Доктор Коннорс воспитывает Питера Паркера

Тишина в доме на следующий день была звенящей и искусственной. Питер спустился на кухню, каждое движение отзывалось глухой болью под слоем бинтов и свободным худи. Коннорс уже был там. Он стоял у плиты, перекладывая яичницу в тарелки. На нём был домашний халат, но под тем угадывался накрахмаленный воротничок рубашки — будто он и не ложился. — Доброе утро, сын. — голос Коннорса был ровным, почти ласковым, но в нём слышалась лёгкая, непривычная хрипотца. Он обернулся. Его глаза, обычно тёплые за стёклами очков (которые он, как Питер теперь понимал, больше не носил), быстро, с профессиональной оценкой, скользнули по фигуре Питера. Взгляд задержался на неестественной скованности в плечах, на том, как парень бережно присел на стул. — Ты... выглядишь неважно. Не заболел? Питер заставил себя зевнуть, потянуться и немедленно сморщиться, симулируя боль в мышцах. — Да так... Вчера с ребятами дурачились в спортзале. Перестарался. Мышцы болят жутко. — В спортзале. — Коннорс медленно повторил, выкладывая яичницу на тарелку. Его левая, единственная рука двигалась с хирургической точностью. — А эти... синяки на шее? — Он слегка кивнул в сторону Питера. Питер почувствовал, как холодный пот выступил у него под мышками. Он не видел синяков. Они были? Или это ловушка? — Какие синяки? — он сделал удивлённое лицо и потер шею. — Не знаю, может, где зацепился. Ты же знаешь, я неуклюжий. Коннорс поставил тарелку перед ним. Его взгляд был тяжёлым, изучающим. — Знаю, — сказал он просто. Потом сел напротив, отодвинув свою тарелку. Он не ел. Просто сидел и смотрел. — Питер... если с тобой что-то происходит. Если тебя... достают. Ты можешь мне сказать. Я разберусь. Как отец. И как учёный с определёнными... ресурсами. Это было не предложение помощи. Это был зондаж. Угроза, обёрнутая в заботу. "Назови имя. Любое имя. Или я сам его найду". — Да всё нормально, пап, честно, — Питер наклонился над тарелкой, избегая зрительного контакта. — Просто устал. — Ладно. Разговор не клеится. — он отпил своё кофе. — Я тогда пойду. Не буду тебя беспокоить. — он встал со своего места и почесал висок. — Уроки все сделал на сегодня? Ни с чем не помочь? — заботливо спросил он, ставя посуду в посудомойку. — Да. Все. И нет. Всё нормально. Там легко. — быстро ответил Питер, ставя свою посуду вслед за отцом и пройдя в коридор, стал одевать ботинки и курту. На улице чуть похолодало, но не критично, в отличии от вчерашней канализации. — Как знаешь. — так же заботливо ответил Курт и задвинул свой и и Питера стулья. — Кстати, я тут подумал. Ты же учишься вместе с Гвен? Раз уж на то дело пошло, приглашаю помочь мне с одним делом в Oscorp. Ничего серьёзного. Просто пару папок перебрать. Питер, уже готовый и взявший свой рюкзак, опешил. — Папок? А Гвен там зачем? Я думал, ты сам сможешь? — Я то смогу, а вот мисс Стейси, которая меня спрашивает про тебя, когда ты выйдешь и прочее - не думаю. — он блефовал. Гвен ничего подобного ему не говорила. Просто хотелось проверить почву на счёт вчерашнего. — Океееей... — медленно протянул Пит, открывая дверь. — А ты не идёшь на работу? Обычно, в это время ты уже давно должен ехать в офис. — Да. Но сегодня я там не очень нужен, так что могу позволить себе быть немного дома. А ты иди, а то опоздаешь. — также тепло закончил он свою фразу. — Ладно. Пока. — буркнул Питер. — До скорого. — улыбнувшись, сказал Коннорс. Питер вышел за порог дома со смешенными чувствами. Зачем там Гвен? Какие папки? Ему крайне не нравилось, что папа так себя сегодня ведёт. Он толком не отошёл от вчерашнего. Тело ещё болело. Он не знал, вытерпит ли уроки. Повернув за угол и скрывшись от дома на другой улице, Пит решил зайти в мини-магазин, где всегда брал себе колу и чипсы. Толкнув дверь от себя, та, с характерным дзиньканьем колокольчика сверху открылась. Кассир читал комикс, даже не смотря на пришедшего парня. Питер зашёл вглубь магазинчика и взял колу. Посчитав деньги, он понял, что ему не хватает 27 центов. Да. Попросить денег у Курта он не решился. Помня, что вчера тот был... монстром. Кто захочет просить денег у монстра? Пит не хотел об этом думать. Он огляделся по потолкам. Камер не было. Он это знал давно, но нужно было убедиться именно сейчас. Расстегнув рюкзак очень тихо, благо, тот был с новой молнией, которую он сам пришил, Пит положил банку на самое дно. Теперь нужно, чтоб никто не заметил ничего. Аккуратно подвинув соседний ряд, он воссоздал всю гармонию этого отдела. Но этого было мало. Он не мог просто так уйти, ничего не взяв. Это было бы подозрительно. Оглянувшись на полки спереди и сзади, он заметил небольшую пачку сухариков за $1,20. Это было ему по карману. Взяв пачку, он пошёл к кассе и положил товар перед продавцом. Тот лениво посмотрел на Питера и потянулся к сканеру штрихкодов, и магазин озарил звук протяжного быстро обрывающегося пищания. — $1,32. — грубым, прокуренным голосом, сказал кассир. — $1,32? — переспросил Питер. — Но на ценнике было написано $1,20. — Дружок, что показывает компьютер, то и говорю. Думаешь, буду врать? — кассир повернул монитор моноблока к Питеру и тот увидел цену. Действительно. Ладно. Пару центов он наберёт. Парень вздохнул и засунул руку в левый карман тёмных джинсов. Нащупав мелочь, он посчитал нужное количество, чтоб сходилось с нынешней ценой и додал кассиру. Тот собрал деньги в кассу и закрыл её. Питер положил упаковку в рюкзак и ушёл из магазина. Последнее, что он услышал от кассира: — Надо ценник сменить.

***

Питер готовился к этому. Поездка в школу началась с непривычной тишины в машине Коннорса. Он решил перед школой сходить на работу по делам, как и говорил Питеру дома. Обычно Курт заполнял пробелы в разговоре вопросами об учёбе или тирадами о последних научных открытиях. Сегодня он молчал, сосредоточенно следя за дорогой, и это молчание было гуще, чем утренний туман над Манхэттеном. Питер, сидевший на пассажирском сиденье, чувствовал каждую неровность асфальта отголоском боли в перебинтованной груди. Гвен на заднем сиденье листала конспекты, но её взгляд периодически останавливался на затылке Питера, отмечая неестественную скованность его плеч. — Вы не против, если мы на пять минут заскочим в лабораторию? — Коннорс, уже свернув с пути к школе, бросил этот вопрос скорее как вежливую констатацию факта, чем просьбу. — Вчера в спешке оставил там пару папок с отчётами для комиссии по биобезопасности. Они сегодня нужны, а я, старый рассеянный, чуть не забыл. Гвен, уткнувшаяся в конспекты на заднем сиденье, лишь кивнула. Питер, сидевший рядом с отцом, почувствовал, как по спине пробежал холодок, не связанный с кондиционером. Лаборатория. После того, что он видел там в последний раз... Он молчал, глядя в окно, пока машина не въехала в подземный паркинг Oscorp. Путь через главное лобби был быстрым. Коннорс, кивая знакомым охранникам и учёным, провёл их к лифту, ведущему в исследовательский блок. Воздух здесь пах знакомой смесью озона, стерильной чистоты и слабого, едва уловимого химического запаха. Дверь в его персональную лабораторию была неприметной. Коннорс приложил ключ-карту, щёлкнул кодом. Внутри царил не хаос, но напряжённый, творческий беспорядок учёного, поглощённого десятком проектов сразу. На столах стояли приборы для ПЦР-анализа и центрифуги, но всё это было отодвинуто в сторону, чтобы освободить место для груд бумаг. — Вот беда-то. — вздохнул Коннорс, жестом указывая на несколько картонных коробок, доверху набитых папками, и на стопки бумаг, разбросанные по свободным поверхностям. — Ревизия, аудит... Весь отдел вверх дном. Сам виноват, откладывал разбор архива. —он обвёл взглядом помещение, его взгляд на миг задержался на пустом, чисто вымытом углу, где раньше стояли клетки с мышами. Питер невольно проследил за его взглядом, и желудок сжался. — Не могли бы вы, как самые светлые умы нового поколения, помочь старому профессору? — Коннорс улыбнулся, но в его глазах не было обычной отеческой теплоты. Это была деловая, оценивающая улыбка. — Гвен, вот эти синие папки — это данные по цитотоксичности новых полимеров. Нужно вытащить все графики, свести их в таблицу и сложить отдельно. Питер, тебе попроще — вот эти стопки журналов наблюдений. Нужно проверить, подписаны ли они и проштампованы, и сложить в хронологическом порядке. Я покопаюсь в электронной базе, параллельно. Это была не просьба, а инструкция. Питер кивнул, избегая зрительного контакта. Ему было не по себе. Каждая минута в этой комнате напоминала ему о сломанной клетке и пятнах крови, которых теперь, конечно, не было. Он взял первую стопку пожелтевших от времени журналов. Блокноты были исписаны мелким, аккуратным почерком папы: записи о температурных режимах, поведении подопытных, дозировках. Слова "регенерация", "тканевая инженерия", "побочные эффекты" мелькали с пугающей частотой. Работа шла в почти полной тишине, нарушаемой лишь шелестом бумаги и тихими вопросами Гвен по поводу классификации данных. Коннорс, уткнувшись в монитор, что-то печатал, но Питер чувствовал его взгляд на себе. Взгляд тяжёлый, изучающий. Он проверял не то, как быстро Питер работает, а как он это делает. Отмечал ли он, что Питер левой рукой листает страницы чуть быстрее и увереннее, чем правой? Что его пальцы, несмотря на молодость, двигаются с непривычной, почти хирургической точностью, аккуратно выравнивая уголки бумаг? Это были мелочи, но в состоянии паранойи Питеру казалось, что он кричит ими с каждой страницы. — Доктор Коннорс. — тихо позвала Гвен, поднимая голову от стопки бумаг. — А эти данные по адаптации клеточных культур в условиях гипоксии... они относятся к проекту "Костный матрикс" или к "Реваскуляризации"? Коннорс обернулся. Его взгляд скользнул по бумаге в её руках. — Костный матрикс, Гвен. Но это ранняя, сырая работа. Её даже в отчёт включать не стоит. Лучше отложите в ту коробку. — он кивнул на картонную коробку в углу с надписью "Архив. На утилизацию". Гвен кивнула и, аккуратно сложив папку, понесла её к указанной коробке. Проходя мимо Питера, она случайно задела локтем его стул. Питер инстинктивно, с рефлекторной скоростью, вскинул руку, чтобы поймать падающую со стола стопку журналов, даже не глядя. Он сделал это за долю секунды до того, как они рассыпались бы по полу. — Ой, прости, Питер! — воскликнула Гвен. — Ничего. — буркнул он, водворяя журналы на место. Когда он поднял взгляд, он встретился с глазами Коннорса. Тот не печатал. Он просто сидел и смотрел. Его лицо было непроницаемым. Как же это нервировало и пугало Питера одновременно, но юноша не стал подавать виду, продолжая перебирать бумаги по датам. — Спасибо, что помогаете. — тихо сказал Коннорс. — Порядок в документах — основа науки. И... в жизни. Иногда один неверно подшитый лист может привести к неверным выводам. К большой путанице. Он снова повернулся к монитору. Фраза повисла в воздухе. "Неверные выводы. Большая путаница". Питер сглотнул. Он снова уткнулся в журналы, но буквы теперь плыли перед глазами. Он понимал, что это паранойя, что это всего лишь случайные слова, но они ложились на его нервы, как капли ледяной воды. Через двадцать минут основная работа была сделана. Папки рассортированы, архивные журналы аккуратно уложены. — Отлично. — Коннорс встал, потянулся. Он казался обычным, немного уставшим учёным. — Вы меня очень выручили. Теперь, думаю, я сам справлюсь. Не буду вас больше задерживать. Он проводил их до двери лаборатории. Когда Питер уже переступил порог, голос Коннорса остановил его: — Питер. Тот обернулся. Отец стоял в проёме, его фигура на фоне ламп дневного света казалась вырезанной из картона. — Ты сегодня... собранный. Внимательный. Это хорошо. — Он сделал небольшую паузу. — Но ты весь какой-то... натянутый. Как струна. Не перетрудись, хорошо? Вечером поговорим. Дверь закрылась с мягким щелчком. Питер стоял, глядя на стальную поверхность, чувствуя, как последняя фраза прозвучала как выстрел для него, как крюк. "Вечером поговорим". Что за разговор? Обещание? Угроза? Проверка? Гвен тронула его за локоть. — Пойдём, а то на химию опоздаем. Он кивнул, заставив себя двинуться с места. Лабиринт коридоров Oscorp казался ему теперь не просто офисным пространством, а огромной, сложной ловушкой, клеткой, из которой он только что ненадолго выбрался. Но вечером ему предстояло вернуться в другую клетку. Домой. Он шёл рядом с Гвен и очень не хотел,, чтоб этот день заканчивался.

***

Путь домой из школы растянулся в бесконечный, нервный марафон. Каждый знакомый поворот, каждый рекламный щит, каждое лицо в толпе — всё казалось Питеру частью одной большой, неясной угрозы. Слова Коннорса — "Вечером поговорим" — крутились в голове навязчивой, зловещей мелодией. Это была не простая констатация факта. В интонации, в том, как он это сказал, стоя в дверях лаборатории, была стальная нить, холодная и неумолимая. "Поговорим о чём?" — лихорадочно думал Питер, переходя улицу, не глядя на светофор. Крики недовольного водителя пролетели мимо его сознания. — "О школе? О будущем? Или о том, что он видел, как я ловлю эти журналы? О том, что я слишком "собранный"? О том, почему я хожу весь "натянутый"?" Он чувствовал, как под футболкой и худи прилипают к телу бинты. Раны, нанесённые когтями Ящера ныли тупой, напоминающей болью. Каждый шаг отзывался в рваной лодыжке. Он был ходячим свидетельством их последней встречи. И теперь ему предстояло сидеть за одним столом с тем, кто эти раны нанёс. С тем, кто, возможно, теперь знал не только это. Страх был уже не абстрактным, не страхом перед монстром в темноте. Он стал конкретным, бытовым, удушающим. Это был страх перед щелчком замка в двери дома. Перед запахом готовящегося ужина. Перед вопросом "Как день?". Перед необходимостью смотреть в глаза человеку, в чьей душе шла гражданская война, исход которой мог решить один неверный взгляд, одно неверное слово. Питер ловил себя на том, что постоянно оглядывается. Не как Человек-паук, ищущий опасность на крышах, а как затравленный зверёк. Его паучье чутьё, обычно предупреждавшее о непосредственной опасности, сейчас было бесполезно. Оно молчало, потому что главная опасность не собиралась нападать из-за угла. Она ждала его дома, разогревая сковородку. Он прошёл мимо газетного киоска. Кричащие заголовки о новых «видах» в канализации, о погнутых фонарных столбах, о награде за информацию. Каждая строчка била прямо в него. Он ускорил шаг. "Что я скажу? — панически крутилось в голове. — Что буду делать? Если он спросит прямо... Если он покажет ту самую раздавленную камеру..." Сценарий за сценарием проигрывались в его воображении, каждый хуже предыдущего. Он представлял, как Коннорс молча кладёт на стол обломки фотоаппарата с наклейкой. Как его глаза, уже не человеческие, смотрят без ощущения, но с холодным, научным интересом. "Объясни, Питер. Объясни это". А потом — ярость. Предательство. Или, что было ещё страшнее — ледяное разочарование. "И ты тоже, сын? Ты тоже против меня?" Он подошёл к своему дому. Обычный, ничем не примечательный дом стиля хай-тек, который всегда был крепостью, убежищем. Теперь он выглядел как иллюзия. Фасад был обманчив. За этой дверью могла быть обычная жизнь: папа за чтением журнала, запах пасты, вопрос о домашнем задании. А могла быть пропасть. Питер остановился на ступеньках, не в силах поднять руку к дверной ручке. Его ладони вспотели. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его должно быть слышно из-за двери. Он сделал глубокий, дрожащий вдох, пытаясь собрать в кулак всю свою волю, всё актёрское мастерство, на которое был способен. Он должен был зайти. Он должен был быть Питером Паркером. Растрёпанным, немного усталым, обычным подростком. Не жертвой. Не охотником. Не тем, кто знает ужасную правду. Вздохнув, он наконец, открыл дверь. Тёплый воздух дома, пахнущий чем-то тушёным (Папа, несмотря ни на что, старался готовить ещё с самого первого дня их встречи, хоть Питер потихоньку начинал уже забывать прошлое. Для него было только здесь и сейчас), обволок его. Из гостиной доносились звуки телевизора — какой-то научно-популярный канал. — Питер, это ты? Привет. — раздался голос Коннорса из кухни. Обычный голос. Усталый, но обычный. — Я, пап. Привет. — выдавил Питер, снимая куртку. Его руки дрожали. "Поговорим вечером". Эти слова висели в воздухе каждого квадратного сантиметра этого дома, давя тяжелее любого груза. Вечер наступал с каждой секундой. И Питер понимал, что он совершенно не готов к этому разговору. Он был просто напуганным мальчишкой в слишком тихом доме, где стены, казалось, прислушивались к стуку его сердца. Питер застыл в прихожей, будто его ноги вросли в пол. Звук своего голоса, такого неестественно высокого и хрупкого, эхом отозвался в его собственной голове. Он сглотнул, заставляя себя двинуться в сторону кухни. Коннорс стоял у плиты, помешивая что-то в глубокой сковороде. На нём был простой тёмный свитер, что делало его похожим на любого другого отца семейства в конце рабочего дня. Но Питер сразу отметил детали: неестественная, почти статуарная неподвижность его левой, единственной руки, держащей ложку; слишком прямой, напряжённый стан; и тишина. Он не насвистывал, не напевал, не слушал радио. Он просто готовил, погружённый в тишину, которая была громче любого шума. — Как день? — спросил Коннорс, не оборачиваясь. — Нормально. — пробормотал Питер, пожимая плечами в универсальном жесте подростковой неопределённости. Он снял ботинки и куртку, и прошёл в ванную. Помыв руки, Питер прикинул дистанцию от стола, до своего стула. Казалось, целая миля. Коннорс наконец повернулся. Его лицо было уставшим, с глубокими тенями под глазами, но выражение было спокойным. Слишком спокойным. — Садись, почти готово. Говорил же, вечером потолкуем. Питер медленно опустился на стул, стараясь не вздрогнуть, когда дерево мягко скрипнуло под его весом. Он положил руки на колени, чтобы скрыть лёгкую дрожь в пальцах. "Полкуем. Какое обычное слово. Почему от него стынет кровь?" Коннорс разложил по тарелкам тушёные овощи с курицей, сел напротив. Некоторое время они ели в тишине, нарушаемой лишь стуком приборов о фарфор. Питер ковырялся в еде, едва ощущая её вкус. Каждый кусок казался ему ватой, каждое глотание требовало усилия. — Знаешь. — начал Коннорс, отложив вилку и отхлебнув воды. Его голос был задумчивым, лекторским. — Пока ты был в школе, я закончил разбор тех архивов. И нашёл кое-что любопытное в старых отчётах. Питер почувствовал, как у него внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Он медленно поднял глаза. — Речь о том самом "побочном эффекте". — продолжил Коннорс. Он не смотрел на Питера, а разглядывал свою тарелку, словно читал там невидимый текст. — О животной агрессии. Я всегда рассматривал её как сбой. Ошибку программы. Но что, если это не ошибка? — он наконец посмотрел на сына. Его глаза в полумраке кухни казались тёмными, бездонными. — Что, если это... особенность? Защитный механизм, встроенный в сам процесс регенерации. Чтобы новое, сильное, совершенное существо могло защитить себя, пока оно уязвимо. Пока оно... — он замялся, подбирая слово. — ....формируется. Питер не мог отвести взгляд. Это был не вопрос. Это была гипотеза, выложенная перед ним на стол, рядом с тарелкой. Как же Питеру не нравится этот разговор. Он заставил его сердце бешено колотиться, а пальцы рук заметно подрагивать от нервов, но уйти сейчас = сдаться. — Звучит... жестоко. — тихо сказал Питер, заставляя свой голос звучать просто как голос смущённого юноши. — Природа часто жестока, Питер. — отозвался Коннорс, и в его голосе прозвучала знакомая, учёная страсть, но теперь она была окрашена чем-то металлическим, чужим. — Она не знает морали. Только эффективность. Выживает сильнейший. А что может быть сильнее существа, которое не боится боли, которое исцеляет себя за минуты, чьи инстинкты отточены до совершенства? Которое... — он сделал паузу. — ...которое ничего не боится? Вопрос повис в воздухе. "Которое ничего не боится". Питер чувствовал, как его собственный страх, липкий и холодный, растекается по всему телу. Он боялся. Он боялся так, как никогда в жизни. — Но... это же всё равно монстр. — выдавил Питер, и его голос дрогнул. Он ненавидел эту слабость, но не мог её сдержать. — Он же причиняет боль другим. Коннорс наклонился через стол. Расстояние между ними сократилось до опасной близости. — А что такое "боль", Питер? — спросил он почти шёпотом. — Временный дискомфорт нервной системы. Для существа с ускоренной регенерацией боль — это просто... сигнал. Как зуд для нас. А что такое "другие"? Для высшего хищника, для нового звена в цепи, "другие" — это либо угроза, либо добыча. Либо... помеха. — он откинулся на спинку стула, и его лицо снова стало усталым, почти печальным. — Я не оправдываю. Я просто пытаюсь понять. Чтобы контролировать, нужно сначала принять природу явления. Отрицать её — значит обрекать себя на поражение. Он говорил о мутанте. О Ящере. Но каждое слово било точно в цель, в самую суть страха Питера. Контроль. Принятие. Поражение. — Ты... ты думаешь, ту штуку с моста можно контролировать? — осторожно спросил Питер, и в его голосе прозвучала неподдельная, детская надежда. Может быть, где-то там, в глубине, его отец всё ещё ищет выход. Коннорс посмотрел на него долгим, пронизывающим взглядом. Взглядом, который, казалось, видел не только его лицо, но и бинты под футболкой, и следы когтей на лодыжке, и панический ужас в душе. — Всё можно контролировать, сын. — медленно сказал он. — Если понять механизм. Если найти правильный... ингибитор. Или правильный стимул. — он встал и взял свою пустую тарелку. — Но для этого нужны данные. Наблюдения. Нужно видеть объект изучения в действии. В его... естественной среде. Он отнёс тарелку к раковине и включил воду. Посудомойка сломалась. Об этом папа сообщил Питеру в SMS, пока тот был на физкультуре и сидел в раздевалке, слушая музыку. Физруку плевать, кто что делает, поэтому он выводит хорошие оценки, даже если тебя нет. Разговор, казалось, был окончен. Но напряжение не спало. Оно кристаллизовалось, стало твёрдым и невидимым, как лёд на поверхности воды. — Помоешь посуду? — спросил Коннорс обыденным тоном, вытирая руку. — У меня ещё работа в кабинете. — Да, конечно. — быстро согласился Питер, чувствуя прилив иррационального облегчения от того, что этот кошмарный разговор закончился хоть чем-то столь нормальным. Коннорс кивнул и направился к своему кабинету. На пороге он обернулся. — И, Питер? — его голос снова стал тихим, почти ласковым. — Не засиживайся допоздна. Ты выглядишь измотанным. Тебе нужен отдых. — пауза. — Настоящий отдых. Без... лишних мыслей. Дверь в кабинет мягко закрылась. Питер сидел за столом, глядя в свою почти полную тарелку. Руки его дрожали. Он слышал не слова, а то, что стояло за ними. "Объект изучения в действии". "Правильный стимул". "Настоящий отдых". Это была не беседа отца и сына. Это была лекция. И предупреждение. Коннорс не спрашивал его ни о чём прямо. Он не обвинял. Он просто... демонстрировал своё понимание. Свою холодную, научную точку зрения на то, что происходит. И этим он был страшнее, чем если бы просто зарычал и набросился. Питер медленно поднялся и понёс тарелки к раковине. Звук льющейся воды заглушал стук его сердца. Он смотрел в тёмный квадрат окна, в котором отражалось его собственное бледное, испуганное лицо. "Вечером потолкуем". Опять вспомнились слова. Они потолковали. И Питер теперь понимал яснее, чем когда-либо: в этом доме нет безопасного места. Даже тишина здесь была лживой. Она была полна невысказанных вопросов и ответов, которые он боялся услышать. Он был под микроскопом. И учёный, проводивший эксперимент, был готов идти до конца, чтобы получить данные. Какими бы чудовищными они ни были.