Доктор Коннорс воспитывает Питера Паркера

Дверь в дом закрылась за Питером с глухим щелчком, окончательно отсекая внешний мир. Он не крикнул "Я дома!", как делал это обычно. В прихожей пахло привычно — средством для полировки мебели и слабым, едва уловимым ароматом озона от электроники в кабинете Курта. Но сегодня этот знакомый запах не успокаивал, а лишь подчеркивал пустоту. Он скинул рюкзак. Он не упал на пол с привычным грохотом, а был аккуратно, почти бесшумно поставлен у стены. Каждое движение Питера было замедленным, лишенным энергии, будто он двигался под водой. Из гостиной донеслись шаги. На пороге появился Курт. Он не спросил "Как дела?" или "Как в школе?". Его взгляд, быстрый и аналитический, скользнул по позе Питера, по его опущенным плечам, по тени, лежащей на его обычно оживленном лице. — Был тяжёлый день. — констатировал Курт тихо, не как вопрос, а как факт. Питер лишь кивнул, не в силах вымолвить слово. Он прошёл на кухню и сел на свой привычный стул у стола, положив голову на сложенные на столешнице руки. Он просто сидел, глядя в одну точку на деревянной текстуре, чувствуя, как тяжесть всего дня давит на него, не давая вздохнуть. Курт не стал читать лекций. Он молча подошёл к плите и начал готовить. Одной рукой. Точными, выверенными движениями. Шипение воды, лязг ложки о дно кастрюли — эти обыденные звуки были якорем в тишине кухни. Через некоторое время перед Питером поставили тарелку с дымящимися макаронами. — Ешь. — сказал Курт просто и сел напротив. Они ели молча. Это молчание было не неловким, а общим. В нём не было ожиданий. Питер ел механически, но сам ритуал — совместная трапеза — был небольшим, но важным противовесом одиночеству. Когда Питер доел, он просто сидел, глядя на пустую тарелку. Курт внимательно посмотрел на него. — Иди прими душ. Горячий. Это... помогает. - сказал он. Питер снова кивнул и побрёл в ванную. Он не сказал "спасибо". Он не мог. Но в тот вечер эти простые, бытовые действия значили для него гораздо больше, чем любые слова. Это была опора. *** После душа Питер пошёл в свою комнату. Он не хотел ничего делать. Просто лёг на кровать и отвернулся к стене. Ему нужно было побыть в тишине и покое. В этот момент в дверь тихо, почти робко, постучали. — Войди. — глухо отозвался Питер, не поворачиваясь. Дверь скрипнула. Курт вошёл и, помедлив, сел на край матраса. Пружины мягко прогнулись под его весом. Он не начинал с громких фраз. Он просто сидел, давая Питеру время. Тишина в комнате была густой и тяжёлой, но Курт не спешил её разрывать. Он смотрел на спину мальчика, на его сжатые плечи, и его собственное лицо было серым от усталости и беспомощности. — Я не знаю, что сказать, Питер. — наконец тихо начал он, и его голос звучал хрипло. — Нет таких слов, которые могли бы это исправить. Это просто... чудовищно. И несправедливо. Питер не шевельнулся, но Курт видел, как напряглась его спина. — Я не хотел. — вдруг выдохнул Питер, и голос его сломался. — Я просто... ушёл. Я мог остаться. Я мог вернуться... и он бы не пошёл меня искать. Он бы был жив. — Ты не мог этого знать. — тихо, но твёрдо сказал Курт. — Никто не мог. Вина лежит не на тебе. Она лежит на том, кто нажал на курок. — Но если бы я не... — "Если бы" — это бездонная яма. — мягко, но настойчиво прервал его Курт. — Ты не заслуживаешь в ней оставаться. Питер медленно перевернулся и сел на кровати, поджав колени. Его глаза, красные от слёз, были полны такой бездонной боли, что у Курта сжалось сердце. — А ты? — тихо спросил Питер. — Ты тоже такое уже... чувствовал? Когда... когда мой папа погиб? Воздух в комнате стал густым. Курт замер. Его взгляд на мгновение помутнел, уходя вглубь себя. Он посмотрел на Питера и понял, что не может солгать. Но не может и выложить всю правду. — Это было... по - другому. — начал он осторожно. — С Ричардом... это была внезапная, оглушительная пустота. Мы были молоды, полны планов... и вдруг его не стало. Не было никакого "последнего разговора". Только тишина. И гнев. — он сделал паузу. — Да, я чувствовал вину. Чудовищную вину. Я был его другом, его напарником. Я должен был... я не знаю, что именно, но должен был что - то сделать, чтобы этого не случилось. Питер слушал, затаив дыхание. — А каким он был? Не как учёный. А просто... каким человеком? — спросил Пит, чтобы отвлечься от смерти дяди Бена. Курт на мгновение застыл, затем его взгляд смягчился. — Он был... ураганом. Полным идей, скрытным. Очень. Меня это часто в нём обижало. Но с тобой... с тобой и твоей мамой он становился другим. Тихим. Спокойным. Смотрел на вас, и все его порывы что - то доказать, куда - то улетучивались, оставалась только... нежность. Он обожал вас. Ты был для него центром Вселенной. Питер не знал, что на это ответить. Ему было приятно слышать, что для своего настоящего папы он был не пустым местом. Что его в "той" жизни любили ничуть не меньше, чем здесь. — А почему... — Питер сглотнул ком в горле.— ...почему вы поссорились? Перед тем как... он погиб. Воздух снова наэлектризовался. Курт неловко отвел взгляд. — У нас... был спор. Научный спор. Опасности, о которой он предупреждал, и о спешке, к которой толкал я. — он посмотрел на Питера, и в его глазах была непроницаемая стена. — Это сложно объяснить. И это не имеет значения сейчас. — быстро перевёл он на нейтраль. — Имеет! — голос Питера сорвался. — Если бы вы не спорили, может, всё было бы иначе? Может, он бы не... — Питер, нет. — Курт резко поднял голову, и в его голосе прозвучала твёрдая, почти отчаянная решимость. — Не делай этих связей. Не заставляй прошлое отвечать за ошибки настоящего. То, что случилось с Ричардом... это отдельная трагедия. И я несу своё бремя вины за неё. Но это МОЁ бремя. Не твоё. Твоё — здесь и сейчас. И мы будем разбираться именно с ним. Он посмотрел на свою единственную руку. — Твоя ситуация, Питер... она другая. Ты — ребёнок. Ты не нёс за него ответственности. Бен был взрослым мужчиной, который пошёл защищать того, кого любил. Он сделал свой выбор. Твой отец... его выбор был отнят. И моя вина... это вина взрослого человека перед другим взрослым. А твоя... — его голос дрогнул. — твоя ноша в тысячу раз тяжелее, потому что ты взвалил на себя то, что никогда не должен был нести. — Как... как ты с этим справился? — прошептал Питер, имея в виду всё – и потерю отца, и свою вину. Курт медленно покачал головой. — Я не справился, Питер. Я... научился с этим жить. Я закопался в работу. Думал, что если я доведу наше дело до конца, это как - то... оправдает его потерю. — он горько усмехнулся. — И знаешь, к чему это привело? К тому, что я чуть не потерял тебя. Я был так ослеплён прошлым, что не видел настоящего. Не видел мальчика, который нуждался во мне прямо здесь и сейчас. Он потянулся и своей сильной, тёплой ладонью накрыл предплечье Питера. — Я не дам тебе совершить ту же ошибку. Мы будем проходить через это вместе. Здесь и сейчас. Будет невыносимо больно. Но я буду рядом. Чтобы просто сидеть с тобой в тишине. Чтобы напоминать тебе, что ты дышишь. Что ты жив. И что Бен хотел бы видеть тебя живым, а не сломленным. Это было слишком честно. Все барьеры, все стены, что Питер выстраивал вокруг своего горя, рухнули под тяжестью этой отцовской, неуклюжей, но безгранично искренней любви. Он не сдержался. Тело его содрогнулось от нового, глубокого приступа рыданий. Но на этот раз это были не слёзы отчаянного одиночества, а слёзы человека, который наконец - то нашёл берег после долгого плавания в штормовом море. Курт не стал его успокаивать. Он просто пересел ближе, обнял его за плечи и притянул к себе, позволяя тому рыдать, пока не кончатся силы. Он гладил его по спине, как когда - то, много лет назад, гладил его, маленького, после ночного кошмара. Когда рыдания стихли, сменившись прерывистыми всхлипами, Питер, не отрываясь от его плеча, прошептал: — Я остался с тобой... и теперь он умер из - за меня. Курт сжал его так сильно, что, казалось, кости затрещали. — Нет. — в его голосе зазвучала сталь. — Ты остался со мной, и теперь я ни за что на свете не допущу, чтобы ты прошёл через это один. Мы — семья, Питер. И семья держится вместе в самые тёмные времена. Мы будем держаться. Ради Бена. Ради тебя. Ради нас. Впервые за этот бесконечный день Питер почувствовал не просто опору. Он почувствовал, что его боль не одинока. Что его вину разделяют. Что его любят не вопреки его ошибкам, а вместе с ними. И это понимание не забрало боль. Но оно дало ему крошечную, слабую искру в кромешной тьме — искру надежды, что однажды эта рана станет просто шрамом, а не зияющей бездной. И этого пока было достаточно.