Доктор Коннорс воспитывает Питера Паркера

Воздух был прохладным, и первые огни города зажигались в вечерних сумерках, когда Питер, наконец, побрёл к дому. Голова гудела от какофонии впечатлений: триумф в лаборатории, одобрение Курта и тлеющая где - то глубоко, под спудом восторга, тревога. Он был так погружён в себя, что чуть не прошёл мимо своего собственного дома. И тут он увидел его. Курта. Он сидел на террасе в кресле, поджав длинные ноги. Не в телефоне, не с книгой. Просто сидел, неподвижно, как изваяние, уставившись в точку перед собой. Его белая рубашка мятно выделялась в сгущающихся сумерках. Питера, будто током ударило. Вспомнил и про щит, и про обещание показать тёте Мэй кафе. Но эйфория от успеха в Озкорпе была ещё слишком сильна. — Привет. — сказал Питер. Ответа не последовало. Он решил более радушнее поздороваться. — Приве-е-ет? — но получилось больше вопрошающе. Питер взлетел на ступеньки с дурацкой, виноватой ухмылкой. Курт медленно, будто с усилием, поднял голову. Его глаза, обычно скрытые за бликами стёкол, были тёмными, а не голубыми, как при свете дня и абсолютно пустыми. — А ты ничего не забыл? — спросил он ровным, низким голосом, в котором не дрогнуло ни единой нотки. Энтузиазм Питера лопнул, как мыльный пузырь. — Что? — выдавил он, чувствуя, как по спине пробежал холодок. В этот момент в кармане заверещал телефон. Одноклассник. Домашка. Питер, на автомате, полез за ним. Он обещал скинуть домашку по математике. — Не отвечай. — тихо, но с такой железной интонацией, что пальцы Питера сами собой замерли, приказал Курт. Питер застыл, глядя то на светящийся экран, то на каменное лицо опекуна. — Приятно знать, что ты отвечаешь друзьям сразу. — усмехнулся Курт, и в этой усмешке было что - то ядовитое. Потом его голос стал резким, рубящим. — Иди и извинись перед своей тётей. Как это положено. Он поднялся с кресла, и его высокая фигура нависла над Питером. Он не повышал голоса, но от его спокойной, холодной ярости стыла кровь. — Будь мужчиной. Иди и проси прощения. Он распахнул дверь и жестом, не терпящим возражений, указал внутрь. Питер, чувствуя, как ноги стали ватными, послушно пересёк порог. В гостиной пахло остывшим чаем и напряжением. На диване, как на допросе, сидели Мэй и Бен. Чашки на столе были полны, никто не притронулся. Тётя Мэй выглядела уставшей и растерянной, её пальцы теребили край кофты. Дядя Бен сидел, откинувшись на спинку, его лицо было тёмным от сдерживаемого гнева. Питер, под тыкающим взглядом Курта, стоявшего у него за спиной, сделал шаг вперёд. — Прости, тётя Мэй. — пробормотал он, уставившись на узор ковра. — Я совсем... — Честное слово, не надо извиняться, милый. — тут же встрепенулась Мэй, пытаясь его спасти своей вечной добротой. Но Курт, стоявший в дверном проёме, как страж, не позволил. — Ещё как надо. — его слова прозвучали как удар хлыста. — Прости меня, я замотался. — снова, уже отчаяннее, бросил Питер, обращаясь к Курту, ища у него хоть каплю понимания. Тут с дивана, словно медведь, потревоженный в берлоге, поднялся дядя Бен. Курт, видя это, молча отступил в тень, обхватив рукой свой бок. Это был его своеобразный жест "сцепить руки на груди". Лицо дяди Бена было очень серьёзно. — Он замотался. — тихо, но так, что каждый слог отдавался в тишине, начал дядя Бен. — Твоя тётя, моя жена, шла пешком, ночью, одна, двенадцать кварталов! Потом ждала меня на пустой, тёмной станции, потому что ты замотался! — ругал он Питера, смотря тому прямо в глаза. — Бен, милый, — снова попыталась вставить слово тётя Мэй, — честное слово, я ещё вполне способна добраться до дома сама. — Не надо за него заступаться! — повысил голос дядя Бен, впервые за вечер. — Я не заступаюсь! — всплеснула руками Мэй, и в её голосе впервые прозвучали слёзы. — Ты заступаешься! — отрезал Бен. Он подошёл к Питеру вплотную. От него пахло гневом и приятным одеколоном, который Питер очень любил в детстве. Его лицо было искажено гримасой гнева и боли. — Слушай меня, сынок. — уже более спокойнее сказал дядя. Питер, чувствуя, как изнутри его начинает выворачивать от несправедливости, скривил губы. — Да, давай. — язвительно бросил он. Дядя Бен смотрел на него, и в его глазах стояло что - то неуловимо знакомое, какая - то старая, незаживающая рана. Сильная грусть. — Ты похож на своего отца. Очень сильно похож. И это хорошо. Но у него была философия, свой принцип жизни. Он думал так: если ты хоть чем - то можешь помочь людям, твой нравственный долг — сделать это. Понимаешь, что это значит? Питер слушал, и каждая фраза впивалась в него, как заноза. Он видел перед собой не дядю Бена, а всех сразу: и отца - призрака, и Курта с его маниакальной идеей, и Флэша Томпсона, и этот дурацкий, навязанный долг. — Это не выбор. — сказал дядя Бен, смотря ему прямо в глаза. — Это обязанность. — закончил он фразу своего погибшего брата. В Питере что - то сорвалось. Горечь, злость, обида — всё это, как лава, хлынуло наружу. — Класс. — фальшиво - весело протянул он. — Здорово. Да - да. — он закивал с преувеличенным энтузиазмом, а его улыбка была кривой и злой. — Отлично! И где же он? Дядя Бен недоумевающе на него посмотрел. — Что? — тихо выдохнул он, не веря. — Где он? — повторил Питер, и его голос зазвенел, срываясь на фальцет. — Где мой отец? То есть на меня его нравственный долг не распространяется? Я правильно понял? — Как же ты смеешь? — прошипел Бен, его лицо побелело. — Как я смею? — взорвался Питер, теряя над собой контроль. Все эти дни сжатой пружиной давили на него, и теперь она разжалась. — Как ты смеешь! Он больше не мог это терпеть. Он резко развернулся и рванул к выходу. — Куда ты пошёл? — крикнул ему вслед Бен, и в его голосе вдруг прорвался страх. — Питер, вернись, пожалуйста! Но Питер уже не слышал. Он схватился за ручку двери, и вся его неконтролируемая, чудовищная сила вырвалась наружу. Он не просто захлопнул дверь. Он рванул её на себя со всей дури. Раздался не звон, а оглушительный, сухой хруст. Вся стеклянная панель двери вздрогнула, покрылась мгновенно густой паутиной трещин, и с ужасающим, каскадным грохотом обрушилась вниз, выплеснув на пол прихожей и улицы водопад осколков. Питер резко обернулся на этот звук, его собственное лицо исказилось от шока и ужаса перед содеянным. Он увидел три бледных, застывших в ступоре лица: испуганное лицо тёти Мэй, удивлённое и уже успокоившееся лицо дяди Бена, и холодное, нечитаемое лицо Курта. Они смотрели на него через дверной проём, теперь зияющий оскалом битого стекла. Питер дёрнулся, развернулся обратно к улице и почти побежал, исчезая в сгущающейся темноте, оставив за собой груду хрустального хаоса и гробовую тишину. В доме несколько секунд царил шок. Слышно было, как тикают часы. — Бен, не приставай к нему. — тихо, с дрожью в голосе, проговорила тётя Мэй, глядя на груду осколков. — Ему нужно прийти в себя. Дядя Бен ничего не ответил. Он молча, осторожно ступая, словно по минному полю, подошёл к двери. Распахнул уцелевшую металлическую часть, осматривая груду осколков, сверкающих на полу, как слёзы. Он молча закрыл аккуратно то, что осталось от двери, а именно раму и посмотрев сожалеюще на Мэй и Курта, вышагнул на улицу. — Питер! — разносился его сиплый, полный отчаяния голос в ночной тишине. — Питеееер! Он ходил по знакомым улицам, заглядывал в тёмные подворотни, звал его. Его фигура казалась такой одинокой и потерянной. А Питер сидел совсем рядом. Он забрался на высокие железные балки, прямо в густой тени, откуда был виден их освещённый дом. Он сидел, вжавшись спиной в холодный металл, поджав колени к груди, и смотрел вниз на маленькую, суетящуюся фигурку дяди Бена. Он слышал каждый его отчаянный крик, каждое слово. Они вонзались в него, как ножи. Но он не отзывался. Он просто сидел в своей железной клетке из собственной ярости и силы, один, с разбитым сердцем и страхом, что он только что сжёг все мосты. *** Тяжелая тишина повисла в гостиной, нарушаемая лишь тиканьем часов и приглушёнными криками Бена с улицы. Мэй стояла у окна, и глядя в темноту, где растворился её племянник. Курт, неподвижный у камина, наконец нарушил молчание. Он повернулся к Мэй, его тень большим изваянием легла на стену. — Я пойду, помогу Бену искать. — его голос прозвучал глухо, но решительно. Мэй резко обернулась, её глаза блестели от непролитых слёз. — Курт, пожалуйста... — она сделала шаг к нему, умоляюще сложив руки. — Не ругай его. Он не виноват. Он просто... он не знает, что с ним происходит. Курт замер, глядя на неё. В его строгом, усталом лице что - то дрогнуло. Он медленно выдохнул, и напряжение в его плечах немного спало. — Я не буду. — тихо, но очень чётко пообещал он. — Я не буду его ругать. Всё будет хорошо. Он прошёл к прихожей, аккуратно переступая через осколки стекла, которые лежали на полу, словно осколки их обычной жизни. На пороге он на мгновение остановился, взглянув на Мэй. В его взгляде не было ни гнева, ни осуждения — лишь та же тяжёлая ответственность и понимание, что и в её глазах. Они были по одну сторону. И все они были на стороне Питера, даже если он сейчас этого не видел. *** Воздух был холодным и влажным, пахнущим выхлопными газами и далёким дождём. Питер шёл, не видя ничего перед собой, его кроссовки шлёпали по мокрому асфальту. В ушах стоял оглушительный гул — гул его собственной ярости, стыда и беспомощности. Он сжёг мосты. Он разбил дверь. Он кричал на единственных людей, которые у него были. Горло пересохло до боли. Впереди, на углу, мигал грязно - розовый неоновый знак "24/7". Оазис в ночной пустыне. Он толкнул дверь, звякнув колокольчик. Внутри пахло старым хлебом, дешёвым кофе и тоской. Флуоресцентные лампы мерцали, отбрасывая жёлтый свет на пустые проходы. За стойкой сидел кассир — мужчина с обвисшими щеками и жирными волосами, да и сам он был очень толстым. Питер механически подошёл к холодильнику, взял первую попавшуюся бутылку — молочный коктейль. Холодный пластик приятно обожжёг ладонь. Он потащил её к кассе, поставил на грязный, исчерченный конвейер. — Два и семь. — буркнул кассир хриплым голосом. Питер полез в карман джинсов. Его пальцы наткнулись на несколько смятых купюр и горсть мелочи. Он вытащил всё и бросил на стойку: две однодолларовые бумажки и несколько центов. Кассир лениво скосил глаза на деньги, потом на Питера. — Я сказал, два и семь. Питер кивнул, его взгляд был пустым и отстранённым. — Да, я слышал. — тихо сказал он. Питер взял цент из специальной формочки для монет и бросил на купюры с таким видом, будто ставит финальную точку. Кассир фыркнул, и его живот затрясся. — Нет. Оставить пенни можешь, а брать не заслужил. Питер моргнул, медленно возвращаясь в реальность. Его мозг, затуманенный горем и гневом, с трудом обрабатывал информацию. — Что? — он не понимал, что кассир имел ввиду. — Хочешь оставить пенни, пожалуйста, а чтобы взять, потрать десять долларов. Такая политика. Берёшь или нет? Не держи очередь, — кассир начинал злиться. — Ааа, мне двух центов не хватает. — сказал Питер, ожидая, что кассир отдаст покупку. — Нет денег на молоко — топай отсюда. Что, отец мало денег дал с утра? — он бросил это с плохо скрываемой усмешкой. Слова "отец" вонзились в Питера, как нож. Он сглотнул ком в горле. — Два цента. — тихо, почти шёпотом, повторил он, глядя на бутылку, которая вдруг показалась ему символом всего его неудачного дня, всей его неудачной жизни. — Всего два цента… — Топай отсюда. — уже откровенно раздражённо. Питер, сгорбившись, чувствуя себя униженным до самого основания, стал собирать деньги и класть в карман. Сзади него стоял в очереди мужчина — в тёмной безрукавке закатанными рукавами, и чёрными очками, скрывающими полное лицо. Он поставил на ленту ровно шесть банок, упакованных в специальный пластиковый салафан, как будто только что со склада. Питер, закончив свой унизительный сбор, развернулся и поплёлся к выходу. Его рука уже тянулась к двери, когда за спиной раздался грохот. Он обернулся. Мужчина в безрукавке как будто случайно задел плечом стойку с дешёвыми зажигалками, брелоками и жвачками. Вся эта гирлянда безделушек с грохотом посыпалась на пол за прилавком. — Сдурел?! — крикнул кассир, его сонное равнодушие мгновенно сменилось раздражением. Он тяжко опустился и начал нагибаться, чтобы собрать упавшее. Это был момент. Мужчина в безрукавке действовал молниеносно. Он рванулся к открытой кассе. Его рука влетела в ящик и выхватила всю пачку купюр. Затем, одним плавным движением, он схватил молоко Питера и швырнул её ему к выходу. Питер поймал бутылку на чистом рефлексе, застыв в ступоре. Пластик чуть начал теплеть. Мужчина пулей вылетел из магазина, дверь захлопнулась с оглушительным треском. Питер тоже вышел из магазина с другого выхода, с какого и заходил. Кассир, поднявшись с пола уставился на пустую, зияющую кассу. Его лицо выразило сначала недоумение, потом осознание, и, наконец, чистый ужас. — Нифига себе... — выдохнул он, и его глаза побежали по магазину, в поисках помощи, свидетелей, кого угодно, но в такое время никого уже нет даже в таких магазинах. Питер, всё ещё сжимая в руке бутылку молока, вышел на улицу. Он перешёл на другую сторону, его ноги несли его автоматически. И тут сзади донёсся отчаянный, срывающийся крик: — А ну стоять! Держи вора! Кто - нибудь! Эй, парень, поможешь?! — это кассир, выскочив на панель, кричал ему, Питеру. Питер обернулся. Его лицо было маской из льда и обиды. Он посмотрел на перекошенное от паники лицо кассира, который пятнадцать секунд назад унизил его из - за двух центов. — Не моя политика. — бросил он через улицу, и его голос прозвучал плоским, безжизненным ударом. Он развернулся, чтобы уйти. — Стой! — крикнул он убегающему вору. — Народ, держите вора! Эй! — вопил кассир, уже беспорядочно тыча пальцем в убегающую в другую сторону, в темноту, фигуру грабителя. Питер не видел спиной, но сзади него, на той стороне, шёл дядя Бен. Его плечи были опущены, походка усталой. Он вглядывался в лица редких прохожих, его собственное лицо было измождённым и полным глубочайшей тревоги. Он всё ещё искал его. Питера. Вор, оглядываясь через плечо, бежал прямо на него. Он не видел дяди Бена, пока не споткнулся о треснувший бордюр и не полетел вперёд, с глухим стуком приземлившись на асфальт. Из - за пояса у него выпал небольшой, чёрный пистолет. Оружие, звякнув, подкатилось и остановилось в паре сантиметров от поношенных ботинок дяди Бена. Дядя Бен замер. Его взгляд перебежал с лежащего вора на пистолет, потом снова на вора. Он увидел пачку денег в его руке, дикий страх в его глазах. И что - то в нём, этот стержень, эта врождённая потребность делать что правильно, сработало мгновенно. Он вскинул руку, не для защиты, а как щит, как барьер. — Сто-о-ой! — крикнул он. Его голос, обычно такой спокойный и грудной, прозвучал громко, властно и невероятно твёрдо. Это был голос человека, который не сомневается. Вор, испуганный и загнанный в угол, вскочил. Он увидел пистолет. Увидел пожилого мужчины, который преградил ему путь. Паника затмила всё. Он не побежал. Он рванулся вперёд, к оружию. Дядя Бен сделал шаг навстречу, его рука потянулась не ударить, а схватить, удержать, обезвредить. Его пальцы вцепились в руку вора. Он попытался оттолкнуть его, отбросить от пистолета. Раздался выстрел. Не громкий, как в кино, а короткий, сухой, щёлкающий. Он был таким неожиданным, что на мгновение поглотил все остальные звуки ночного города. Питер застыл на месте. Время замедлилось, растянулось, как жвачка. Он медленно, очень медленно обернулся. Дядя Бен стоял, слегка пошатываясь. Его лицо выражало не боль, а полное, абсолютное недоумение. Он посмотрел вниз, на свой живот, на свою серую кофту, где чуть ниже грудной клетки начало распускаться маленькое, почти аккуратное алое пятно. Оно росло на глазах, впитываясь в ткань, превращаясь в тёмный, ужасающий цветок. Его губы шевельнулись, но не издали ни звука. Потом его колени подкосились, и он начал падать. Не заваливаясь на бок, а медленно, почти церемонно, оседая на землю, как подкошенное дерево. Он упал на спину. Питер стал подходить ближе. Вор убежал. Взгляд Питера был сам по себе, животный, полный такого ужаса, которого он никогда не знал. Он бросился через улицу, не видя машин, не слыша рёва моторов и резких сигналов. Он упал на колени на холодный асфальт, скользнув в лужу, и не почувствовал холода. — ДЯДЯ БЕН! Он увидел всё в мельчайших деталях. Мелкие морщинки вокруг закрытых глаз. Седину на висках. Маленькую, почти аккуратную дырочку в рубашке, из которой сочилась, пульсируя, тёмная, густая кровь. Она текла по складкам ткани, капала на асфальт, образуя маленькое, липкое озерцо. — Господи, не... не-ет... — зашептал Питер, его голос сорвался в надрывный, детский шёпот. Он прижал свои руки к ране, пытаясь заткнуть её, остановить эту ужасную утечку жизни. — Дядя Бен! Дядя Бен! Но кровь просачивалась сквозь его пальцы, тёплая, живая и безжалостная. Она пачкала его руки, его джинсы, его душу. — ЗВОНИТЕ В СКОРУЮ! — закричал он в окружающую его внезапно наступившую гробовую тишину. Его крик был полон такого отчаяния, что, казалось, мог разбить стёкла в ближайших домах. — КТО - НИБУДЬ, ВЫЗОВИТЕ СКОРУЮ! ДЯДЯ БЕН! ДЯДЯ БЕН! ГОСПОДИ, ГОСПОДИ, ПОЖАЛУЙСТА, НЕТ... *** Курт пришёл домой. Аккуратно открыл и закрыл сломанную дверь. Пальцы дрожали от усталости и нервного напряжения. Он вошёл в прихожую, где всё ещё лежали осколки стекла, зияя острыми краями, как незаживающая рана. В гостиной, в свете одной лишь настольной лампы, сидела Мэй. Она не рыдала, слёзы текли по её лицу беззвучно, оставляя мокрые дорожки на бледной коже. Она смотрела в пустоту, сжимая в руках смятый платок. — Я его не нашёл. — тихо сказал Курт, его голос прозвучал глухо в тишине. — Нигде. Он просто испарился. Мэй лишь покачала головой, не в силах вымолвить слово. В этот момент дверь снова скрипнула. Оба взрослых вздрогнули и повернулись. На пороге стоял Питер. Он был бледен, как полотно. Он стоял, не двигаясь, его глаза были огромными и пустыми, словно он смотрел сквозь них, в какой - то свой внутренний ад. Курт, увидев его, сделал шаг вперёд, на лице его мелькнуло сначала облегчение, а потом — тревога. Он долго его искал. — Питер! Где ты... — мягко начал он, но его взгляд упал на руки мальчика. Они были в крови. Засохшая, тёмно - коричневая кровь покрывала его ладони, запекаясь под ногтями. — Ты... ты ранен? — с ужасом спросил Курт, думая о худшем — что Питер в отчаянии навредил себе. Но Питер лишь медленно покачал головой, его губы дрожали, но не издавали звука. И тут за его спиной в проёме двери появилась ещё одна фигура — полицейский в чёрной форме. Его лицо было серьёзным и соболезнующим. Суровость происходящего накрыла комнату тяжёлой волной. Курт застыл, его взгляд метнулся от окровавленных рук Питера к офицеру. Мэй медленно поднялась с кресла, её руки начали трястись. Офицер снял фуражку. — Миссис Паркер? Мистер Коннорс? — он говорил тихо, почти шёпотом. — Мне очень жаль сообщать вам... Ваш родственник, Бенджамин Паркер... Он был смертельно ранен сегодня вечером при попытке задержать вооружённого грабителя. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Мэй издала короткий, сдавленный звук, похожий на стон раненого зверя, и её ноги подкосились. Курт успел подхватить её и усадить на стул за кухонный столик, где они одиннадцать лет назад решали, с кем Питеру будет лучше остаться. Его собственное лицо побелело от шока. Он смотрел на офицера, не в силах произнести ни слова. — Со слов свидетелей, мы написали портрет. — офицер достал из папки лист бумаги и протянул его Мэй. Её руки тряслись так сильно, что бумага ходунком ходила у неё в пальцах. Она смотрела на схематичное лицо. — Я его не знаю. — прошептала она, и её голос сорвался на истерику. Курт, обняв её за плечи, тоже взглянул на рисунок. Его лицо было искажено гримасой горя и гнева. — Нет. — коротко и твёрдо сказал он. — Не знаком. Питер всё это время стоял у стены, вжавшись в неё, словно пытаясь исчезнуть. Он ещё не видел лица. Его взгляд был прикован к запёкшейся крови на его собственных руках. Полицейский кивнул, забирая листок обратно. — Не удивительно. Следователи уже занимаются этим делом. Подождём результатов. — Хорошо. — прошептала Мэй, закрывая лицо платком, её плечи содрогались от беззвучных рыданий. Курт молча гладил её по спине, его взгляд был пустым. Офицер, сделав свою тяжёлую работу, направился к выходу. Проходя мимо Питера, он на мгновение остановился. Питер поднял на него глаза, полные такой бездонной боли, что офицер невольно смягчился. — А можно... — голос Питера был хриплым шёпотом, он заикался, с трудом выталкивая слова. — Можно... его забрать? — он кивнул на фоторобот в руках офицера. Полицейский немного удивился, но с пониманием протянул ему листок. — Бери. Питер взял бумагу. Его запачканные кровью пальцы оставили на чистом листе грязные отпечатки. Он посмотрел на рисунок. И мир рухнул окончательно. Это был тот самый мужчина. Тот, кому он не помог. В чёрных очках. Он узнал его. — И ещё одна важная деталь. — добавил офицер. — У него на левой руке, татуировка в виде звезды. Татуировка в виде звезды. Как вспышка в памяти. "Мужчина тянется к кассе, рукав кофты закатывается, и на смуглой коже на секунду появляется форма чёрной звезды". Питер видел её. Он всё видел. Полицейский ушёл, закрыв за собой дверь. В комнате остались только звуки сдерживаемых рыданий Мэй и тяжёлое, ровное дыхание Курта. Питер не мог больше этого вынести. Он, не глядя на взрослых, побрёл к лестнице и поднялся в свою комнату. Он прошёл мимо разбросанных вещей, мимо компьютера, и упал на кровать, уткнувшись лицом в подушку, всё ещё сжимая в руке тот злополучный фоторобот. Он сел в угол своей комнаты и поджал ноги к груди. Достал телефон из джинс. На экране горело уведомление о непрочитанном голосовом сообщении. От дяди Бена. Время отправки — всего за час до... до того, как всё случилось. Сердце Питера упало. Он с дрожащими пальцами нажал на воспроизведение и поднёс телефон к уху, зажав рот кулаком от боли. Раздались шумы улицы, а потом — голос. Голос дяди Бена. Усталый, но мягкий. Полный той самой любви, которую Питер только что отверг. — Питер. Мне очень жаль, что так получилось. Кажется, я начинаю понимать, что ты чувствуешь... — голос оборвался. Питер не смог дослушать. Дядя звонил, чтобы помириться. Чтобы сказать, что он понимает. Чтобы протянуть руку. Питер выключил телефон. Он не мог это слушать. Не сейчас. Не когда эти слова, полные прощения и любви, вонзались в него острее любого ножа. Ему было больно. Так больно, что, казалось, всё внутри разорвалось на куски. Он сжался в комок, зажмурившись, пытаясь загнать обратно и боль, и слёзы, и этот всепоглощающий, удушающий груз вины, который давил на него с такой силой, что, казалось, вот - вот раздавит насмерть.