Доктор Коннорс воспитывает Питера Паркера

Их субботняя прогулка в Музей естественной истории стала глотком свежего воздуха. Курт, на удивление, оказался прекрасным гидом, и его рассказы о двойной спирали ДНК и механизмах наследственности были полны такой страсти, что Питер на время забыл о своих тайнах. Они спорили о этичности клонирования, смеялись над диаграммой с мамонтами и ели пересолённый попкорн в музейном кафе. На какое - то время всё снова стало почти как раньше. Но стены, пусть и с дверцей, всё ещё стояли. И в понедельник вечером, когда Курт засиделся в Oscorp, зов паутины снова стал неутолим. Новый, ало-синий костюм ждал своего часа. Питер чувствовал себя почти предателем, надевая его после такого тёплого дня, но остановиться не мог. Обещание, данное самому себе и памяти дяди Бена, было сильнее. И вот он снова на улице, сливаясь с тенями. И почти сразу же удача — вернее, неудача какого - то беспечного автовладельца — улыбнулась ему. Мужчина, вышел из своей машины. К машине тут же подошёл другой тип в тёмной толстовке с капюшоном. Он приложил какой - то электронный предмет, который стал подбирать пароль и через секунду дверь была открыта. "Угонщик". — безошибочно определил Питер. Пока преступник садился на водительское место, Питер бесшумно, как призрак, проскользнул через заднее окно и устроился на сиденье сзади. Он был в своём новом трико, и это придавало ему уверенности. Узнать Питера Паркера в этом виде было невозможно. Он кашлянул. Негромко, но в тишине салона это прозвучало как выстрел. Угонщик вздрогнул и резко обернулся, его глаза расширились от шока. — На будущее, — сказал Питер, стараясь сделать голос глубже и насмешливее. — если хочешь угнать машину, не одевайся как угонщик. — Ты... ты кто такой? — прохрипел мужчина. — Ты коп? Питер фыркнул. — Да ладно? Я что, похож на копа? Тот на секунду задумался, ошеломлённо глядя на красно - синий костюм и кивнул. — Коп в красно - синем трико? А вы знаете... Вы... вы... — он запнулся. — сразу видно... — Питер не стал дожидаться продолжения. Он выстрелил ему в лицо плотным сгустком паутины, залепив рот и нос. Угонщик потянулся к ручке двери. — Ох, вы могучий мыслитель. — продолжил Питер с притворным восхищением. — Сам бы я скорее подумал про конькобежца. Вот, пошла мысль, пошла... Не в силах открыть дверь, грабитель с отчаянием начал вываливаться через окно водительского места, запутавшись в паутине и собственных ногах. — Правильно. В окно. Отлично. — одобрил Питер. — Беги, молодец. Пока тот барахтался на асфальте, Питер так же бесшумно, как и появился, выбрался из машины через заднюю дверь и мгновенно скрылся в тени соседнего дома. Угонщик, наконец встав на ноги, в панике огляделся и, не видя никого в салоне, рванул было прочь. — Осторожно, ноги! — крикнул ему вдогонку Питер. Тот грохнулся на землю. С рычанием от бессилия угонщик вытащил из - за пояса складной нож. — Слушай, отвянь по - хорошему! Питер сделал шаг назад, подняв руки с наигранным, почти театральным страхом. — Это нож? Это что, нож? — Да, это нож! — просипел мужчина. — О, нет! — Питер упал на колени, вытянув руки в драматическом жесте. — Только не это! Я боюсь ножей! — Тогда отпусти! — потребовал угонщик, стоя перед сидящим Питером. — Господи, только не нож... — простонал Питер и тут же, с невероятной скоростью, выстрелил струёй паутины прямо в его руку с зажатым ножом. Ладонь с хрустом приклеилась к стене дома. Питер вскочил на ноги, ухмыляясь под маской. — Ха-ха-ха! Ты повёлся! Такой взрослый, а всё в сказки веришь! — Что это за бред?! — закричал угонщик, с ужасом глядя на белую субстанцию, намертво сковавшую его руку. — Паутин. — с гордостью объявил Питер, кривлячески тряся руками. — Моя личная разработка. Тебе химический состав рассказать? Угонщик стал вырываться, но Питер сделал ещё кое - что. — Сейчас. Подожди. А-а-апчи-и-и-и! — выстрел паутины вылетел угонщику между ног. Питер заржал. — Это смешно по - твоему? — зло спросил угонщик. — Отпусти меня! — заорал мужчина, перебивая его смех. — Ладно, ладно, как скажешь. — Питер пожал плечами и аккуратно заклеил ему рот новым выстрелом. Он быстро проверил левую руку преступника, оттянув рукав. Никакой звезды. Снова не он. Вдалеке уже завывала сирена. К Питеру подъехал полицейский на скутере и стал орать, чтоб Питер поднял руки вверх, направляя на него пистолет. Питер выхватил у копа пистолет и сказал: Я всю Вашу работу за Вас делаю. И где благодарность? — Питер выкинул пистолет под соседнюю машину. Затем он взобрался на стену и оттолкнулся, выстрелив паутиной в шпиль соседнего здания, полетел над улицей, раскачиваясь на своих струнах. Чувство полёта, скорости и выполненного долга наполняло его такой лёгкостью, что он не удержался и сделал в воздухе сальто, радостно крикнув от удовольствия. Он летел, веселясь, как ребёнок, забыв на несколько минут о всех своих проблемах. *** Через двадцать минут он уже бесшумно приземлился на пожарную лестницу рядом со своим домом. Быстро переодевшись в обычную одежду, спрятанную в рюкзаке, он натянул капюшон потёртой толстовки, скрывая свежий синяк на скуле — неожиданный подарок от того угонщика. Так же тихо, как и ушёл, он открыл дверь в дом и вошёл внутрь. Дом был тих, но не тёмен. В гостиной горел торшер, отбрасывая мягкий свет на фигуру Курта Коннорса. Он сидел в своём кресле, не читая и не смотря телевизор. Просто ждал. На столике рядом стояла недопитая чашка чая. Питер замер на пороге, сердце его ёкнуло и забилось с новой силой. Капюшон скрывал его лицо, но не мог скрыть сам факт его позднего возвращения и напряжённой позы. — Питер. — голос Курта прозвучал ровно, но в нём не было ни гнева, ни укора. Лишь усталая, тяжёлая констатация факта. Питер медленно закрыл за собой дверь, щёлкнув замком. — Пап. Ты не спишь. — Не сплю. — Курт откинулся на спинку кресла, его взгляд скользнул по фигуре сына, задержавшись на натянутом капюшоне. — Удачно погулял? — Да. — Питер проговорил, слишком быстро и резко. Он сделал шаг в сторону коридора, ведущего наверх, всем видом показывая, что хочет закончить этот разговор. — Просто... проветрил мозги. Вышел подышать. — Я вижу. — Курт не стал спорить. Его взгляд был пристальным, аналитическим. Он видел неестественную скованность в плечах Питера, то, как тот инстинктивно отворачивал лицо. Учёный в нём фиксировал аномалии: поздний приход, скрытое лицо, нервное напряжение. Отец в нём сжимался от тревоги. Он медленно поднялся с кресла. — Питер, подожди. Питер застыл на первой ступеньке лестницы, не оборачиваясь. — Я просто очень устал. — Я знаю. — Курт подошёл ближе, но не вплотную, оставляя сыну пространство. Его голос был тихим, но твёрдым. — Пожалуйста. Сними капюшон. Питер почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он сжался внутри себя. — Зачем? Всё в порядке. — Я хочу видеть твоё лицо, когда мы разговариваем. — Курт говорил спокойно, но в его тоне сквозила та самая неуклюжая, но непоколебимая настойчивость, которую он применял к нерешаемым научным задачам. — Я не хочу, чтобы между нами снова выросла та стена. Та, что была раньше. Мы оба знаем, к чему это приводит. Мне не нужны ссоры, а тебе и подавно. Мне нужно понять. — Тебе нéчего понимать. — голос Питера дрогнул, выдавая его страх. — Всё нормально. — Нет, не нормально! — это прозвучало не как крик, а как сдавленный, отчаянный выдох. Курт сжал свою единственную руку в кулак. — Ты прячешь лицо. Ты приходишь ночью. Я... я вижу, как ты напряжён. Позволь мне просто... помочь. Как отец. Без допросов. Без упрёков. Он сделал ещё один осторожный шаг вперёд, его голос смягчился до шёпота. — Просто дай мне посмотреть. Пожалуйста. Питер стоял, чувствуя, как земля уходит из - под ног. Каждая клетка его тела кричала, чтобы он бежал, скрылся, солгал. Но в голосе Курта была такая неприкрытая, чистая боль и желание не допустить повторения прошлого, что его собственная защитная стена дала трещину. Медленно, почти против своей воли, Питер поднял дрожащие руки и откинул капюшон. При свете торшера стал виден свежий, багровый синяк, расцветающий на его скуле. Питер не смотрел на Курта, уставившись в пол, его лицо было искажено стыдом и ожиданием бури. Курт замер. Он видел синяк. Видел испуг в глазах сына. Его учёный ум тут же начал анализировать: угол удара, возможные травмы, но отец в нём просто сжался от боли. Он не стал кричать. Не стал требовать объяснений. Он тяжело вздохнул, и его плечи опустились. — Аптечка в ванной. — тихо сказал он. Голос его был хриплым, но твёрдым. — Лёд в морозилке. Иди, обработай. Если нужно... если нужно к врачу, мы поедем. Сейчас же. Это было не то, чего ожидал Питер. Не гнев, а предложение помощи. Без условий. — Я... я справлюсь сам. — прошептал он. — Я знаю, что справишься. — Курт не отводил от него взгляда, и в его глазах читалась невысказанная тревога. — Но ты не должен делать это один. Запомни. Он не стал блокировать ему путь наверх. Он просто стоял и смотрел, как Питер, наконец поднявшись по лестнице, скрывается в ванной комнате. Когда дверь закрылась, Курт снова сел в кресло, опустив голову на спинку. Он не знал, что случилось. Не знал, кто нанес этот удар. Но он знал, что его сын носит на лице следы той самой опасности, о которой он боялся и догадывался. И его отеческое сердце разрывалось от беспомощности, потому что единственное, что он мог сейчас предложить — это аптечка и молчаливая поддержка, в то время как его разум кричал, что за этим синяком скрывается нечто гораздо более страшное. *** Дверь ванной комнаты тихо закрылась. Курт, не в силах остаться в неведении, подождал несколько минут, а затем так же тихо постучал в дверь комнаты Питера. — Питер? Можно? Из-за двери донёсся невнятный assent. Курт вошёл. Питер сидел на кровати, отвернувшись, но этого было достаточно. Даже в мягком свете ночника был отчётливо виден тёмный, налитый кровью фингал под левым глазом, контрастирующий с бледной кожей. — Боже правый... — вырвалось у Курта прежде, чем он смог сдержаться. Питер напрягся, но не стал отворачиваться дальше. Он сидел, сгорбившись, позволяя отцу видеть всё. — Пустяки — пробормотал он. — Просто фингал. — "Просто фингал" не появляется из ниоткуда. — голос Курта был сдавленным. Он подошёл и сел на край кровати, скрип пружин прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. — Дай я посмотрю. Он действовал с той же осторожностью, что и в лаборатории с хрупкими образцами. Его пальцы мягко коснулись подбородка Питера, повернув его голову для лучшего обзора. Фингал был свежим, болезненным. — Движения глазного яблока в норме? Двоится в глазах? — спросил он уже профессиональным тоном. — Нет, пап. Всё нормально. Просто... синяк. Курт кивнул, с облегчением отмечая, что зрачки реагируют одинаково и нет признаков серьёзной травмы. Он взял со стола пузырёк с антисептиком, который так и не был использован. — Всё равно нужно продезинфицировать. — он сказал это мягко, но настойчиво. — Чтобы не занести инфекцию в микротрещины на коже. Он смочил ватный диск и, не дожидаясь возражений, аккуратно, почти невесомо, протёр кожу вокруг глаза. Питер вздрогнул, но не от боли, а от неожиданной нежности. Затем Курт встал, вышел и через минуту вернулся с аккуратно завёрнутым в тонкое кухонное полотенце пакетом со льдом. — Держи. — он вложил холодный свёрток в руку Питера и направил его к ушибленному месту. — Двадцать минут, не меньше. Снимет отёк и боль. Питер молча подчинился, прижав лёд к горящей коже. Легкое облегчение наступило почти сразу. Они сидели в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов в коридоре. — Знаешь, — тихо начал Курт, глядя на свои руки, — в университете, на одной глупой вечеринке, мне тоже поставили такой же "фонарь". Из - за спора о квантовой запутанности. Твой отец... твой отец потом неделю ходил и рассказывал всем, что это он меня защищал от хулиганов. Питер фыркнул, и уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. — Правда? — Клянусь. — Курт посмотрел на него, и в его глазах светилась тёплая, грустная усмешка. — Он был ужасным вруном, когда дело касалось защиты друзей. Он снова положил руку на плечо Питера, и на этот раз тот не отстранился. — Я не буду спрашивать, как это случилось. — сказал Курт. — Но я хочу, чтобы ты знал. Если... если тебе когда-нибудь понадобится помощь... не важно, с чем... мой первый порыв - не читать лекцию. Мой первый порыв - быть в твоей команде. Понял? Питер закрыл здоровый глаз, чувствуя, как комок подступает к горлу. Он кивнул, не в силах вымолвить слова. — Хорошо. — Курт мягко сжал его плечо и встал. — Спи. И не снимай лёд, пока не уснёшь. Он вышел, оставив дверь приоткрытой, как делал это всегда, когда Питер был маленьким и боялся темноты. Питер сидел, прижимая ледяной компресс к фингалу, и смотрел в щель в дверь на полоску света из коридора. Боль отступала, сменяясь странным, щемящим чувством облегчения. Стена всё ещё была там, но в ней появилось окно. И через это окно он видел, что по ту сторону его всё ещё ждут. *** Прошло несколько часов. Город затих, и в доме воцарилась полная ночная тишина, нарушаемая лишь редкими гудами машин вдалеке. Питер уже почти начал проваливаться в беспокойный сон, когда снова услышал тихий скрип половиц в коридоре и мягкий стук в дверь. — Можно? — донёсся из-за двери сдержанный голос Курта. Он опять что-то хотел видимо. Питер промычал что-то невнятное в ответ, и дверь приоткрылась. В проёме стоял Курт, держа в руке две кружки, из которых поднимался густой пар, пахнущий какао и молоком. — Не спится? — тихо спросил он, осторожно входя и ставя одну из кружек на тумбочку рядом с Питером. Питер молча покачал головой. Он всё ещё сидел в той же позе, поджав колени, только лёд в полотенце уже давно растаял, оставив на простыне мокрое холодное пятно. Курт тяжело вздохнул и присел на край кровати, скрип пружин прозвучал оглушительно громко в ночной тишине. Он смотрел не на синяк, а куда-то в пространство перед собой, собираясь с мыслями. — Слушай, Пит... Я ещё повторюсь, а то у тебя вылетает из головы. — он начал медленно, тщательно подбирая слова. — Я не буду лезть в твои дела. Не буду требовать отчётов и устраивать допросы с пристрастием. Ты почти взрослый, и я уважаю твои границы. Но я хочу, чтобы ты запомнил одну, самую главную вещь. Он повернулся к Питеру, и его лицо в полумраке было серьёзным и невероятно уставшим. — Если тебе будет плохо... не важно, физически или вот так, на душе... по-настоящему плохо, неважно по какой причине - ты приходи. Просто приходи ко мне. Всегда. Даже если будет три часа ночи. Даже если я только что усну. Даже если тебе покажется, что это глупость или ерунда. Понял? Питер молча кивнул, его взгляд был прикован к кружке с какао, в тёмной поверхности которой отражался тусклый свет ночника. — Я серьёзно. — голос Курта стал твёрже, в нём зазвучали стальные нотки, которые обычно появлялись, когда он говорил о чём-то неизменном и фундаментальном, как закон всемирного тяготения. — Обещай мне это. Обещай, что придёшь. Если станет тяжело. Если будет страшно. Если... если почувствуешь, что больше не справляешься один. Ты не должен с этим оставаться. Никогда. Тишина в комнате повисла густая и плотная. Питер поднял на него глаза и увидел в его взгляде не тревогу, а решимость. Решимость быть опорой, несмотря ни на что. — Обещаю. — тихо, но чётко сказал Питер. И в этот раз это было не просто слово, чтобы прекратить разговор, а настоящая клятва, которую он почувствовал каждой клеткой своего измученного тела. Курт кивнул, и его плечи немного расслабились, будто с них сняли тяжёлый груз. Они допили своё какао в тишине, но на этот раз она не была неловкой. Она была мирной, почти уютной. Когда Курт встал, чтобы уйти, он на мгновение задержался в дверях, обернувшись. — Я оставлю дверь в кабинет открытой. — сказал он. — И свою тоже. На всякий случай. Он вышел, и Питер снова остался один в своей комнате, но теперь одиночество не давило на него своей чёрной, безвоздушной тяжестью. Эта мысль, простая и ясная, согревала его изнутри куда лучше любого какао, прогоняя прочь ночной холод и остатки страха. *** Питер не знал, сколько прошло времени. Он лежал, уставившись в потолок, и пытался дышать через нарастающую волну тошноты. Боль была уже не просто фоновым гулом — она пульсировала в его виске раскалённым гвоздём, заставляя глаза заволакиваться слезами. Каждая клетка его тела, перегруженная нечеловеческим адреналином и стрессом, кричала о помощи. В ушах стоял оглушительный звон, смешиваясь с эхом выстрелов и грубой ругани угонщика. Он пытался убедить себя, что всё нормально, что нужно просто перетерпеть, что это пройдёт. Но не проходило. Становилось только хуже. Комната плыла перед глазами, а в груди сжимался ледяной ком паники. Он был больше не Супер - героем, не Народным мстителем. Он был просто мальчиком, которому было очень больно и страшно. И тогда, сквозь гул в ушах, он вспомнил тихий, но твёрдый голос, прозвучавший всего несколько часов назад. — Если тебе будет плохо… просто приходи. Всегда. Это была не просьба. Это был спасательный круг, протянутый ему в кромешной тьме его отчаяния. Стоная от усилия, Питер сполз с кровати. Ноги едва держали его, подкашиваясь и дрожа. Он пошатнулся в тёмный коридор, цепляясь рукой за шершавую поверхность стены, чтобы не упасть. Дверь в спальню Курта, как и было торжественно обещано, была приоткрыта. Из щели под ней струился слабый, уютный свет ночника, который Курт, суровый учёный, терпеть не мог, но всегда оставлял включённым, пока Питер не вернётся домой. Этот маленький огонёк в темноте стал для Питера маяком, единственным ориентиром в бушующем море его боли. Он толкнул дверь, и она бесшумно отворилась, без единого скрипа. Курт спал, его дыхание было ровным и глубоким. В лунном свете, падающем из окна, его лицо казалось умиротворённым и беззащитным, без привычной строгости и тяжёлого груза ответственности, лежащего на его плечах днём. Питер застыл на пороге, охваченный внезапным, жгучим стыдом. Он не хотел будить его. Он видел, как тот устаёт, как ночи напролёт сидит в лаборатории, как тень под его глазами становится всё темнее. Мысль о том, чтобы прервать этот редкий, драгоценный сон, казалась ему ужасным эгоизмом. — Уходи. — шептал ему внутренний голос, полный отчаяния. — Он так устал. Ты и так уже достаточно ему испортил жизнь. Со своими тайнами, своими ночными вылазками, своими синяками. Он не должен этого видеть. Он не должен этого знать. Но тут новая, более острая и режущая волна боли скрутила его, заставив тихо, по - животному простонать. Он невольно сделал шаг вперёд, и старая половица под его ногой тихо, почти неслышно скрипнула. Этого оказалось достаточно. Курт вздрогнул и мгновенно проснулся. Не так, как просыпаются обычно — медленно, нехотя, протирая глаза. Его глаза открылись сразу, сознание было ясным и настороженным, будто он и не спал вовсе, а лишь притворялся, ожидая этого самого момента, этого скрипа в тишине. Он повернул голову на подушке и увидел на пороге сгорбленную, дрожащую фигуру сына. Он увидел бледное, искажённое гримасой страдания лицо и слёзы, блестящие на щеках в лунном свете. — Питер? — его голос был низким и густым от сна, но в нём не было ни капли раздражения или досады. Лишь мгновенная, острая, как лезвие, тревога, пронзившая его сонное спокойствие. Питер не мог выговорить ни слова. Горло сжал тугой, колючий ком. Он просто стоял, беззвучно плача, и слёзы текли по его лицу сами собой, смешиваясь с потом и болью. Он пытался сдержаться, пытался быть сильным, как подобает тому, кто носит маску, но в этот момент он был просто ребёнком. Этого безмолвного отчаяния было более чем достаточно. Курт сбросил тяжёлое одеяло и встал с кровати одним плавным движением. Он не спрашивал, что случилось? Не требовал объяснений. Не читал лекций о последствиях ночных прогулок. Он просто подошёл к Питеру и крепко, по - отцовски, обнял его, прижав его голову к своему плечу. Его единственная рука легла на спину мальчика, ощущая дрожь, пробегающую по всему телу. — Всё, сынок. — тихо, почти шёпотом проговорил он, и его губы коснулись волос Питера. — Всё, я здесь. Я с тобой. Ты не один. И эти простые слова, произнесённые в ночной тишине, сломали последние преграды. Питер обмяк в его объятиях, беззвучно рыдая, дрожа крупной, неконтролируемой дрожью. Всё напряжение, весь страх, вся накопленная за недели боль вырывались наружу в этих беззвучных рыданиях. Курт молча держал его, одной рукой похлопывая по спине, давая ему время просто выплакать всю свою боль, не торопя и не перебивая. Так они простояли несколько минут, пока рыдания не стали тише, а дрожь не начала понемногу стихать. Только тогда Курт заговорил снова, и его голос приобрёл профессиональные, диагностические нотки. — Голова? — мягко спросил он. Питер, всё ещё прижимаясь лицом к его пижаме, кивнул. — Тошнит? Ещё один кивок, более слабый. Курт аккуратно отвёл его в свою спальню, усадил на край своей же тёплой ещё кровати и вышел в соседнюю ванную. Через минуту он вернулся, неся в руке маленькую белую таблетку и стакан прохладной воды. — Выпей. — сказал он мягко, но так, что в его тоне не оставалось места для возражений. — Обезболивающее. Ты в шоке, Питер. Твоё тело не выдерживает таких перегрузок. Ему нужна помощь. Питер послушно, почти на автомате, взял таблетку, положил её на язык и запил большим глотком воды. Руки у него всё ещё дрожали, и вода чуть не расплескалась, но Курт мягко придержал стакан своей рукой. — Вот так. — он похлопал его по плечу. — Молодец. Теперь ложись. Питер безропотно рухнул на тёплое ещё место, где всего несколько минут назад спал его отец. Подушка пахла его шампунем, его лосьоном после бритья, его — безопасностью. Курт накрыл его своим одеялом, тяжёлым и тёплым, уютно прижав края. Затем он снова присел на край кровати и положил свою единственную, тёплую и сильную руку Питеру на лоб, отодвигая мокрые от пота волосы. — Закрой глаза. — тихо скомандовал он. — Дыши глубже. Спокойно. Всё уже позади. Ты дома. Ты в безопасности. Я никуда не уйду. Питер повиновался, опуская веки. Под твёрдыми, но нежными пальцами Курта пульсирующая, раскалённая боль в виске понемногу начала отступать, уступая место воле таблетки и глухому, всепоглощающему изнеможению. Тошнота отступила, оставив после себя лишь пустоту и слабость. Дрожь утихла, сменившись тяжёлой, приятной расслабленностью. — Прости… — прошептал он в полудрёме, его голос был хриплым и разбитым. — Прости… что разбудил… — Не за что извиняться. — так же тихо, но с безграничной твёрдостью ответил Курт. Его пальцы продолжали мягко гладить его волосы. — Я и оставил дверь открытой именно для этого. Ты поступил абсолютно правильно. Ты пришёл. Больше от тебя ничего не нужно. Спи. Питер чувствовал, как его сознание уплывает в тёплые, тёмные и безмятежные волны забвения. Последнее, что он ощутил, прежде чем сон полностью забрал его, — это твёрдое, надёжное, неизменное прикосновение руки на своём плече. *** Первый луч солнца, пробившийся сквозь щель в шторах, упал Питеру на лицо. Он поморщился, пытаясь отвернуться, и лишь тогда осознал, что с кроватью что-то не так. Она была шире. Матрас — жёстче. Пахло не его комнатой, а озоном, старой бумагой и едва уловимыми нотами дорогого одеколона, который он однажды подарил Курту на день рождения. Он медленно открыл глаза. Высокий потолок, строгие полки с книгами. Он был в кабинете. Нет, не в кабинете — в смежной спальне Курта. Память обрывками вернулась к нему: ночь, боль, приоткрытая дверь, твёрдые руки, подхватившие его, и тихий голос, уговаривающий выпить таблетку. Питер приподнялся на локте. Он был один. Одеяло было аккуратно подоткнуто со всех сторон. На тумбочке стоял пустой стакан от воды, а рядом лежала записка, прижатая его же телефоном. "Завтрак на кухне. Не разогревай — съешь холодным. Голова должна пройти. Если нет — звони, отменю все встречи. К.К." Почерк был ровным, уверенным, без намёка на суету. Типичный Курт. Никаких лишних слов, никаких расспросов. Просто забота, упакованная в суховатую, но от этого не менее тёплую форму. Питер спустился вниз. На кухонном столе его ждал настоящий пир: тарелка с идеально нарезанными фруктами, йогурт с гранолой, пара бутербродов с авокадо и яйцом - пашот и даже небольшая шоколадная плюшка — его слабость, которую Курт обычно называл "пустыми углеводами". Он сел и начал есть, почти не ощущая вкуса, но чувствуя, как тепло еды и сама эта предупредительность наполняют его силой. Голова и правда почти не болела, осталась лишь лёгкая тяжесть, как после долгого сна. — Я тебя услышал. Питер вздрогнул и обернулся. Курт стоял в дверном проёме, уже полностью одетый для работы в коричневую рубашку в чёрную клетку. Он завязывал галстук одной рукой, и Питер заметил, что это даётся ему сегодня с особым трудом. — Спасибо. — пробормотал Питер, отводя взгляд. — За… за всё. — Пустяки. — Курт подошёл к кофемашине, налил себе эспрессо и сделал глоток. — Ты в порядке? Готов к школе? — Да. — Питер кивнул, доедая плюшку. — Всё нормально. Больше они не говорили о вчерашнем. Не было нужды. Всё важное уже было сказано ночью, без слов. Курт допил кофе, взял свой портфель и ключи. — У меня совещание в девять. Вернусь к семи. Не забудь про проект по физике. — Не забуду. — И, Питер… — Курт уже стоял в дверях, но обернулся. Его взгляд был спокойным и твёрдым. — Дверь будет открыта. Всегда. Питер снова кивнул, чувствуя, как по его щекам разливается тёплый румянец. Он смотрел, как высокая, чуть сутулая фигура отца скрывается за дверью, и слушал, как затихают его шаги за окном. Он допил свой сок, убрал со стола и помыл посуду. Дом снова погрузился в тишину, но теперь она не была пустой или гнетущей. Она была мирной. Он поднялся наверх, в свою комнату, чтобы собрать рюкзак. Проходя мимо спальни Курта, он на секунду задержался. Дверь была приоткрыта, и внутри царил идеальный порядок. Ничто не напоминало о ночном визите, кроме лёгкой вмятины на подушке. Питер улыбнулся. Он надел куртку, взвалил рюкзак на плечи и вышел из дома, направляясь в школу. Солнце светило ярко, и воздух был свеж и прохладен. Он чувствовал себя… другим. Не неуязвимым — раны, и физические, и душевные, заживали не так быстро. Но защищённым. У него за спиной была крепость, в которую он мог вернуться, если станет трудно. И пока эта крепость стояла, он мог быть не только Питером Паркером, но и тем, кем ему было суждено. Он сделал глубокий вдох и зашагал быстрее. Впереди был новый день, полный уроков, домашних заданий и, возможно, новых испытаний. Но теперь он знал, что справится. Не потому что он был сильным, а потому что он не был один.