Доктор Коннорс воспитывает Питера Паркера

Дверь в комнату Питера открылась без стука. Курт вошёл и замер на пороге, видя сгорбленную спину Питера на кровати. Он был похож на раненого зверька, пытающегося спрятаться от всего мира. Вместо того чтобы говорить, Курт молча подошёл и опустился на колени рядом с кроватью, скрипя паркетом под своим весом. Он не пытался усадить Питера, не пытался заставить его говорить. Он просто легонько положил руку на его вздрагивающую спину. Питер вздрогнул, но не отстранился. Его плечи напряглись еще сильнее. — Мне нужно у тебя попросить прощения, Питер. — тихо начал Курт. Его голос был низким и надтреснутым. — И не за то, что не нашёл тебя сегодня. И не за дверь. А за то, что случилось до этого. За то, что создал ту брешь, в которую и хлынула вся эта тьма. Питер медленно сел на кровати. Его глаза были заплаканными и пустыми. — За что? — прохрипел Питер, не понимая. — За то, что не уберёг тебя сегодня. За то, что не нашёл тебя первым. За то, что позволил тебе уйти одному в таком состоянии. Я.. я должен был быть рядом. Я твой отец. Я был неправ. — продолжал Курт, глядя на него прямо. — Ужасно неправ. Я ругал тебя из - за того кафе. Но это... это была моя обязанность. Мой долг перед Мэй. Я ей обещал, а не ты. Я взрослый. Я.… я переложил его на тебя, а потом возмутился, когда у тебя, у ребенка, не получилось, потому что ты забылся. Не посчитал это важным, как оно и было. Я был слеп. Я видел только свою боль, свою работу, свои неудачи. — он провел рукой по лицу, и Питер увидел, как он устал. По-настоящему, до костей. — Ты был прав, уходя тогда. Я вёл себя как идиот. Я был так поглощён собой, что забыл, что ты... что ты просто ребёнок, хоть уже почти и взрослый, но ребёнок, который пытается справиться с таким горем, которое и взрослому не под силу. Ты не должен был нести это. Ни кафе, ни мои обиды. Это была моя работа. И я подвёл всех. И тебя в первую очередь. И Бена... — голос Курта дрогнул, и он на мгновение замолчал, собираясь с силами. — Я подвёл Бена, не удержав тебя. Не найдя нужных слов. Не сумев стать тем, кто оградил бы тебя от этого кошмара. Его голос сорвался, и он умолк, не в силах продолжать. Это молчание было красноречивее любых слов. В нём была вся тяжесть его вины. И это стало последней каплей. Всё, что сдерживал Питер — весь ужас, всю вину, всю ярость на себя — вырвалось наружу с тихим, надрывным стоном. Его тело затряслось в рыданиях, таких глубоких, что, казалось, они разрывают его изнутри. — Прости... — выдохнул Питер, его голос был искажён спазмом в горле. — Прости меня... за всё... я не... я не хотел... я не хотел этого! Ничего из этого! Он вцепился пальцами в рубашку Курта, как будто боялся, что его сейчас оттолкнут, вышвырнут, как он того, по его мнению, заслуживал. — Тихо, сынок. — мягко, но настойчиво прервал его Курт. Он слегка поднялся и, наконец, обнял его, притянув к своей груди. — Тихо теперь. Ты не один. Я с тобой. Тётя Мэй с тобой. Мы рядом. Мы будем держаться друг за друга. Хорошо? Просто держаться. Питер замер, его рыдания на мгновение прекратились. Он попытался отодвинуться, чтобы посмотреть на него, но Курт не отпустил. Они сидели так в полумраке комнаты — взрослый мужчина, опустившийся на колени, и мальчик, вцепившийся в него, как в единственный якорь в бушующем море горя. Никто не говорил, что всё будет хорошо. Никто не произносил пустых утешений. Просто было это молчаливое объятие, в котором было больше понимания и прощения, чем в любых словах. И в этой тихой, бытовой сцене, среди разбросанных вещей и непролитых до конца слёз, начиналось их настоящее, общее горе. И их настоящее, общее исцеление.