа будет оплачена по тарифу Аврората, как привлечение сторонних экспертов. — Не нужно оплаты, — сказал Дадли. — Мы рады помочь следствию и остановить этого безумца, раз это в наших силах. «Конечно, — подумал Рон. — У вас и так денег куры не клюют». Он поднялся, чувствуя, что если останется ещё хоть на минуту, то наговорит лишнего. Гарри снова опустил взгляд к фотографиям. Как будто их уход для него — ничто. Рон вышел в коридор первым. Дом встретил его тем же холодом и тишиной. И все же, пока Кингсли договаривал формальности, Рон поймал себя на мысли: он боялся. Боялся не за дело. Боялся, что однажды этот «ворон» действительно откроет рот. И что, если он заговорит, все остальные окажутся лишь эхом. Когда дверь за ними закрылась, Рон выдохнул с силой, будто нес тяжесть весь визит. На улице было пасмурно, влажный воздух давил на легкие, но после того холодного дома даже серое небо казалось живым. Кингсли шел молча. У него всегда получалось молчать так, что рядом все стихало само собой. Но в Роне тишина не приживалась: она зудела, как плохо зажившая рана. — Ты видел его? — наконец сорвалось. — Он вообще понимает, что на кону? Люди гибнут, а он смотрит на эти знаки, на трупы, будто это головоломка для детского журнала! — Он понимает, — сказал Кингсли. — Просто его понимание иное, чем твое. — И что, это нормально? — Рон не удержался, голос сорвался на крик. — Это же Гарри, черт побери. Я знал его в школе — он всегда был таким. Смотрел мимо всех, будто мы для него… — Он запнулся, подыскивая слово, — мусор какой-то. Кингсли не ответил сразу. Они прошли мимо лавки с черными зонтами, мимо старой булочной, пахнущей дрожжами. — Не мусор, — наконец произнес он. — Для него все — тексты. Люди, предметы, события. Он читает нас так же, как те таблички. Это тоже как дар, просто другой, чем у той же Тонкс. Рон сжал зубы. От этого становилось только хуже. «Он читает. А я? Я всегда был тем, кого читают. Кого видят насквозь. У кого ничего своего нет. Дар, талант… А мне лишь крошки с барского стола». Он не мог не вспомнить Хогвартс. Гарри — в стороне, в библиотеке, склонившийся над древними рунами, даже на переменах. Его прозвали «вороном» не только из-за черных волос и взгляда исподлобья, не из-за факультета, но и потому, что он будто клевал чужие слова, вытаскивал из них суть и складывал в свое тайное гнездо. Рон тогда дразнил его — громко, грубо. Потому что иначе было нельзя. Если бы он не дразнил, все бы видели, что Рон боится. Боится этого взгляда, который пробирал до костей. Ты никогда не будешь как он, — шептало внутри. — Никогда не будешь первым, особенным, странным, но нужным. Ты — фон, как тот пожелтевший лист бумаги. Он — текст. И вот теперь снова. Годы прошли, а все вернулось туда же. Гарри сидит в своем холодном доме, молчит, и все равно мир крутится вокруг него. Даже Кингсли говорит сдержаннее, мягче — потому что «нужен специалист». Даже расследование убийства женщин зависит от того, захочет ли Поттер взять перо в свою лапу и что-то там накарябать. А Рон? Рон — лишь сопровождающий. Лишь тень рядом с Кингсли. Лишь мальчишка, который когда-то называл Гарри «полоумным вороном» и надеялся, что смех заглушит зависть. Он сунул руки в карманы и ускорил шаг. — И ты правда думаешь, что он сделает это? Переведет? — Да, — спокойно ответил Кингсли. — Потому что Дадли попросил. Рон скривился, без слов демонстрируя свое отношение вот к этому всему. Всему. Кингсли взглянул на него. В этом взгляде было и предупреждение, и сочувствие. — У каждого своя опора. У кого-то братья. У кого-то книги. У него — Дадли. — А у меня? — сорвалось у Рона прежде, чем он успел прикусить язык. Кингсли не ответил. И правильно сделал. Потому что ответ Рон знал и сам. Вечером, уже в своем кабинете, он снова вглядывался в фотографии трупов. Знаки на коже убитых. Черные линии, вплетенные в плоть. Перед глазами сам собой всплыл Гарри — склонившийся над листом, с тем же вниманием, с каким кто-то другой смотрит на любимую женщину. Улыбка Дадли — спокойная, уверенная, как щит. И его собственный голос — сорванный, злой, чужой. Он оттолкнул бумаги в сторону и уставился в стену. Внутри поднялась старая липкая зависть. К ней примешивался страх. Потому что если Гарри переведет небрежно и ошибется — быть новым смертям. И тогда на руках у всех будет кровь. И у Рона тоже. Но много хуже всего было другое. Он знал, что Гарри не ошибется.

***

Прошел месяц. За это время Гарри передал Аврорату аккуратно сверстанный перевод — без комментариев, без эмоций, только холодные строки, пояснения, сопоставления. Копия оказалась образцовой: в Отделе Тайн ее изучали, в Академии магических рун цитировали. Даже Кингсли признал — работа сделана идеально. Вот только череду ужасных убийств это не прекратило. И среди улик, собранных на месте последнего убийства, оказались такие, что не дали Рону спать несколько ночей. И он сам не мог ответить — из-за чего именно. Рядом с очередным телом нашли кусок пергамента с фразой на шумерском. Точно в том стиле транслитерации, который использовал Гарри. Магический анализ подтвердил: чернила — того же состава, что использовался и в «экспертном переводе». Но пергамент — это так, мелочь, а вот когда в доме, где произошло убийство, обнаружили следы защитной магии — сложной, древней — это уже было настоящей зацепкой. След, который эксперты опознали как «почерк» Гарри: именно так он фиксировал свои копии переводов для музеев, вроде как «защита от подделки». Совпадения? Так не посчитали, пусть даже и, глубоко в сердце, Рон сам считал версию излишне натянутой. Улик не было-не было, а тут вдруг взялись. Но… Во второй визит все было иначе. Они пришли без вежливости. Два аврора впереди, Кингсли позади, и Рон — с сердцем, колотившимся где-то в горле. Дадли встретил их на пороге. На этот раз улыбки не было. Лицо — каменное. Гарри сидел в том же кресле, только перо из его пальцев скользнуло на пол, и он не поднял его. — Гарри Поттер, — начал Кингсли, и голос его был тверже, чем в прошлый раз, — вы оказываетесь под подозрением в причастности к серии убийств. Рон смотрел. На Гарри — молчаливого, неподвижного. На Дадли — челюсть сжата, взгляд холодный, готовый к бою. И чувствовал, как все, что клокотало в нем месяц назад — его злость, зависть, страх, — возвращается с новой силой. Потому что теперь у него был шанс. Шанс доказать, что ворон не святой. Что он тоже может пасть. И все равно, глубоко внутри, Рон знал: если Гарри виновен, то это станет началом куда большего ужаса. А если он невиновен — то мир снова будет кружиться вокруг него, а не вокруг Рона. И оба исхода были одинаково невыносимы.