Останься

      Оливия лежала в своей огромной кровати, ставшей островом покоя в бархатном полумраке спальни. Единственная свеча на прикроватном столике горела ровным, высоким пламенем, её свет тонул в тяжёлых складках балдахина и едва достигал дальних углов комнаты. Она не гасила её. Она ждала.       Внутри неё разливалась непривычная, звенящая тишина , сладостное предвкушение, похожее на замерший перед первым аккордом воздух. Она знала. Знала каждой клеткой своего тела, каждым ударом сердца, что Элоди придет. Эта незримая нить протянулась между ними с самого начала, с того самого дня в дымной, пропахшей элем таверне, когда её пальцы впервые коснулись чумазой щеки девушки. Под слоем грязи и страха она разглядела это сразу — хрупкое создание, которое хотелось не подчинить, а укрыть от всего мира.       Обладать Элоди было бы слишком просто. Приказать, сломить, заставить — это был путь прошлого, путь силы, который всегда приводил лишь к пеплу и разочарованию. С Элоди всё было иначе. Её хотелось не взять, а любить. Любить эту невероятно сложную, сотканную из противоречий девушку, в которой дикое упрямство уживалось с глубочайшей ранимостью, а дерзкая строптивость — с тихой, доверчивой нежностью, что пробивалась наружу, как первый цветок сквозь мёрзлую землю. Завоевывать её терпением. Уважением и заботой. Только это имело ценность. Только так можно было построить нечто настоящее.       И её терпение было вознаграждено.       Тихий стук в дверь прозвучал именно так, как она и ожидала — робко. Лёгкая улыбка тронула губы Оливии.       — Войди, Элоди.       Дверь тихо приоткрылась, и в проёме, залитом светом коридорных факелов, возник силуэт девушки. Она стояла в простой льняной рубахе, ниспадавшей до самого пола, и держала в дрожащей руке подсвечник. Пламя озаряло её бледное лицо и большие глаза, сияющие в полумраке тревогой и надеждой. Она была воплощением испуганной и бесконечно желанной нежности.       — Ты пришла… — Голос Оливии был тихим и обволакивающим. — Иди ко мне, не бойся.       Элоди сделала несколько неуверенных шагов, и Оливия поднялась с кровати, двигаясь ей навстречу. Она подошла и просто обняла её, ощущая всем телом мелкую, частую дрожь, пронизывающую хрупкую фигуру. Под тонкой тканью рубахи сердце Элоди отбивало лихорадочный, оглушительный ритм.       — Я знала, что ты придешь сама, — произнесла Оливия, её губы коснулись виска девушки. — Ты хочешь этого, Элоди?       В ответ Элоди всем телом прижалась к ней, и этот безмолвный порыв был красноречивее любых слов.       — Скажи мне. Я хочу это услышать.       — Да… — выдохнула девушка, и её голос был хриплым от переполнявших её чувств. — Очень…       Оливия улыбнулась, ощущая тихую победу — не над девушкой, а над её прошлым, над её страхами. Она взяла её за руку и повела к кровати.       — Не волнуйся, — мягко проговорила она, заметив в её глазах тень страха, она осторожно уложила Элоди на свою кровать. — Это… Впервые?       Элоди, уже лежа на прохладных шелковых простынях, смотрела на неё снизу вверх, и в её взгляде на мгновение отразилась давняя боль.       — Так… Впервые, — прошептала она. — Раньше… Меня заставляли. Было больно.       Глубокая, ледяная ярость шевельнулась в груди Оливии, но она заперла её внутри, не позволив и тени отразиться на своем лице. Она лишь наклонилась и поцеловала Элоди в лоб, медленно и нежно.       — Я никогда не сделаю тебе больно. И никогда не стану принуждать. Если что-то будет не так, ты скажешь мне, хорошо?       Девушка нервно кивнула, её взгляд метнулся к пляшущему пламени свечи.       — Свечу… — едва слышно попросила она. — Можно погасить?       — Конечно, милая. Если ты хочешь, — Оливия легко задула пламя.       Комната погрузилась в густой, бархатный мрак, который тут же прошил серебристый лунный свет, льющийся из высокого стрельчатого окна. Его было достаточно, чтобы видеть смутные очертания тел, влажный блеск глаз, тихую улыбку на губах.       Оливия склонилась над Элоди и начала целовать её. Неторопливо, трепетно, будто изучая драгоценную, неизведанную землю. Её губы касались сомкнутых век, висков, уголков губ, а затем спускались ниже — на пульсирующую жилку на шее, на ключицы, выступающие под кожей. Её пальцы, легкие и уверенные, развязали шнуровку на вороте рубахи и мягко сдвинули ткань с плеч, открывая бледную, гладкую кожу, мерцающую в лунном свете.       Дыхание Элоди стало прерывистым. Она не сопротивлялась, её тело постепенно раскрывалось навстречу этим настойчивым и бесконечно нежным ласкам.       Когда рука Оливии скользнула ниже, вдоль живота, к самому сокровенному, Элоди инстинктивно вздрогнула и накрыла её ладонь своей, её глаза широко распахнулись от внезапной робости.       — Тише, моя хорошая, — голос Оливии был глухим шепотом, её губы вновь нашли губы Элоди в долгом, успокаивающем поцелуе. — Не будет боли. Я обещаю. Просто расслабься… Доверься мне.       И Элоди доверилась. Её рука ослабила хватку, тело обмякло, отдаваясь на волю происходящего.       Оливия была медлительна и внимательна, как искусный музыкант, отыскивающий нужные струны. Она слушала прерывистое дыхание девушки, каждый её вздох, каждое непроизвольное движение Элоди, учась её языку, её телу, её удовольствию.       И вот напряжение в хрупком теле под её руками достигло той высшей точки, за которой следует неминуемый обрыв. Элоди вдруг замерла, её дыхание оборвалось на полувдохе. Из груди вырвался короткий, сдавленный звук — не стон, а крик души, не нашедший голоса. Всё её тело на одно невыносимо долгое мгновение стало твердым, как натянутая до предела тетива, а затем напряжение разом схлынуло, оставляя после себя лишь глубокий трепет и полное безволие.       Именно в этот миг по её вискам, из-под плотно сомкнутых ресниц, скатились две блестящие в лунном свете слезы. Они были тихими, как и всё, что она делала, но для Оливии они прозвучали громче любого крика. Это были слёзы не боли и не печали. Это были слёзы освобождения. Слёзы той, кто впервые в жизни потеряла над собой власть, от сокрушительного удовольствия.       — Вот так, моя хорошая… Я здесь, — Оливия не переставала шептать ласковые слова, с благоговением целуя эти соленые дорожки на её щеках. Она прижимала к себе это трепетное, подрагивающее в волнах затихающего наслаждения тело, укрывая его собой.       Элоди тяжело дышала, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, ища защиты и успокоения в этих крепких объятиях. И находила их. Чувство глубокой, незыблемой безопасности наполняло её, смывая последние призраки прошлого страха.       — Спи, отдыхай, Элоди, я рядом, — голос Оливии был колыбельной, её рука нежно гладила влажные от испарины волосы. — Я всегда буду рядом. Всегда буду оберегать тебя. Моя капризная… Моя непокорная… Моя.       Она чувствовала, как дыхание Элоди постепенно становится ровным и глубоким, как её тело полностью расслабляется в объятиях, погружаясь в исцеляющий спокойный сон.       Оливия лежала не шевелясь, боясь спугнуть этот хрупкий покой. И в этой тишине, нарушаемой лишь мерным дыханием спящей девушки, на неё нахлынуло новое, всепоглощающее чувство. Это была огромная, почти пугающая в своей мощи ответственность.       Вот оно, это доверчивое создание, отдавшее себя в её руки. По собственной воле. Теперь Оливия была ответственна не только за её физическую безопасность, но и за этот едва зародившийся, хрупкий росток доверия. За душу, которую ей только что удалось исцелить от старой боли, подарив новое, ослепительное чувство. Она ощущала вес этой доверенной ей жизни на своей груди и в лунной тишине давала безмолвную, но нерушимую клятву, что никогда не предаст это доверие.       Она смотрела в темноту, чувствуя, как в её собственной душе наступает полная, умиротворяющая тишина. Победа, которую она ощущала сейчас, была самой сладкой в её жизни — победа, одержанная не силой, а любовью.