Останься

      Первые лучи утреннего солнца, пробивавшиеся сквозь тяжёлые шторы, золотили спальню. Оливия проснулась первой. Её взгляд сразу упал на Элоди. Та спала на животе, повернув голову набок, уткнувшись лицом в сложенные руки. В этом беззащитном положении она казалась такой хрупкой, такой нежной, что у Оливии защимило сердце. Прекрасная, хрупкая…       Покрывало сбилось, обнажая её спину — холст, испещренный страшными симфониями прошлых страданий, бледными шрамами и давних побоев.       «Несчастная девочка», — с болью подумала Оливия. «Никто больше никогда не причинит тебе боли. Я уничтожу любого, кто посмеет.»       Она тихо поднялась с кровати, намереваясь поправить одеяло и укрыть спящую. Она обошла ложе, бережно подхватила край шелкового покрывала, и в этот момент воздух в комнате застыл.       Покрывало сползло, обнажив не только спину, но и верхнюю часть бедра Элоди. И там, на бледной коже, было пятно. Родимое пятно. Причудливой, абсолютно уникальной формы.       Крылья ангела.       Ледяная волна прокатилась по телу Оливии. Воздух покинул её легкие, словно от удара в солнечное сплетение. Мир сузился до этой одной детали. В ушах зазвенела абсолютная, оглушающая тишина.       — О, боги… — вырвался у неё сдавленный, бесконечно далекий шепот. — О, боги… Нет…       Её руки задрожали, ноги стали ватными. Она бесшумно опустилась на колени у кровати, судорожно ухватившись за резной край, не в силах оторвать взгляд. Её палец, сам по себе, потянулся к коже, чтобы коснуться, проверить, не мираж ли это.       — Пятно… Крылья… — она бормотала, а в висках стучало кровью, выбивая ритм давно забытого воспоминания.       Солнечный свет на реке. Смех. Мокрая, русоволосая девочка, Амелия, и её серьезные слова: «…ангелы оставляют на тех, кого выбрали для особой судьбы… Поэтому я всегда под защитой!»       Оливия медленно подняла глаза и вгляделась в спящее лицо. И тут пелена спала с её глаз. Она не просто увидела Элоди. Она узнала. Высокий лоб. Линия скул. Это было лицо Амелии Монтейн, прошедшее через годы, боль и лишения, но сохранившее свою основу.       — Амелия… — имя сорвалось с её губ как молитва, как стон, как крик. — Как я могла не видеть этого раньше? Слепая! Я была слепая!       Она резко выпрямилась, её движения стали резкими, порывистыми. Она набросила на себя шелковый халат и выбежала из комнаты.       Оливия ворвалась в покои кузины.       — Вставай, Тереза! Проснись! — её голос был хриплым от подавленных эмоций. Она трясла кузину за плечо. — Прошу тебя, проснись!       Тереза с трудом открыла один глаз.       — Что стряслось? Пожар? — она пробормотала, голос был густым ото сна.       — Проснись, ты мне нужна! — в голосе Оливии звучала такая отчаянная повелительность, что Тереза мгновенно села на кровати.       — Ну вот, я проснулась. Что горит?       — Я… Я переспала с Элоди, — выдохнула Оливия, не в силах подобрать другие слова.       Тереза сонно хмыкнула.       — Вот так подвиг. Мне тебя благословить?       — Пойдем со мной! Мне нужно, чтобы ты пошла со мной!       — Предлагаешь стать третьей? Это не по мне, кузина.       — Тереза! — голос Оливии сорвался на крик, в котором смешались нетерпение и неподдельное отчаяние. — Я так часто прихожу к тебе в комнату и прошу тебя пойти со мной?!       Тон кузины мгновенно сменился на серьёзный. Она увидела настоящее потрясение на лице Оливии.       — Что случилось? Зачем мне идти в твою комнату, и причем тут эта упрямая девчонка? Ну, переспала с ней, и хорошо. Она твоя наложница, делай с ней, что тебе нравится!       — Прошу тебя, Тереза, пойдем!       Тереза, ворча, накинула на плечи накидку.       — Ну, пошли, посмотрим, что за неотложные дела у тебя с твоей рабыней.       У входа в спальню Оливия прижала палец к губам.       — Она спит. Не разбуди.       — О, боги, какие нежности, — прошипела Тереза.       Оливия окинула её острым, повелительным взглядом и бесшумно открыла дверь. Они вошли. Оливия подвела кузину к кровати. Элоди лежала в том же положении, не шелохнувшись.       — Помнишь тогда, в детстве, мы навещали графиню Монтейн, в шатре, когда Амелию вытирали? — голос Оливии был низким, вибрирующим от напряжения. — Я заметила на её бедре пятно. В виде крыльев ангела. Посмотри… Посмотри на это!       Её дрожащая рука указала на бедро спящей девушки. Тереза, скептически скривившись, наклонилась и… замерла. Все её тело напряглось. Она медленно выпрямилась, её глаза встретились с глазами Оливии. В них было то же самое невероятное, леденящее душу понимание.       — Оливия… — выдохнула она. — Неужели… Этого не может быть. Почему мы не замечали этого сходства раньше?       — Мы не смотрели на неё так, — прошептала Оливия. Она накрыла девушку покрывалом и присела на край кровати, её рука с бесконечной нежностью коснулась спутанных волос. — Амелия… Амелия, милая… Проснись, дорогая…       Элоди пошевелилась, её глаза медленно открылись. Увидев Оливию и суровую Терезу, склонившихся над ней, она резко села, инстинктивно прижимая к себе покрывало. Её сонный взгляд метался от одной к другой, полный смятения.       — Простите, я долго спала? Простите, — пролепетала она, едва слышно, смущенно опуская глаза.       — Амелия, — тихо, но очень четко сказала Оливия. Она смотрела ей прямо в лицо, вглядываясь в каждую черту. — Ты же Амелия?!       Элоди сжалась, её пальцы побелели, вцепившись в ткань.       — Милая, твое пятно… Ты же Амелия?       — Я… Элоди, — прошептала девушка, её голос задрожал. Она смотрела на Оливию с неподдельным страхом человека, которого обвиняют в том, чего он не понимает.       — Всё в порядке, дитя, не волнуйся, — тут же смягчила тон Оливия. — Сейчас всё стало на свои места. Ты образованна, как была Амелия. Она легко учила языки, читала и писала на них. Любила поэзию, как и ты… И пятно… Родимое пятно на твоем бедре… Дитя, ты же Амелия!       — Я Элоди! Я рабыня! Я всегда была ею! — с отчаянием и слезами в голосе выкрикнула девушка, отползая к изголовью кровати.       — Тереза, позови мою матушку. Срочно. Я, кажется, поняла её реакцию на Элоди, когда она приехала… Она же узнала её там во дворе замка! Прошу тебя, позови мою матушку!       Тереза, не говоря ни слова, развернулась и быстрыми шагами вышла из комнаты. Оливия осталась наедине с перепуганной, совершенно потерянной девушкой.       — Что ты помнишь, Элоди? Ну, хоть что-то? — умоляюще прошептала Оливия.       Элоди испуганно замотала головой, слёзы текли по её щекам.       — Простите, я не помню ничего! Я Элоди! Вы… Вы с ума сошли!       — Твое пятно… Точь-в-точь как у Амелии. Твой характер, твоя образованность… — голос Оливии срывался, в нем боролись надежда и отчаяние. — Я знала, что ты жива! Я чувствовала это всё время! И всё это время ты была так близко!       — Перестаньте! — воскликнула Элоди, зажимая уши ладонями. — Это не я! Это не я!       В этот момент дверь распахнулась. В проёме стояла герцогиня Александра. Она была в простой ночной рубахе и накидке, её волосы были спутаны, а на лице застыло выражение нетерпеливой суровости.       Александра медленно подошла к кровати. Её взгляд, тяжёлый и пронзительный, был прикован к Элоди.       — Дитя… — её голос был низким и властным, но в нём не было гнева. — Мне всё рассказали. И теперь я понимаю, кого я увидела в тебе тогда во дворе.       Она села на край кровати и мягко, но неумолимо взяла лицо Элоди в свои руки, заставляя её смотреть на себя.       — Посмотри на меня, милая.       Элоди, вся в слезах, смотрящая на неё испуганными, полными слёз глазами, внезапно замерла. Что-то в этом лице, в этих пронзительных темных глазах вызывало смутный, болезненный отклик в самой глубине её памяти. Незримая нить потянулась между ними.       — Ты… Копия своей матери, графини Марии Монтейн, — тихо, с леденящей душу уверенностью произнесла Александра. Она провела большим пальцем по мокрой от слёз щеке девушки. — Ты просто её точная копия. Именно это я и увидела в тебе, дитя. Как ты выжила?.. Как?..       Элоди, или Амелия… Девушка уже не знала, кто она, сидела, не в силах пошевелиться, под пристальными взглядами трех женщин, переворачивающих её мир с ног на голову. Она посмотрела на герцогиню Александру, и в её памяти мелькнул смутный, расплывчатый образ — не этого лица, а его ощущения. Важности. Власти. Безопасности.       Александра обернулась к Оливии, и в её глазах стояли слёзы — впервые, возможно, за многие годы.       — Пятно? — тихо спросила она, и Оливия лишь молча кивнула.       Александра не стала смотреть. Она не нуждалась в доказательствах. Она уже все поняла.       Она видела это лицо — живой портрет её давней подруги, — и этого было достаточно.       — Все эти годы… — прошептала она, глядя в пустоту. — Мы оплакивали чужого ребенка… А ты… Ты… Ты была жива! Ты выжила. Чудом. И тебя… Тебя продали. Моё дитя. Дитя моей лучшей подруги.       — Всё складывается в единую картину, — голос Теразы прозвучал уверенно. — Но тело девочки… Его же опознали там, на руинах…       — Мы узнаем чьё это тело. Но не сейчас. Амелия ничего не помнит! — в отчаянии произнесла Александра. — Девочка перенесла нападение кочевников… Будучи ребенком! Потом жестокость хозяев… Её разум спрятал всё это поглубже. Кто бы мог вынести такое? Смерть матери, резня, рабство… — Она медленно поднялась, её фигура вновь обрела былую твердость, но теперь это была твердость непреклонной решимости. — Ты не Элоди. Ты не рабыня. — Она посмотрела на растерянную девушку. — Твое имя — Амелия Монтейн. Ты — графиня Монтейн. Последняя наследница своего рода.       Элоди издала странный, сдавленный звук, будто рыдание смешалось с удушьем. Она смотрела на Александру с непониманием.       — В моём замке есть портреты, — сказала Александра Оливии и Терезе. — Мы покажем их Амелии, она вспомнит. В моём замке есть прекрасный лекарь, она лечит не только тело, но и душу. — Она сделала шаг к двери, затем остановилась и обернулась, в последний раз взглянув на Элоди. — Не пугайся, Амелия. Больше никто и никогда не причинит тебе зла. Клянусь своим именем и своим домом. Боги… Это невероятно… Амелия… — она посмотрела на дочь. — Не зря ты не хотела никого другого. Не зря говорила, что чувствуешь её. Если вы связаны нитями судьбы, то ничто не сможет их разорвать.       Она вышла, увлекая за собой ошеломленную Терезу. Дверь закрылась.       Оливия осталась одна посреди внезапно ставшей огромной и пустынной комнаты, одна с этой немыслимой тайной. Элоди сидела, не двигаясь, её тело била мелкая, неконтролируемая дрожь. Она только что потеряла себя, как Элоди. И не обрела ничего, кроме всесокрушающего, чудовищного ужаса от правды, которую её разум отказывался принять.