Доктор Коннорс воспитывает Питера Паркера

Кризис миновал. Острый, колющий страх, сжимавший сердце Курта ледяной рукой, постепенно отпускал, сменяясь глухой, изматывающей усталостью и пристальной, бдительной заботой. Питер пришёл в себя. Свист и хрипы в его лёгких сменились глубоким, ровным дыханием во сне, а лихорадочный румянец уступил место здоровой, хотя и всё ещё бледной розовости. Больница стала их временным, стерильным миром. Курт Коннорс, известный учёный, чьё присутствие обычно требовало целого кабинета и команды ассистентов, добровольно заточил себя в этой палате. Его мир сузился до четырёх стен, до звуков монитора и до Питера. Он почти не отходил от кровати. Ноутбук стоял на прикроватном столике, но Курт редко смотрел в него. Его внимание было приковано к мальчику. Он научился понимать малейшие изменения в его состоянии по звуку дыхания, по выражению лица. Он сам проверял температуру, аккуратно встряхивая градусник своими точными, привыкшими к ювелирной работе пальцами. Он помогал Питеру пить из трубочки, поднося стакан так, чтобы мальчику не приходилось напрягаться. Еда в больнице была безликой и пресной. На третий день, увидев, как Питер без энтузиазма ковыряет вилкой в желе, Курт молча встал и вышел. Через час он вернулся с термосом. — Это куриный бульон. — сказал он, избегая взгляда "глаза в глаза", как будто совершил нечто постыдное. — От шефа из того ресторана… помнишь, где мы ужинали в твой День Рождения? Говорит, это… его бабушкин рецепт. Он налил бульон в чашку. Аромат настоящего домашнего бульона, с укропом и морковью, наполнил бездушную палату. Питер выпил всё до капли, впервые за долгие дни попросив добавки. Курт сидел рядом и смотрел, как мальчик ест, и в его глазах светилось глухое, немое удовлетворение, более сильное, чем от любого одобренного гранта. Слабость после болезни делала Питера плаксивым и капризным. Ему было скучно, грустно, тело не слушалось. Однажды он расплакался от бессилия, не сумев самостоятельно собрать сложный конструктор, который привёз ему дядя Бен. Курт, вместо того чтобы прочитать лекцию о терпении, молча подошёл, сел на пол рядом с кроватью и взял несколько деталей. — Иногда система кажется хаотичной. — тихо сказал он. — пока не найдёшь основной несущий элемент. Вот смотри. — Его ловкие пальцы быстро состыковали несколько деталей, создав прочное основание. — Теперь пробуй. Опирайся на это. Они собирали конструктор молча, полчаса, передавая друг другу детали. Никаких грандиозных разговоров, только тихое совместное дело. И это действовало на Питера лучше любого успокоительного. Наконец настал день выписки. Питер, всё ещё немного шаткий, но уже сияющий, оделся в свою домашнюю одежду. Курт молча собрал его нехитрые пожитки, складывая каждую вещь с необычной для него тщательностью. Дорога домой была тихой. Питер смотрел в окно такси на оживлённые улицы, которые казались ему такими яркими и чужими после больничной изоляции. Курт изредка бросал на него быстрые, проверяющие взгляды. Дома их ждал порядок, но в воздухе витало что - то новое. Курт не просто впустил Питера в дом. Он нёс его рюкзак, помог снять куртку, его движения были лишены привычной резкой эффективности, в них появилась какая - то новая, бережная неторопливость. — Ты должен отдыхать. — сказал Курт, его голос прозвучал немного глуховато. — Никаких уроков. Никаких компьютеров. Только отдых. Он повёл Питера не в его комнату, а в гостиную, на большой диван, и укутал его тем самым мятым пледом. — Подожди здесь. Курт ушёл на кухню. Питер слышал звон посуды, тихое шипение чайника. Через несколько минут дядя Курт вернулся, неся поднос. На нём стояла та самая яркая чашка с какао, а рядом — две тарелки. В одной — кусок ещё тёплого, пахнущего ванилью пудинга. В другой — нарезанное яблоко, присыпанное корицей и мелкими орешками, красиво уложенное, как в дорогом ресторане. — Доктор сказал, нужно восстанавливать силы. — пробормотал Курт, отводя взгляд и поправляя очки. — Это… достаточно питательно и легко. Питер смотрел на поднос, на яблоко, нарезанное с такой тщательностью, на пудинг, который явно был куплен в лучшей кондитерской города. А потом он посмотрел на Курта. На его усталое, серьёзное лицо, на его единственную руку, которая только что сделала всё это для него. Он не сказал "спасибо". Слова были слишком малы и незначительны для этого момента. Он просто откинул край пледа, приглашая сесть рядом. Курт замер на мгновение, затем осторожно опустился на край дивана. Он сидел прямо, неловко, как будто боялся нарушить хрупкую атмосферу. Питер взял ложку и отломил кусочек пудинга, но вместо того, чтобы съесть его самому, протянул Курту. — Попробуй. Он вкусный. Курт посмотрел на протянутую ему ложку, на серьёзное лицо мальчика. И подчинился. Он взял ложку, его пальцы ненадолго коснулись пальцев Питера. — Да. — тихо сказал он, проглотив кусочек. — Вкусный. Они сидели так в тишине, в полумраке гостиной, разделённые тарелкой пудинга. За окном сгущались сумерки, зажигая огни города. В доме пахло какао, ванилью и тихим, обретённым покоем. Болезнь отступила. Она оставила после себя слабость в теле и след тревоги в памяти. Но она же подарила им нечто другое — незыблемую уверенность. Уверенность в том, что даже в самой тёмной ночи, даже перед лицом самого старого страха, они не одни.