Доктор Коннорс воспитывает Питера Паркера

Стерильный воздух кабинета Курта Коннорса в Башне Oscorp был густым и тяжёлым, словно наполненный не озоном, а свинцовой пылью предчувствия. Курт стоял перед прозрачной клеткой, внутри которой неспешно передвигалась белая лабораторная мышь по кличке Фредди. Но это была не обычная мышь. Её передняя лапка, ещё несколько недель назад представлявшая собой аккуратную культю, теперь была целой. Кожа на ней была розовой и немного нежной, но лапка функционировала — мышь опиралась на неё, шевелила крошечными пальчиками. Рядом, прислонившись к столешнице, стоял доктор Ратха. Его чёрный костюм казался инородным телом в этом царстве науки, а его присутствие всегда ощущалось как тихая угроза. — Межвидовая генетика наконец - то работает. — констатировал Ратха, его голос был ровным, но в нём слышалось удовлетворение хищника, учуявшего кровь. — С помощью ДНК ящерицы Фредди отрастил себе лапку. Это же чудо. Курт, не отрывая взгляда от мыши, сжал в своей единственной руке чёрную ручку. Его лицо было маской профессионального спокойствия, но в уголках губ залегли жёсткие морщины. — Не-е-ет. — поправил он, и его голос прозвучал сухо и бесстрастно. — Тяжёлый труд и удача. Следующий шаг — опыты на обезьянах. — объявил Курт, отходя от клетки к своему рабочему столу, где лежали распечатки свежих данных Ратха медленно покачал головой, его тонкие губы растянулись в подобие улыбки. — У нас нет времени идти мелкими шажками. — Мелкими? — Курт остановился, повернувшись к нему. Его брови поползли вверх. — Он не может ждать. — холодно отрезал Ратха. Курт сжал челюсти. Он сделал шаг в сторону, словно пытаясь физически дистанцироваться от этого разговора. — А придётся. Не на нём же ставить опыты. — Я не это имел в виду. — Ратха мягко произнёс эти слова и протянул руку. Его пальцы взяли с подставки одну из девяти одинаковых баночек, стоявших на столе рядом с микроскопом. Внутри плескалась густая, нефритово - зелёная жидкость с логотипом Oscorp. Он поднёс её к свету, любуясь игрой света в вязком растворе. Воздух в кабинете застыл. Курт замер, его тело напряглось, как пружина. — А... что Вы имели ввиду? — Начинайте опыты на людях. Сразу. — потребовал Ратха. — Так нельзя. — его голос прозвучал тихо, но с железной, не допускающей возражений твёрдостью. — И я не пойду на это. — Значит, он умрёт. — ответил Ратха, ставя баночку на место. — Все мы смертны. — ответил Курт, и в его глазах вспыхнул огонёк горького вызова. — Даже Норман Озборн. Учёный резко развернулся, собрал со стола несколько папок и направился к выходу, всем видом показывая, что разговор окончен. Его плечи были отведены назад, осанка — безупречна, но по напряжённой линии спины было видно, насколько ему тяжело даётся этот разговор. — Мы не договорили. — голос Ратхи остановил его рядом с собой. Курт обернулся, его лицо выражало ледяное презрение. — Опыты на людях? — он произнёс это с подчёркнутым недоумением. — Это какие же люди добровольно пойдут на это? — На что? — Ратха сделал удивлённые глаза, делая вид, что не понимает. — Мы можем сказать им, что делаем прививку от гриппа. Можем начать с больницы для ветеранов. Курт смотрел на него несколько секунд, не в силах поверить в услышанное. Его пальцы так сильно сжали папки, что костяшки побелели. — Вы что, так шутите? — его голос дрогнул от сдерживаемого гнева. — Хаа, какие тут шутки? — лицо Ратхи мгновенно стало каменным, вся наигранная лёгкость исчезла без следа. Курт снова резко повернулся к двери. Но Ратха был быстрее. Он в два шага нагнал его и грубо схватил за правое плечо, заставив развернуться. Его хватка была твёрдой, почти болезненной. — Строить из себя оскорблённую невинность надо было пятнадцать лет назад. — прошипел он, его лицо оказалось в сантиметрах от лица Курта. Он отпустил его плечо и с отвращением, будто отряхиваясь от грязи, поправил лацкан лабораторного халата Курта, затем его подвёрнутый пустой рукав. — Я не понимаю, на что вы намекаете. — сквозь сжатые зубы произнёс Курт, отводя взгляд. Он не мог смотреть в эти холодные, бездонные глаза. — Не понимаете? — Ратха язвительно усмехнулся. — Ричард Паркер это умел, а вам я не верю. Как и тогда. При упоминании имени Ричарда Курт вздрогнул, будто его хлестнули по лицу. Он заставил себя поднять взгляд и встретиться глазами с Ратхой. — Тогда я был не при чём. — прошептал он. — Так Вы сказал его сыну Питеру. — Я не понимаю, на что Вы намекаете. — отрезал Курт. Ему совсем не нравился этот разговор. — А может, просто не хотите понимать? — Ратха наклонился ещё ближе, его шёпот стал ядовитым и пронзительным. — Напомню, как это было. Ричард Паркер сказал ровно то же самое, что и Вы сейчас. Курт молчал, сжав губы. Он смотрел куда - то в сторону. Он видел лицо друга. Его решительное, непоколебимое лицо в тот последний день. — Часики тикают, доктор Коннорс. — вернулся к своему обычному, деловому тону Ратха, отступив на шаг. — Я-а-а... я не буду. — решительно выдавил из себя Курт. В его голосе прозвучала не просто обида, а глубокая, выстраданная боль. Он чувствовал себя загнанным в угол, преданным и оскорблённым. Он делал всё ради науки, ради исцеления, а не для того, чтобы стать орудием в чьих - то грязных играх. — Ладно. — Ратха вздохнул с преувеличенным сожалением. Он снова взял со стола баночку с зелёной жидкостью и покрутил её в пальцах. — Формула теперь наша, так или иначе. Прощайтесь со своими мечтами о новой руке. Я вас закрываю. Соберите вещи к понедельнику. Он поставил баночку на место с лёгким стуком. — Мы и у вас можем забрать игрушки. Видите? Понял, Фредди? — он бросил взгляд на мышь, которая, закончив умываться, устроилась в углу клетки. Не сказав больше ни слова, Ратха развернулся и вышел из кабинета. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Курт остался стоять один посреди своего стерильного царства. Он не двигался, сжимая в руке папки с результатами многолетнего труда. Его гордая, прямая осанка осталась не тронута. Он понимал. Понимал слишком хорошо. Это была не просто угроза увольнения. Это было напоминание. Напоминание о том, что Oscorp забрало у него одного друга. И легко заберёт другого. Его сына. *** Школьный коридор гудел, как растревоженный улей, заполненный гомоном голосов, скрипом рюкзаков и грохотом металлических дверок шкафчиков. Питер с силой захлопнул свою дверку, и замок щёлкнул с громким, удовлетворяющим звуком. Ещё один учебный день, прожитый будто в тумане. Он уже собирался надеть наушники, чтобы отгородиться от всего этого шума и погрузиться в свои мысли, как к нему подбежала Гвен Стэйси. — Привет! — её голос прозвучал звонко и жизнерадостно, словно солнечный луч в этом казённом полумраке. Питер вздрогнул и медленно повернулся, снимая один наушник. — Привет. — буркнул он, его взгляд был немного расфокусированным. — Куда идёшь? — спросила Гвен, с любопытством склонив голову набок. — Понедельник... седьмой урок. — автоматически ответил Питер, лихорадочно пытаясь в голове перебрать расписание. Гвен фыркнула, и на её лице появилась добрая, снисходительная улыбка. — Сегодня четверг. — Четверг? — Питер удивлённо моргнул, и его мозг с трудом перезагрузился. Он действительно совершенно выпал из реальности. И в этот момент его взгляд, блуждавший по её лицу, наткнулся на её пристальное внимание. Гвен тут же нахмурилась, её глаза сузились с чисто научной, диагностической сосредоточенностью. — Что с глазом? — спросила она прямо, указывая пальцем на свой собственный левый глаз. — А что? — Питер сделал удивлённое лицо, но внутри у него всё похолодело. Он совсем забыл про фингал, тщательно скрываемый под слоем тонального крема, "одолженного" у заботливо оставленной Куртом аптечки. Питер засуетился, сделав вид, что только сейчас вспомнил. — А-а-а-а... да. Даже не знаю. Наверное, прыщ растёт. — Ничего себе. — Гвен свистнула, явно не веря ни единому слову. — К врачу ходил? — Угу. — быстро соврал Питер, глядя куда-то поверх её плеча. Гвен какое - то время изучающе смотрела на него, словно на странный биологический образец, а затем, кажется, решила сменить тему, давая ему возможность сохранить лицо. — Ладно... Слушай, тебе нравится сибас? Питер, всё ещё пытаясь прийти в себя, тупо уставился на неё. — Угу. Да. Или нет... Не знаю. — Это такая рыба. — терпеливо пояснила Гвен, будто объясняла сложную теорему. И, порывшись в кармане своего аккуратного рюкзака, она достала сложенный в несколько раз листочек бумаги и написала адрес. — Вот здесь адрес. Часов в восемь вечера. Моя мама готовит себас. Вот. Питер взял листок, его пальцы слегка дрожали. Он развернул его и увидел аккуратно выведенный адрес. Всё. Без номера квартиры. — Да-а-а, — тут же сообразила Гвен, и её щёки покрыл лёгкий румянец. Она отвернулась, смущённо поправляя прядь волос. — Квартира 2016. Я это, почему - то забыла написать. — Я запомню, — кивнул Питер, сжимая листок в ладони. "2016. 2016. 2016", — зациклилось у него в голове, вытесняя все формулы и тревоги. В этот момент оглушительно прозвенел звонок, возвещая о начале следующего урока. Гвен встрепенулась. — Хорошо! — крикнула она ему уже на бегу, оборачиваясь и с улыбкой повторяя: — 2016! Питер смотрел ей вслед, пока она не скрылась в толпе. Он разжал ладонь и снова посмотрел на смятый листок. Просто адрес. Просто рыба. Просто 2016. А в груди поселилось странное, тёплое и тревожное чувство, совсем не похожее на всё, что он испытывал за последние недели. *** Тишина в его кабинете после ухода Ратхи была оглушительной. Слова «Понял, Фредди?» отдавались в ушах навязчивым, ядовитым эхом. Он проиграл. Его отстранили. Его дело, его мечта, его искупление — всё было растоптано и объявлено ненужным. Курт медленно подошёл к массивному панорамному окну, из которого открывался вид на безучастный, холодный город. Он прислонил лоб к прохладному стеклу. Его левая рука, единственная, непроизвольно поднялась, и он уставился на неё. Взгляд его зацепился за простое серебряное кольцо на безымянном пальце. Марта. Их брак давно рассыпался в прах под грузом его одержимости работой, его отчаяния. Они не общались годами. Билли. Его сын. Мальчик, которого он видел раз в пару недель, а то и реже, всегда находя оправдание — срочные эксперименты, прорыв в исследованиях. Он был чужаком в жизни собственного ребёнка, как и Питер когда-то был чужаком в его доме. Он был плохим мужем. Плохим отцом. И единственное, что могло всё исправить, единственное, что давало ему право снова посмотреть в глаза Марте и Билли — это стать целым. Вернуть себе то, что он потерял. Он поднёс левую руку выше, на уровень глаз. И в отражении в стекле на мгновение ему померещилось, как рядом с ней возникает вторая, правая. Призрак. Тень. Обещание. Он улыбнулся. Криво, болезненно. Это была не улыбка счастья, а оскал отчаяния. Решение созрело мгновенно, с кристальной, безумной ясностью. Он развернулся и твёрдыми шагами направился в небольшое, запечатанное помещение — комнату для приготовления препаратов, смежную с его основным кабинетом. Дверь с бесшумным шипением раздвинулась перед ним. Внутри царил стерильный порядок. На столе стоял автомат - дозатор — устройство, похожее на небольшой копировальный аппарат, с прорезью для ключ-карты и небольшим экраном. Курт достал из кармана халата свою личную карту доступа. Его пальцы не дрожали. Он был спокоен, как перед казнью. Он вставил карту. На экране загорелась надпись зелёными буквами: "ПОДТВЕРЖДЁННЫЕ УЧЁТНЫЕ ДАННЫЕ". Чуть ниже: "Доктор Кёртис Коннорс". На экране появилось меню: * LDG * АКТИВИРОВАТЬ * НАСТРОИТЬ * БЕЗОПАСНОСТЬ Его палец без колебаний нажал на "АКТИВИРОВАТЬ". Открылось подменю с выбором времени. Он прокрутил список и выбрал: 60 МИНУТ. Палец завис на мгновение над кнопкой "СТАРТ". Он видел перед собой не Ратху, не Озборна. Он видел лицо Питера, испуганное и беспомощное в свете ночника. Он видел Билли, который перестал ему звонить. Он видел пустой рукав своего лабораторного халата. Он нажал. Внутри аппарата что - то щёлкнуло и зажужжало. Через несколько секунд в приёмный лоток плавно выехал стандартный шприц Oscorp, наполненный до краёв той самой нефритово-зелёной жидкостью, которую только что держал в руках Ратха. Игла на нём отсутствовала — система была рассчитана на введение через безыгольный инжектор, работающий под высоким давлением. Курт взял шприц. Он был тёплым на ощупь. Лаборатория под номером 3, с тихим шипением закрылась за его спиной, автоматически заблокировавшись. Он медленно, будто нёс на ладони собственную жизнь, вернулся в свой кабинет и опустился в кресло за рабочим столом. Он сидел несколько секунд, глядя на шприц, затем перевёл взгляд на свою культю. Они не тестировали на людях. Никогда. Все протоколы, вся научная методология кричали, что это — чистое безумие. Но протоколы его предали. Наука его предала. Осталась только вера. Или отчаяние. Он поднёс насадку инжектора к центру культи. Его дыхание участилось. Он решился быть первым. Не сказав никому. Он нажал на кнопку. Раздался резкий, шипящий звук, и жидкость под огромным давлением впрыснулась в ткань. Боль пришла мгновенно. Не острая, как от пореза, а глухая, разрывающая, будто в него влили расплавленный металл. Он рыкнул, вцепившись единственной рукой в подлокотник кресла так, что пластик затрещал. Зубы были стиснуты до хруста, глаза зажмурены. Он терпел. Молча. Вой застрял у него в горле, превратившись в низкий, звериный стон. Потом его начало трясти. Сначала мелкая дрожь, которая быстро переросла в конвульсивные, неконтролируемые судороги. Его тело выгнулось в дугу, голова запрокинулась назад, глаза широко распахнулись, закатившись так, что были видны только белки. Он бился в кресле, его конечности дёргались и стучали по столу и стулу. Из горла вырывались хриплые, сдавленные порыкивания, смешанные со стонами нечеловеческой боли. Это было не исцеление. Это была пытка. Агония. Эпилептический припадок длился не больше минуты, но для Курта это была вечность в аду. Последнее, что он успел осознать, — это запах озона и меди, заполнивший его сознание, и всепоглощающее чувство, что его тело растворяется и собирается заново в каком-то чудовищном, противоестественном акте. Потом тьма. Его тело обмякло. Судороги прекратились. Он рухнул лицом вперёд на столешницу, залитую холодным потом, потеряв сознание. В тихом, стерильном кабинете лежало лишь его бездыханное тело, а в вене на его культе, куда была введена формула, медленно, как лава, расползалось зелёное свечение. Обещание исцеления. Или начало конца. *** Двадцатый этаж. Питер каким - то чудом умудрился забраться по пожарной лестнице, цепляясь за малейшие выступы и стараясь не думать о том, что его пальцы могут прилипнуть к холодному металлу не в тот момент. Наконец, он оказался напротив нужного окна. Сердце колотилось где - то в горле, но на этот раз не от адреналина погони, а от нервного предвкушения. Осторожно выглянув в окно, он увидел Гвен. Она сидела на кровати, уткнувшись в какой-то научный журнал, и что - то конспектировала на полях. Он уже собрался постучать по стеклу костяшками пальцев, но она подняла взгляд и увидела его. Её глаза широко распахнулись от удивления, но через секунду на лице расцвела улыбка. Она отбросила журнал и быстро подбежала к окну, отодвинув защёлку. — Привет! — она распахнула створку, впуская в комнату поток холодного ночного воздуха. Питер неуверенно улыбнулся, перекидывая ногу через подоконник и оказываясь в её комнате. — Как ты сюда забрался? — удивлённо спросила Гвен, оглядывая его с ног до головы. — Да так... по пожарной лестнице, — пожал он плечами, стараясь выглядеть непринуждённо. — Я консьержа внизу испугался. Гвен фыркнула, скрестив руки на груди. — На двадцатый этаж? — Дааа, — Питер сделал вид, что это пустяк. — Пустяки. Он наконец перевёл дух и огляделся. Комната была уютной, заставленной книгами, с разбросанной парой туфель в углу и постерами с научными конференциями на стенах. — Это твоя комната? — спросил он, хотя ответ был очевиден. — Это моя комната, — подтвердила Гвен, следя за его взглядом. Питер кивнул, указывая подбородком на заваленный книгами стол. — Книги... — затем взгляд перешёл на туфли. — Туфли... Гвен тихо рассмеялась, наблюдая, как он пытается что - то сказать. Питер улыбался, чувствуя себя полным идиотом, но не в силах остановиться. — Так, щас... — пробормотал он и снял с плеча свой потрёпанный рюкзак. Покопавшись внутри, он извлёк небольшой, изрядно помятый за время его путешествия по стенам небоскрёба, букетик цветов. — Я... твоей маме принёс. Гвен удивлённо посмотрела на смятые стебли, и на её лице появилось трогательное выражение. — Ух ты... Вот это... вот это да. Красивые. — Красивые, — тут же согласился Питер, с тоской глядя на свой неудачный подарок. — Были красивые. Он смущённо попытался спрятать лицо в поникших лепестках. — И остались! — поспешно заверила его Гвен, забирая цветы из его рук. — Нет, всё прекрасно. Они очень... хорошо сохранились. Учитывая обстоятельства. — Лучше не показывать, — пробормотал Питер и чуть ли не силой забрал цветы обратно, сунув их в рюкзак, словно улику. Гвен смотрела на эту суету с весёлым недоумением. — Костюм в рюкзаке? — поинтересовалась она с притворной серьёзностью. Питер резко поднял на неё взгляд. — Костюм? — он сделал вид, что не понимает. — Потерял уже. Или ты что, прямо так... В этот момент дверь в комнату приоткрылась, и на пороге появилась высокая, внушительная фигура капитана Джорджа Стэйси. Он был одет в свою полицейскую одежду. Его могли вызвать в любой момент. — Слушай, Гвен... — начал он и замер, увидев незнакомого парня в комнате дочери. — ... в таком виде... — тихо и чуть испуганно закончила Гвен. Капитан Стэйси оценивающим взглядом окинул Питера с ног до головы. Его взгляд был профессиональным, проницательным, как на осмотре места преступления. — Это, видимо, Питер? — спросил он, и его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась стальная основа. — Да, — быстро подтвердила Гвен. — Это Питер. Питер, оправившись от первоначального шока, сделал шаг вперёд, выпрямив спину. Он протянул руку для рукопожатия, стараясь выглядеть как можно более уверенно. — Да, рад познакомиться. Капитан Стэйси медленно, с некоторой долей скепсиса, пожал его руку. Его хватка была твёрдой. Он смотрел прямо в глаза. — Я тоже рад, — сказал он, не отпуская его руку и внимательно изучая лицо Питера. — Ты сибас уважаешь? Питер, поймав на себе этот пронзительный взгляд, постарался выдержать паузу и ответить как можно более убедительно: — Не то слово. Капитан кивнул, наконец отпуская его руку, и вышел, оставив дверь приоткрытой. В комнате снова повисла тишина, но на этот раз она была густой и неловкой. Питер перевёл дух, чувствуя, как только что прошёл через первое боевое крещение, куда более страшное, чем любая уличная потасовка. *** Сознание вернулось к Курту волнообразно, через призму раскалённой боли. Он еле поднял голову со стола, залитого холодным потом. Голова горела, будто изнутри её начиняли раскалёнными углями. Тело ломило, каждый мускул кричал о перенапряжении. Он чувствовал себя абсолютно разбитым. Его взгляд упал на часы на стене. 8 вечера. Прошёл всего час? Вечность. Внезапно он вспомнил. Формула. Рука. Он резко пододвинулся к столу, инстинктивно пытаясь опереться на левую руку. Но вместо ожидаемого касания культи о столешницу, что - то гибкое и упругое согнулось под столом, задев вверх стола. Сердце Курта пропустило удар. Он замер, боясь дышать. Медленно, с предельной осторожностью, он начал поднимать правую культю на поверхность стола. То, что он увидел, заставило его забыть о боли и жаре. Его правая культя была заключена в странный, полупрозрачный кокон из отмершей ткани, похожей на змеиную кожу. И сквозь этот кокон угадывались, проступали… очертания. Пять отчётливых выступов. Пальцы. С затаённым дыханием, с благоговейным ужасом, он начал левой рукой аккуратно сдирать этот чешуйчатый покров. Кожа под ним была влажной, холодной и скользкой на ощупь, неприятно липкой. Рука казалась неестественно толстой, покрытой странными складками, как у новорождённого, но это было неважно. Это была рука. Когда последний лоскут старой кожи был снят, он не мог оторвать взгляда. Перед ним лежала правая рука. Настоящая. Целая. Такая же по длине, как и левая. Как у всех нормальных людей. Пальцы, ладонь, запястье. Он осторожно, боясь сломать хрупкое чудо, стал сгибать пальцы, сжимать их в кулак. Пальцы послушно согнулись, слабые, но управляемые. Восторг, чистый и всепоглощающий, затмил на мгновение все страхи и боль. Он не мог налюбоваться. Он поднёс руку к свету настольной лампы, желая рассмотреть каждую линию, каждую вену. Но едва кожа приблизилась к горячему стеклу, он почувствовал резкий, болезненный ток, словно от статического разряда, но глубже. Он с радостным испугом одёрнул руку, улыбаясь самому себе. Это была цена? Неважно. Он был цел. Эйфория требовала действия. Он пошёл к телефону на небольшом столике у стены, не сводя глаз со своей новой руки, двигая пальцами, привыкая к невероятному ощущению. — Эмма, это Курт, — сказал он секретарше, и его голос звучал непривычно спокойно. — Он на месте? Он продолжал смотреть на свою руку, сгибая и разгибая пальцы, пока в трубке раздавался голос Эммы. — Боюсь, что нет, доктор. Он поехал в Бруклин. Больницу для ветеранов. Слова секретарши обрушились на него как удар обухом. Восторг мгновенно испарился, сменившись леденящим ужасом. — А. Нет, нет, нет, нет, — он оторвался от руки и с силой упёрся ею в стол. Ладонь соскользнула по гладкой поверхности. — Не надо, Эмма. А Вы… вы его остановите! В этот момент в его висках взорвалась новая, сокрушительная волна боли. Он тихо всхлипнул и инстинктивно схватился правой рукой за лоб. Прикосновение было странным, чужим. — Я попробую дозвониться, но на мосту вечно пропадает сигнал, — сказала Эмма. — Я передам ему, чтобы он Вам сразу перезвонил, как только сможет. Связь прервалась. Курт не успел ничего сказать. В этот момент его тело снова выкрутила судорога. Он с грохотом рухнул на пол, пытаясь схватиться за стол, но скользкая, не слушавшаяся до конца правая рука соскользнула с поверхности. Он потянул за собой стопку бумаг и ещё пару вещей, беспомощно дрожа на холодном кафеле. Он не помнил, как одел пальто. Не помнил, как вызвал такси. Следующее, что он осознал, — это уже стоял на ночной улице, и жёлтое такси тормозило рядом с ним. Он потянулся к ручке двери правой рукой, но пальцы не смогли ухватиться, соскользнув с металла. С проклятием он рванул дверь левой и ввалился на сиденье. — Мне на Холтон - авеню, на том берегу, — выдохнул он, сжимая висок. — Только побыстрее. Он посмотрел на свою правую руку, лежавшую на колене, и ужаснулся. Кожа на ней темнела, приобретая грязно - зелёный оттенок, и начинала грубеть, покрываясь мелкими, но отчётливыми чешуйками. Ногти на пальцах неестественно потемнели, удлинились и заострились, превращаясь в длинные, хищные когти. — Поедем через тоннель или по мосту? — спокойно спросил чернокожий водитель, бросая на него беглый взгляд через зеркало заднего вида. — Мост, — прошипел Курт, сквозь стиснутые зубы. Ещё одна судорога скрутила его. — По мосту. — Ну, хозяин — барин, — пожал плечами водитель. Курту становилось всё хуже. В костях тлел огонь, плоть перестраивалась с невыносимой болью. Он не сдержал низкого, хриплого рыка, больше похожего на звук, издаваемый крупным хищником. — Эй, у Вас всё в порядке? — настороженно спросил водитель, замедляя ход. Курт сорвал с лица очки, его дыхание стало тяжёлым и прерывистым. Зрачки сузились в вертикальные щёлочки. — Ты чё, пьяный, что ли? — в голосе водителя зазвучала тревога. — Я сказал, езжай! — это был уже не его голос. Это был скрежещущий рёв, идущий из самой глотки. Кожа на его лице поползла, покрываясь зелёной чешуёй, а челюсть с хрустом начала выдвигаться вперёд. Водитель, побледнев, резко кивнул и нажал на газ. — Ладно... Машина рванула вперёд, унося их в ночь, навстречу мосту и надвигающейся катастрофе. А на сиденье сзади водителя уже сидел не доктор Курт Коннорс, а нечто иное, чья когтистая лапа впилась в пластик обивки, оставляя глубокие царапины. *** Ужин в семье Стэйси проходил удивительно спокойно, если не считать одного досадного момента. Питер, сидя рядом с капитаном, отчаянно пытался справиться с запечённым сибасом при помощи ножа, но его пальцы, всё ещё не привыкшие к своей новой силе, сжимали приборы с такой силой, что бедная рыба не резалась. Голова рыбы смотрела на него с немым укором. Миссис Стэйси, заметив его мучения, мягко кивнула младшему сыну. — Саймон, помоги гостю. Саймон, мальчик лет десяти ловко одним движением ножа отделил голову от тушки и отодвинул её в сторону. — Первый раз. — Спасибо, — с облегчением пробормотал Питер и наконец смог нормально поесть. Однако затишье было недолгим. За десертом капитан Стэйси, размягчённый хорошим ужином, решил поделиться новостями с работы. — Представляете, этот ваш "Человек-Паук" сегодня опять отличился. На Бродвее. Связал какого - то бедолагу - угонщика и прилепил его к стене, как банный лист. Питер насторожился, но промолчал. — А я слышала, что он того угонщика спас от его же собственного ножа, — не удержалась Гвен, бросая на отца вызывающий взгляд. — Спас? — капитан фыркнул. — Он издевался над ним. Это не геройство, Гвен. Это уличная шпана в трико, которая сама решает, кто прав, а кто виноват. Питер не выдержал. — Сэр, возможно, он просто пытался помочь. Нестандартно, но... эффективно. — Эффективно? — капитан Стэйси отложил вилку и посмотрел на Питера с тем самым пронзительным взглядом, от которого у подчиненных стыла кровь в жилах. — А Вы считаете эффективным сеять панику, ломать городское имущество и брать правосудие в свои руки? Он — анархист. И однажды он кому - нибудь сломает шею, думая, что поступает правильно. Спор мог бы затянуться, но Гвен резко поднялась. — Пап, мы пожалуй, подымимся на крышу. Там... вид лучше. Она схватила Питера за руку и почти потащила его из-за стола. На крыше, остывающей после дневного зноя, воздух был свеж и наполнен далёкими огнями Манхэттена. — Ну ты даёшь, — выдохнула Гвен, облокачиваясь на парапет. — Спорить с моим отцом о правах человека в маске за ужином. — Прости, — Питер провёл рукой по волосам. — Мне даже показалось, что он сейчас меня арестует. Гвен повернулась к нему, её лицо в свете луны стало серьёзным. — Что с твоим лицом? Питер посмотрел на неё, на её умные, ясные глаза, в которых читалось не любопытство, а искренняя тревога. Стена, которую он так тщательно выстраивал, дала трещину. — Я тебе сейчас скажу, — тихо начал он. — Я... отравлен. Гвен улыбнулась, приняв это за шутку. — Я тоже. — Так, так, так, так, — Питер замотал головой, его голос стал срываться. — Нет. Я тебе всё скажу. Сейчас я тебе всё скажу. Про человека в маске и про угонщика. — А-а-а, — Гвен сделала шаг назад, её улыбка померкла. — Мне про них совсем неинтересно. Она развернулась, чтобы уйти, разочарованная и уставшая от его секретов. Отчаяние и желание быть наконец понятым пересилили осторожность. Питер, почти не думая, резко взмахнул рукой. С тихим "ПШ-Щ-Щ-Т!" тонкая струя паутины вылетела из скрытого механизма на его запястье и прилепилась рукаву кофты Гвен. Он дёрнул. Гвен с лёгким вскриком отлетела вперёд и столкнулась с его грудью. Он обнял её, не давая упасть. Она была в полном шоке, её глаза, широко раскрытые, смотрели то на него, то на белую нить, всё ещё соединявшую её спину с его рукой. — Ты... — начала она, но слова застряли у неё в горле. Он не стал ничего объяснять. Он наклонился и поцеловал её. Сначала неуверенно, затем, чувствуя, как она не отталкивает его, а наоборот, цепляется за его куртку, — с большей уверенностью. Когда они наконец оторвались друг от друга, Гвен, тяжело дыша, прошептала: — Ты... Ты Человек - Паук. — Молчи, — просто сказал Питер и снова поцеловал её, желая остановить время, забыть обо всём — об Озкорпе, о Курте, о боли, о ответственности. В этот самый момент дверь на крышу скрипнула. — Гвен? — это был голос миссис Стэйси. Женщина замерла на пороге, увидев дочь в объятиях Паркера. — Гвен, тебя... тебя отец зовёт. Прямо сейчас. Гвен, красная как рак, отпрянула от Питера. — Да, мам, я уже иду. Она бросила на него последний взгляд — смесь шока, нежности и тысячей не заданных вопросов — и почти побежала к выходу. Питер, всё ещё опьянённый случившимся, машинально пошёл за ней. Но едва он сделал шаг, его слух, обострённый до предела, уловил далёкий, но нарастающий вой сирен. Десятков сирен. Его взгляд сам потянулся к ограждению. Внизу, у подъезда, он увидел, как капитан Стэйси, запрыгивает в одну из полицейских машин с мигалками. Что - то было не так. Что - то большое. Инстинкт сработал быстрее мысли. Он перепрыгнул через парапет крыши в бездну ночи, даже не оглянувшись. Гвен, смотревшая на это и шокированная произошедшим сказала сама себе: — Вот это я попала.