Доктор Коннорс воспитывает Питера Паркера

Воскресенье было особым днём. Священным. В этот день даже всепоглощающая работа Доктора Курта Коннорса отступала на второй план перед незыблемым ритуалом: Питер шёл к тёте Мэй и дяде Бену. Утро начиналось с непривычной суеты. Питер просыпался сам, без будильника, и уже через десять минут был одет и готов, буквально подпрыгивая от нетерпения в прихожей. Курт, обычно погружённый в чтение очередного научного журнала за завтраком, в эти утра откладывал все дела. Он молча наблюдал за этим оживлением, и в углах его рта появлялась едва заметная мягкая складка — подобие улыбки. — Не забывай свитер. — говорил он, вручая Питеру куртку. — Мэй сказала, что похолодало. — Я не забыл! — И передай им этот торт от того кондитера. Они же вечно экономят на себе. Питер вылетал из дома, как пуля, и почти бегом преодолевал эти два спасительных квартала, отделявших строгий Форрест - Хиллз от шумного, живого Квинса. Уже на подходах к их дому его обдавало волной знакомых запахов: жареного лука из соседней закусочной, свежего хлеба из булочной и сладкого аромата цветущих гераней на подоконниках. Дверь в их квартиру всегда была приоткрыта в его ожидании. — Питер! — раздавался первый же радостный крик тёти Мэй, и вот он уже тонул в её объятиях, пахнущих ванилью, корицей и безграничной любовью. Она всегда держала его так, будто боялась, что он вот - вот исчезнет, как его родители. — Ну - ка, дай на тебя посмотреть! — ворковала она, отодвигая его на расстояние и внимательно осматривала его лицо. — Худо-о-ой! Доктор Коннорс не кормит тебя? Ну ничего, ничего, я уже пирог с вишней в духовке, твой любимый! А потом из гостиной доносился спокойный, грудной голос: — Дай мальчику раздеться, Мэй, а то он сейчас задохнётся в твоих объятиях. Дядя Бен. Он восседал в своём потрёпанном, но невероятно удобном кресле у телевизора, с газетой в руках. Он был крупным, добродушным мужчиной с седыми висками и мудрыми, немного уставшими глазами. В его спокойствии была та самая надёжность, которую Питер так жаждал в детстве. Он был старше Ричарда всего на пару минут, но всегда относился к брату с лёгкой отеческой опекой, которую теперь перенёс на Питера. Питер подходил к нему, и дядя Бен откладывал газету. Его объятия были другими — не такими эмоциональными, как у тёти Мэй, но такими же крепкими и по - настоящему безопасными. Он похлопывал Питера по спине, и от этого похлопывания вся тревога и напряжение школьной недели улетучивались. — Как дела, парень? — спрашивал он, и в его голосе было столько искреннего участия, что Питеру хотелось выложить ему всё - всё. И он выкладывал. За чаем с тем самым вишневым пирогом он рассказывал всё: и про учебу, и про скрытую войну с Флэшем Томпсоном, и про свои проекты с Куртом. Тётя Мэй восклицала: "Ах, этот ужасный мальчишка!", а дядя Бен слушал молча, кивая, а потом давал свой совет. Не учёного, а простого, здравомыслящего человека, которое много повидал в этой жизни. — Знаешь, Питер. — говорил он, отпивая чай. — Сила - она не в кулаках. И даже не в уме, хотя это важно. Она вот тут. — он тыкал пальцем себе в грудь. — В умении поступать правильно. Даже когда трудно. Особенно когда трудно. Помни об этом. С большой силой, приходит большая ответственность. После завтрака наступало время ритуалов. Иногда дядя Бен брал его с собой в гараж — починить кран, подкрутить что-нибудь в старом, но любимом "Форде". Он вкладывал инструмент в руку Питера и своей большой, умелой рукой управлял им, объясняя неторопливо и доходчиво. Это была другая наука — не о высоких технологиях, а о жизни, простой и осязаемой. Тётя Мэй в это время готовила ему целую гору еды с собой: пироги, котлеты, шоколадное печенье. "Чтобы ты там не голодал!" - говорила она, и Питер не решался сказать, что холодильник Курта ломится от еды. Это было неуважением к ним, к их порядочности. Перед уходом всегда была минутка грусти. Мэй гладила его по щеке, ее глаза сияли. — Ты уверен, что тебе там хорошо, милый? — спрашивала она каждый раз, и Питер каждый раз честно отвечал: — Да, тётя Мэй. Мне хорошо, но я очень рад, что могу быть с вами. Дядя Бен провожал его до двери, положив ему на плечо свою тяжёлую, тёплую ладонь. — Береги себя, сынок. И передавай привет Курту. Скажи, пусть заходит как - нибудь на пироги, не стесняется. Питер возвращался в тихий, прохладный дом Курта, пахнущий озоном и чистотой. Он приносил с собой не только контейнеры с едой, но и ощущение безграничного, простого человеческого тепла. Оно согревало его всю последующую неделю, как маленькое солнце, спрятанное в груди. Он любил Курта — своего строгого, неуклюжего, гениального опекуна. Но дядя Бен и тётя Мэй были его корнями. Его неизменной, незыблемой гаванью. Теми, кто любил его не за ум, не за достижения, а просто так. За то, что он есть. И в этом была особая, ни с чем не сравнимая магия. Магия дома.