Call me friend, but keep me closer

А истории любви не всегда заканчиваются (счастливо)

***

Над Лесом шипов, прозванным так за тени и чудовища, которые таились среди его ветвистых еловых лап, навис тяжёлой полусферой грозовой небосвод; и ночь-свидетельница немая стояла столбом из мглы и звёздных искр, наблюдая, как над речным утёсом медленно стекала кровь, по виду совершенно человеческая, смертная, но принадлежавшая мужчине без шипов и да умевшему их заклинать уверенным голосом полководца. Ночь печально плыла у реки и дрожала, а в далёкой вышине адовым пламенем-знаменем горела кровавая луна, навевавшая собою звенящую песнь о гневе, вине и потере, и хотя её обладательница, властительница, ещё не знала, луна знала. Знала и пылала сильнее и сильнее, за хозяйку, за их короля, вбирая капли с острых камней у берега, отражая в обманчивой тьме будущее великое горе девы с белыми косами и стальным взглядом. Его смертным именем было Исайя, и носил он на теле называние горькое и клеймо воина святого, ведь Инкарнаты созданы из чистого, безничего света начала вселенной и грязи с талантливых рук Творца-Скрипача, призывателя обречённых, отчаянных и проклятых, потому что магия не должна искажаться, а музыка — умирать, пока бьётся пульс творения мира сего и иных. Исайя лежал без движенья на холодной, сырой лесной земле в разодранной белой рубахе, весь в чёрно-багровой крови и усыпан увядших цветов — пионов и роз всех оттенков бутонов, с корнями, которые потеряли былую мощь и привязь; чернота шла у него от кончиков пальцев по проступившим под кожей венам вверх, как несмываемое и непереписываемое подтверждение тому, что он сделал, какую высокую цену заплатил, чью жизнь он отнял, прекратил, кого отправил прямиком на пепел звёзд по ту сторону вселенной. И он ни о чём не жалел! Нисколечко. Мы всё одно и все исходим из пепла, в пепел же возвращаясь. За кровь морали кровью, за тьму награждали заслуженным клинком, не щадя и не медля, не оглядываясь назад, не ища хорошего решения где-то по милосердным сторонам. И не существовало испокон веков у вселенной правил, от которых святым удавалось сбежать, которых святым получалось избегнуть. Мы всё прах, сущий пепел и лунный свет, сизые тени и красная нить у краешка мизинца, у косточки запястья. Исайя умирал, лёжа на мокрой траве затерянного и позабытого давным-давно утёса; умирал, высоко задрав голову, на стылой тверди, по которой беззвучно разливалась от ран его глубоких и истощения солёная и липкая, но не голубая и та, что позже останется на руках и кольце его обещавшей и ушедшей, ушедшей за короной к другому королю, ибо каждый взял слова своей цены и монеты за пазуху, чем бы ни кончилась война, а война — это сталь и слёзы, соль и вода, мыло и буро-розовые разводы. Над Исайей склонился тот, кого долго венчала золотым сиянием солнца корона, почто первым Инкарнатом на Землю он опустился, влекомый дивной исповедью Виктора в нехороших нотах, кривых и обугленных окаянной скрипкой, проклятым смычком, еже магия не так добра, что знают даже малые дети. Вселенная есть лишь огромный сборник злых сказок, и не укрыться от них ночью и днём. Его Величество Король-солнце, его владычество Санкт Малахия, обручённый и кольцованный властью, полуживой-полумёртвый святой, с грязными и спутанными, драными золотыми локонами, в густой пыли, в горячем поту, в саже очередного боя и жгущей крови того, кто был ему врагом, был союзником, и хоть и не был другом, но опорой был. — Передай ей: если вселенная позволит, я хочу увидеть её вновь в другой жизни. Даже если она не любит меня так, как я люблю её. Даже если совсем не любит. — Исайя нашёл не у Земли, уже не принадлежавшей ему, Инкарнату в шаге от смерти, а у себя сил превозмочь разыскал на всю боль в отмиравших костях своих и горечь-полынь не заметить на непослушном языке; и проговорил Малахии, а взор обратил его только к безмолвным, бессловесным и зияющим пустотой и бессмысленностью бытия и упадка небесам, чтобы видеть одну её, кровавую луну, принадлежавшую его избранной, его спутнице, его синхронному зову, его сероокой девочке, невероятной жене и подруге возлюбленной. Что ему слепящая боль от тяжёлых ран, которые никогда уже не заживут, не излечатся, не зарубцуются, ибо пробил его последний час, пройдена его дорога, закончена его история, прочтена до звука похоронного, да и воспоют её люди в стенах церковных много позже, чародеи с чародейками воспоют. Что ему горе-волк с оскалом монстра или скорбь-плакальщица, если от войны ещё никто не спрятался, но она будет жить и остановит длинную битву острым языком, жестоким мечом, голубым льдом и верностью простым мученикам? Умирать страшно, даже если ты — герой. — Исайя... — У золотого короля-преступника, отступника роду смертного, у ваятеля бездушного-бессердечного дворца под ясным куполом в колыбели небес и самой смерти, у Малахии невольно наворачивались на усталые глаза слёзы; первые за сотни и сотни лет, небывалые, неожиданные и горькие, ибо война слишком беспощадна, а её расценки есть аморальные услуги последнего ростовщика, от которого и которому ничем не откупиться и не продаться, что взамен ни предлагай, ни лезвием, ни струной, ни рукой. — Передай ей, для меня было честью сражаться бок о бок с ней и носить в сердце клятвы её мужа. Передай... Чтобы не отклонялась от курса. Она знает, как выиграть войну. Переда... Что я сожалею, что оставил её одну. Я не хотел, правда. Передай... — Голос Исайи оборвался резко хрипом глубоким, как святые не хрипят, но как задыхаются конечные и конца же уже достигшие вселенной самой создания; святой был истинно стоик, воин храбрился перед лицом гибели, а человек улыбался, улыбался, стремительно слабея, но думая всецело о любимой, о той, которая обязательно даст их миру шанс. — Пусть не мстит за меня. — Ты же знаешь, что она не послушает. — Малахия в алом, алом ужасе и в потрясавшем его суть естества неверии отчаянно покачал головой, чувствуя, как в сердце к нему кралось прямо из окружавшей их двоих мглы новое чудовище — монстр трауром сломанного хребта, ведь столбом всё держится на гвоздях окровавленных и духа силе всегда от начала дня и ночи перворождённой искры. Перворождённый, первопризванный Инкарнат не желал верить, не желал принимать удушавшую бледное горло правду, что всё закончится вот так. "Бессмысленно" А еже смерть будет самой смертью всегда и присно до уничтожения электронов и атомов, и она придёт, не спросив разрешения или справедливого суда не дав и не дождавшись. — Оно того не стоит, солнечный король.— Исайя продолжил светлую улыбку нести на побледневших губах в мгновения увядания, угасания, ухода своего скоротечного, всматриваясь каждой оставшейся у него солоно секундой на его Земле в багровеющий лик луны далеко в небе, которая неизбежна и неизменно прекрасна, ибо создана была и выкована из тех же безжалостных искр, из того же яростного холода, из той же обжигающей жажды, жадности раскалённой и выбеленной льдом с выцарапанном на каменной тверди именем из 5 букв и символом благородства самоотверженного. — Ты стоишь. — Санкт Малахия не стал скрывать своего возмущения искреннего, впервые за долгие столетия единоличного правления первого искреннего предложения из уст лжеца и развязывателя войн минувших и забравших за собой других солнечных подданных, детей вселенной из костей и звёздной пыли развеянной. — И Адель это знает. — Его голос вещал правду чистейшую, как река под ними тихо журчавшая, как вода солёная и вечно зимняя в волнах океана Седого. И боль запела в нём пронзительно, в святом летнем и солнечном, в голосе его самом и измученном теле отрёкшегося короля, отречение же выбравшего добровольно и с достоинством. Боль — скорбный знак потери на челе израненном. Боль — вестник неминуемо приближающегося горя. — Скажи ей. Скажи за меня. — Едва хватило Исайе дыхания, едва хватило утекавшей вместе с безжалостным временем, едва осталось разливавшейся его крови святому, воину и королю искренне выбранному, признанному, за кем следовали по зову, звеневшему громкой песней, песней звёздной из сердца, от сердца же к сердцам. Потому что он — Чуткий Сын Земли, защитник отважный и заступник без корысти в помыслах, с оружием в руках и синевой в глазах из ядра творения вселенной. Ведь воины и исследователи испытывают соль, чтобы дать миру лучшее, а он испытал сталь, соль и кровь во спасение миллионов душ. — Так не должно быть! — Отнюдь не дорогой друг и не злейший враг, но союзник, полурассыпавшийся от длинных лет жития жестокого в световую пыль, в столп тусклых солнечных искр и обычный земляной прах, бывший король Малахия говорил в тот несчастный, трудный миг с глубоким, с чудовищным отчаянием и сотрясавшим сгорбленные плечи его гневом, от какого внутри у него застывали лёгкие пустые и снаружи останавливалась сжатая в тиски в шрамах грудь. — Из нас двоих я должен умереть, это моя расплата за все прожитые столетия, за все прожитые ошибки. — И слёзы истинные, неподдельные, не наигранные сладкой ложью и лицемерием бесчеловечным и вечным бессмертием магией его, слёзы настоящие потекли по щекам Малахии солнечного, как текла и текла кровь Инкарната Исайи. Слёзы злости. И вина явилась вдруг в мир явная, ведь а кто не виноват в проклятой войне проклятых существ, приволокших природно смертных на ратей поле бездушной битвы из черни, волков и законов попрания вселенной? Виной войну не искупишь и гибель пожертвовавшего себя во имя общего мира солдата, лежавшего в минуту сею пред Малахией среди увядших бутонов, не предотвратишь, не отменишь, время назад не отмеришь — Земля уже прощалась со своим дитём, со своим преданным защитником и королём мудрым. — Не нам выбирать, Малахия. Не здесь. — Исайя лишь слегка покачал головой, насколько оставалась магия, едва мерцавшая в нём, чтобы движение малейшее сделать, на крохотное мгновение прикрыв глаза, но открыл их он сразу же, чтобы встретить смерть, только глядя на багровое сияние полной луны высоко в отражении нитей Млечного Пути над ним, умиравшим в своей крови и под кровью с небес безмолвствовавших и внемлевших лишь безучастно, ведь что можно в обязательном конце изменить? Мрачные пророчества сбываются, и кто-то обречён стать ещё одним телом на погребальном костре. Злые сказки заканчиваются всегда зло. — Я горд тем, что мы были союзниками, знаешь ли, Чуткий Сын Земли. — И Малахия ехидно усмехнулся, будто ругательство оскорбительное выплюнув, живое солнце эфира, принявшее морфность сути его око чуждую, нарисованную гнилыми нотами и зачарованным смычком, Санкт златовласый ребёнок космоса произнёс отнюдь не летописно, ибо в миг тот у самой смерти порога стали они оба просто людьми, кем и были когда-то при обыкновенном рождении, хрупкие, смертные, не святые — мужчины глины, стали и того, что им дали другие звёзды, когда умерли и более на небосвод не взошли. — Давай только без наигранных горьких слёз и пафосных, громких заявлений в мои последние минуты. — Исайя ответил дужей ехидностью сдавшемуся, но не раздавленному ношей тяжёлую королю королевства прошлого, королевства песка, потому что святой со святым так не говорят, и не упомянут будь здесь старый язык и каким он был веки до, ведь они говорили так, что открыто разуму даже спустя жизни запутанные и столетия долгие, длинные, пока на Земле в жилах живых есть место красной крови. Санкт Исайя закатил глаза. Скоро его имя забудут, как и каждое имя осуждённых переродиться во вселенной эхо и вернуть подлинную магию на Землю где-то в годах годов вдали. — Это отвратительно пошло. — Говоришь, как Рафаэль. — Солнечный шторм в бытие призвавший существующее, уставший король, изнурённый солдат, проклятый Инкарнат и существо пыли, Малахия не под стать святому фыркнул, потому что пред лицом кровавой луны, Санкта Девы Справедливости, все роняют маски и становятся точно равны, ибо кровь всегда едина, всё одно, всё кровь красная с привкусом железа. Исайя, полностью с силой своею огромной, с миром своим прекрасным, хрупкую связь с землёй терявший, ведь уходит Инкарнат — еже уходит и его магия с ним, возвращаясь во столпы вселенной, избитый мальчик, избивавший мужчина тяжело сглотнул, зная, что у него взлетели в алое небо, напоминавшее о войне, взмыли по направлению в космос считанные пять минут бытия человеком, потому что святые не умирают — они принимают великомучение, а Исайя принимал лишь чудовищную тоску по тем, кого оставлял здесь. — Я никогда тебя ни о чём не просил. И никогда бы не стал. Но только сейчас, единственный раз прошу присмотреть за всеми ними. — Разве Исайя мог не думать в хрупкие мгновения его свершённых вздохов с хрипами в груди от невозвратных ран и непролитых слёз, которые по лицу измождённому святого уже никогда не прольются свободно, не думать каждой секундой о тех, кого он любил, кого хотел уберечь собою, но кого в конце концов, в затёртом уголке страницы их страшной-страшной сказки так и не закроет телом, разумом и магией своей от падения на войне, золоте, льде, тьме и мечах? — У тебя есть моё слово, будь я хоть миллионы миллиардов раз лжецом! Обещаю под восплалёнными звёздами, под набатом бьющим символом Луны... — И твёрдый голос Санкт Малахии, храбрившегося, державшегося на ниточках нынешнего гнева и былого самообладания, короля вранья, владыки резни и розни, воплощения светила малого во дне мирском, сорвался. Не завершил голос его чёткое, хлёсткое описание, не назвал её звонкого имени дважды, ибо теперь и здесь должна быть она сама, Инкарнат, женщина, смело объявившая войну и ему, и королю Тишины, повелителю мглы Чёрной Дыры. Звёзды гаснут не только в тот яркий миг, когда сами принимают неизбежную смерть, но и тогда, когда умирает человек, носивший их частицы костно, кровно и духовно, ведь из него уходит жизнь и атомы забирает назад вселенная. — Увидимся, заклинатель солнца. — Исайя лишь улыбался искренне, жадно и ласково любящего взгляда от кровавого шара в небосводе, в пелене безмолвной, резко покрывшейся синими молниями, любящего взгляда от неё не отводя и до края самого отводить не желая. Глаза его закроются совсем скоро, но величественный вид багровеющего полнолуния уйдёт на ту сторону вселенной, сопровождая мёртвого и живым бывшего Инкарнатом, до могилы и после неё святым земным. Смертным нужно в кого-то верить. — Когда вернёмся в этот мир, король крови. — Малахия кивает, пряча злые слёзы глубоко, потому что хорошие не умеют плакать по-доброму, когда сказка злая. — Твоя королева и супруга ещё покроет тебя отборными ругательствами и обнимет дышащего и живого. — Прощай. другим почерком с царапинами Исайя умирал стремительно, думая чётко и внятно, что провожавший его хорошо знакомый незнакомец и святой беспощадного света ошибался нещадно же в те времена давно забытые и стёртые солью и скорбью, да худой смертной памятью, что видит его усталый союзник незыблемую любовь там, где вместо неё всегда была лишь извращённая привязанность, привязь-капкан, привязь-ярмо, но оказаться рядом с Адель где-то там, в иной жизни? Сладкая мечта вопреки горечи обманутости и своего же обмана. Пора помолиться вселенной, уходя в небытие. За всех. "Да закончится война, да восстановится..."

***

— Она была беременна, знаешь. Когда умерла у меня на руках.

— Никто из них двоих не знал?

— Рано.

Некогда.

Слишком поздно, Малахия.

И уже никогда, пока новая война не наступит, хоть мне и обещано имя крёстной...

Я покину Двор, Инкарнату внутри меня осталось жить немного. Назови меня Анной, если будешь свечки зажигать. А моих друзей называй святыми, ведь память о них не должна умереть, как музыка Тики Ра и магия мира.

— Их и без меня не забудут. Да и имя святых они не очень жаловали.

— Теперь нам спрашивать некого. Вселенная забрала их настоящие имена, но звуком пустым они не станут. Да будет плата за великую войну, Малахия.

— Да будет плата за мир после горя.