Останься

      Оливия с трудом приподнялась и заставила себя сесть. Каждое движение отзывалось огненной болью в боку, а кровь отлила от лица, делая его еще бледнее, чем прежде.       — На север отсюда должно быть озеро, — прошептала она, с трудом ловя дыхание. — Надо смыть эту проклятую грязь, промыть рану, насколько это возможно, очистить бинты и перевязать всё снова. Вставай, Элоди.       Девушка с опаской поднялась. Оливия подняла с земли прочную палку, оперлась на неё, сделала несколько шагов и покачнулась. Даже с опорой идти было невероятно трудно. Элоди нервно сглотнула и, преодолевая страх, подошла к Оливии.       — Обопритесь на меня, ваша светлость, — тихо произнесла она.       Герцогиня посмотрела на неё усталым, затуманенным болью взглядом.       — Глупая девчонка... — пробормотала она, но тяжёлой рукой легла на плечо рабыни.       Они двинулись, медленно. Оливия, стиснув зубы, вела их строго на север.       — Смотри, — хрипло сказала она, указывая пальцем. — Мох на стволах растёт гуще с северной стороны. А кроны деревьев... Там, где они пышнее - это юг. Запомни это. На всякий случай... Если решишься на новый побег. — Она усмехнулась, и усмешка тут же перешла в стон.       — Простите меня, госпожа, — произнесла Элоди, едва слышно. — Я поступила глупо.       — Какая глупая рабыня мне досталась... — выдохнула Оливия, с трудом переставляя ноги. — Глупая... но красивая...       Элоди вся сжалась от этих слов. Её красота никогда не была благословением. Она была проклятием, причиной бесчисленных унижений и боли, которую она давно перестала считать.       Вскоре сквозь деревья блеснула водная гладь. Небольшое лесное озеро, окружённое камышами и старыми ивами, склонившими свои ветви к тёмной, почти чёрной воде. Воздух над ним был прохладным и свежим.       — Видишь? — с усилием произнесла Оливия. — Если идти в одном направлении, то к чему-то да придёшь. А не бегать по кругу, как это делала ты... Глупая, глупая девчонка.       Она подошла к самой воде и тяжело опустилась на траву.       — Помоги мне раздеться, — приказала она.       Элоди бросилась помогать, дрожащими пальцами расстёгивая пряжки на сапогах. Сняв их, она принялась за штаны для верховой езды.       — Расшнуруй... — глухо произнесла Оливия.       Элоди наклонилась и послушно распутала сложную шнуровку. Оливия сняла штаны, оставшись в длинной, окровавленной рубахе, и, поморщившись от холода, вошла в воду.       — Возьми мои вещи и постирай их, — бросила она через плечо Элоди, которая замерла на берегу в нерешительности. — И сама вымойся.       Сказав это, Оливия сняла в воде рубаху и принялась разматывать грязную повязку, стараясь омыть рану. Её тёмные волосы, слипшиеся от грязи и пота, разметались по её плечам.       Элоди собрала разбросанную одежду и, войдя по колено в холодную воду, принялась отчаянно тереть и полоскать её. Без мыла или щёлока это была трудная задача. Она терла ткань о гладкие камни на дне, выбивала её, скоблила ногтями засохшие пятна крови и болотной грязи, снова и снова прополаскивая в чистой воде.       Закончив с штанами и рубахой, она принялась за сапоги, вымывая грязь из складок кожи. Выложив всё более-менее чистое на солнце, она замерла.       — Я сказала, забирайся в воду и вымойся! От тебя воняет! Свою одежду развесишь на солнце! — донёсся до неё резкий голос Оливии.       Увидев, что Элоди замешкалась, герцогиня отвернулась, давая ей немного пространства.       — Побыстрее, я сказала!       Элоди дрожащими пальцами распутала завязки своего серого платья и сняла его, затем стянула потную, грязную нижнюю рубаху. Стыдливо прикрываясь, она вошла в воду, быстро прополоскала одежду и так же быстро, торопливо, омыла своё тело. Затем, прижимая к себе мокрую одежду, она выскочила на берег.       Оливия, уже в мокрой рубахе, вышла следом. Молча развесив свою одежду на ветках кустарника, она опустилась на траву спиной к девушке.       — Что замерла? Развесь свою одежду рядом с моей и садись. Надо отдохнуть.       Элоди осторожно разложила свои лохмотья рядом с вещами герцогини и села, сжавшись, спиной к ней.       Оливия обернулась через плечо. Взгляд её упал на спину девушки — бледную кожу, испещрённую старыми, синеватыми рубцами и свежими розовыми полосами от недавних побоев. Сердце Оливии неожиданно и болезненно сжалось.       — Почему-то меня не удивляют эти следы на твоей спине, — тихо сказала она.       Элоди вздрогнула и обернулась через плечо, испуганно прикрывая грудь руками.       — Мы знакомы всего день, а ты уже один раз попыталась сбежать от меня.       — Два раза... — поправила её Элоди, не глядя.       — Два? — удивилась Оливия.       — В первый раз я сбежала ночью... Но когда увидела, что таверна горит... Я вернулась.       — Зачем? — в голосе Оливии прозвучало искреннее недоумение.       — За вами, госпожа.       Оливия молча смотрела на неё через плечо, и в её усталых глазах мелькнуло что-то сложное и невысказанное.       — Два раза за сутки ты сбежала от меня... Точно высеку, когда доберемся до замка моей кузины. Добавлю парочку новых шрамов на твою спину, — произнесла она, но в её голосе уже не было прежней грозной силы, лишь усталая усмешка.       — Простите, госпожа... — пробормотала Элоди, сжимаясь ещё сильнее.       Оливия легла на траву, прикрыв глаза. Усталость и потеря крови взяли своё — она погрузилась в тяжёлый, болезненный сон. Элоди сидела неподвижно ещё какое-то время, затем надела почти просохшую нижнюю рубаху и встала. Герцогиня спала на боку, всё так же прижимая руку к перевязанному боку. Её лицо было бледным, а на лбу выступила испарина.       Элоди тихо отошла и стала бродить по опушке. Она хотела есть. Вспомнив, что герцогиня знает лес, она решила, что та, наверняка, разбирается и в растениях. Осторожно, она начала собирать ягоды, чтобы показать их Оливии — может быть, что-то окажется съедобным.       К вечеру Оливия проснулась. Её лицо было мертвецки бледным, глаза лихорадочно блестели.       — Вам хуже, госпожа, — заметила Элоди, и в её голосе прозвучала тревога.       — Да, Элоди, мне хуже, — просто признала та. Её гордость куда-то испарилась перед лицом болезни. — Ночью мы не сможем двигаться. Переночуем тут, а утром двинемся. Я дойду. Я сильная.       Девушка лишь молча вздохнула.       — Я ягоды собрала... Но не знаю, какие можно есть.       — Покажи.       Элоди высыпала свою скромную добычу на траву перед ней. Оливия внимательно осмотрела каждую ягоду.       — Ты что-то ела из них?       — Нет, госпожа.       — Молодец. Вот эти и эти — ядовитые, выбрось их. А эти и эти можно есть. Промой их как следует в воде.       Элоди послушно выполнила приказ и вернулась с горстью промытых ягод. Они молча съели их — кисловатые, но желанные.       — Если ты такая умная, найди для меня одно растение, оно должно быть где то тут, — ослабшим голосом сказала Оливия. — С длинными зелёными листьями и мелкими белыми цветочками, пахнет мёдом. Это тысячелистник. И набери сухих веток, разведём костёр. Но сначала найди мне хорошую, крепкую палку.       Элоди послушно вскочила и побежала искать то, что её просили, найдя палку, она отдала ее Оливии. Пока Элоди искала траву и собирала хворост, Оливия, превозмогая слабость, подошла к мелководью. Острым камнем она ободрала кору с тонкой, гибкой ветки, заострив один конец, сделав примитивное, но острое копьё. Затаив дыхание, она замерла в воде, и через несколько минут резким движением вонзила его в проплывавшую мимо рыбину. Ещё один точный удар — и на ужин было две небольшие, но жирные рыбы.       Когда Элоди вернулась с охапкой хвороста и пучком найденной травы, Оливия, вся в поту, чистила рыбу острым камнем.       — Это то, что вы просили, госпожа? — неуверенно показала Элоди траву.       — Да, тысячелистник. Оказывается, ты не такая уж и глупая, — Оливия слабо усмехнулась. Она высекла искру из огнива, подожгла сухой мох, и вскоре костёр весело затрещал, нанизала рыбу на очищенные прутья и установила их над углями.       Элоди наблюдала за этим, заворожённая. Она никогда не видела, чтобы кто-то так легко и уверенно делал такие вещи.       — Чем ты занималась у прежних хозяев? — спросила Оливия, поворачивая рыбу.       — Убиралась, стирала, мыла посуду, чистила котлы, мыла отхожие места... По поручениям бегала...       — И убегала, да? — добавила Оливия с легкой усмешкой.       Элоди опустила голову. Аромат жареной рыбы заставлял желудок сжиматься от голода.       — Ужин готов. Мало, но лучше, чем спать на голодный желудок, — сказала Оливия и положила одну рыбу на большой лист лопуха перед Элоди.       Они ели молча. Потом Оливия размяла в руках тысячелистник в густую кашицу и, сменив повязку, приложила её к воспалённой, покрасневшей ране. Процедура была болезненной, она стиснула зубы, но не издала ни звука. Осталось надеяться на силу трав и собственный организм.       Ночь опустилась на лес. Единственным островком жизни был треск костра.       Тело Оливии била мелкая, неконтролируемая дрожь. Она лежала на боку прижимая руку к ране.       Медленно, почти неслышно, Элоди подползла и, пересиливая страх, прижалась к её спине, пытаясь поделиться скудным теплом. Оливия вздрогнула повернулась, и её ослабевшие руки внезапно обвили девушку, притянув к себе.       Элоди замерла чувствуя, как по её телу передаётся лихорадочная дрожь Оливии. Она сосредоточилась на одной примитивной задаче: греть.       Они лежали, сплетённые в странном, вынужденном объятии. Две души в сердце тёмного леса. Их судьбы сплелись в тугой узел. Дыхание одной стало ритмом для другой. Тепло одной — единственным шансом на выживание для другой. В этой тишине родилось нечто новое и древнее — общая воля к жизни.