Доктор Коннорс воспитывает Питера Паркера

Питер закрыл дверь за капитаном Стэйси и прислонился к ней спиной, слушая, как затихают шаги на лестнице по ту сторону. Тишина в доме была оглушительной. Пустой. Папа не вернулся после того разговора в Oscorp, значит, у него есть возможность что-то придумать. Он пошёл в гараж, который они с отцом когда-то хотели переделать в мастерскую. Теперь это была его лаборатория. Убогая, жалкая, собранная из хлама. Питер включил свет. Одна голая лампочка под потолком осветила пространство: старый стол, заваленный колбами и пробирками из хозяйственного магазина, самодельный штатив из сваренных труб, холодильник, где вместо продуктов стояли реактивы, купленные по интернету с сомнительных сайтов. Рядом — доска, исписанная формулами, которые он перерисовывал из отцовских записей, из книг, из случайных статей, найденных в сети. Он сел на шаткий табурет, достал из кармана старые чёрные проводные наушники и воткнул в телефон. Заиграла музыка — он включил первое, что попалось, чтобы заглушить мысли. When life leaves you high and dry... Питер посмотрел на свои руки. На колбы перед собой. В одной из них — янтарная, прозрачная жидкость, его третья попытка синтезировать ингибитор для домена "ALPHA-R". Предыдущие две закончились ничем. А эта... эта выглядела идеально. Слишком идеально. You know that I'll be gone, gone, gone when the night is calling... Он взял пробирку, поднёс к свету. Янтарный, чистый, как дорогой виски. В заметках отца было написано: конечный продукт должен быть мутным, зеленоватым, с характерным опалесцирующим оттенком. "Изумрудный цвет", — написал Коннорс на полях, и даже на расстоянии Питер слышал в этих словах что-то... родное. Тоскливое. А у него получилась идеальная, прозрачная, неправильная жидкость. Он отставил пробирку и открыл тетрадь, которую нашёл в кабинете несколько дней назад. Страницы были исписаны мелким, аккуратным почерком Коннорса. Формулы, схемы, расчёты. Вот оно: синтез аналога простагландина-Е2. Требуется: центрифуга с охлаждением, хроматограф, стерильный бокс, реагенты класса "ультра-чистота", которые не купишь без лицензии. У Питера был самогонный аппарат, переделанный в дистиллятор, и набор пробирок из "Научных забав" за 30 долларов. I'll be at your door tonight if you need help, if you need help... Он вздохнул и принялся за работу. Нагрел воду на старой плитке. Смешал реагенты в колбе. Жидкость сначала стала прозрачной, потом помутнела, потом пошла коричневыми разводами. Он выругался сквозь зубы, вылил в раковину. Начал заново. Час. Два. Три попытки. Ни одной удачной. В четвёртый раз он попробовал изменить пропорции, как советовала одна из заметок на полях. Смесь зашипела, пошла пузырями, и на дне колбы образовался белый осадок. Питер замер, вглядываясь. Осадок — это кристаллизация. Может быть, если его растворить в другом буфере...? Он аккуратно слил жидкость, оставив осадок, добавил физраствор, нагрел, остудил, снова нагрел. Жидкость стала мутной. Зеленоватой. Как изумрудный цвет. — Да! — выдохнул Питер, но радость тут же сменилась сомнением. Он поднёс пробирку к свету. Мутная, да. Зелёная, да. Но та ли это консистенция? Тот ли оттенок? В заметках не было цветных иллюстраций, только слова. "Мутная, зелёная, как изумруд". Но изумруд изумруду рознь. И цена ошибки — жизнь отца. I'll lie, cheat, I'll beg and bribe to make you well, to make you well... Он откинулся на спинку стула, закрыв глаза. В наушниках пели о любви, о возвращении домой, о том, что всё будет хорошо. Питер чувствовал только усталость. Глубокую, костную усталость, которая шла не от мышц, а от души. Ему не хватало всего. Не просто оборудования — ему не хватало точности. Возможности проверить состав, убедиться, что это именно то, что нужно. В нормальной лаборатории он бы загнал образец в спектрометр и через пять минут знал бы ответ. Здесь он мог только гадать, глядя на жидкость и надеяться, что интуиция его не подводит. Он вспомнил лабораторию в Oscorp. Стерильные боксы, где можно работать, не боясь загрязнений. Хроматографы, центрифуги, которые не вибрируют на каждой скорости. Холодильники с реактивами, подписанными аккуратным почерком лаборантов. Там он сделал бы это за пару часов и был бы уверен в результате на сто процентов. Здесь — он даже не знал, держит в руках лекарство или яд. Он посмотрел на пробирку. Мутная, зелёная. Как болотная вода. Или как та дрянь, которую отец вводил себе в плечо в том видео, которое Питер так и не смог досмотреть до конца. — Чёрт. — прошептал он. — Чёрт, чёрт, чёрт. Следующие три часа он потратил на то, чтобы повторить результат. Ещё две пробирки с такой же мутной зеленью. И одна — снова янтарная, идеальная, неправильная. Он оставил все четыре в холодильнике, пометив их наспех нацарапанными этикетками: "1", "2", "3", "брак". Потом сел на пол, прислонившись спиной к стене, и просто сидел, слушая музыку. В наушниках играло что-то быстрое, грустное. За окном гаражной двери светало. Город просыпался, даже не подозревая, что сегодня может случиться что-то, что изменит всё. Питер посмотрел на свои руки. Они дрожали. От усталости, от страха, от кофеина, которым он пытался заглушить сон. В холодильнике стояли три пробирки с мутной зелёной жидкостью, которая могла быть ответом. И одна с красивой, прозрачной, идеальной — которая была ошибкой. Он вспомнил лицо капитана Стэйси. Его слова: "У тебя есть один день". Солнце поднималось над Нью-Йорком. Где-то в этом городе был его отец. Человек, который растил его. Который сейчас, возможно, снова превращался в монстра. Питер закрыл глаза, чувствуя, как сон наваливается тяжёлым одеялом. Всего на минуту. Только на минуту. Gone, gone, gone... — Я ещё здесь, пап. — подумал он, проваливаясь в темноту. — Я ещё пытаюсь. Только не сдавайся раньше, чем я успею.

***

Телефон завибрировал на столе, и Питер чуть не подпрыгнул от неожиданности. Он задремал — сам не заметил как, — привалившись спиной к холодной стене гаража. В наушниках всё ещё играла музыка, но он её уже не слышал. Экран светился в полумраке. Гвен. Питер провёл рукой по лицу, пытаясь стряхнуть остатки сна, и нажал на зелёную кнопку. — Алло? — Питер. — голос Гвен звучал взволнованно, но сдержанно. — Ты не спишь? — Э... нет. Да. То есть... — он посмотрел на часы. Полшестого утра. — Что случилось? — Папа только что пришёл с работы. — быстро заговорила Гвен. — Сказал, что у него был долгий день, чтобы я не задавала вопросов и ложилась спать. Но я видела его лицо, Питер. Он... он выглядел так, будто только что похоронил кого-то. Он сказал мне не выходить из дома сегодня вечером. Сказал, что... что в городе неспокойно. Пауза. Питер слышал её дыхание — частое, неровное. — Питер, что происходит? — выдохнула она. — Я могу прийти? Питер посмотрел на стол. На пробирки с мутной зелёной жидкостью. На доску с формулами, исписанную его торопливым почерком. На разорванные бинты, валяющиеся в углу. На весь этот кошмар, который стал его жизнью. — Приходи. — тихо сказал он. — Только... будь осторожна. Она положила трубку, не сказав больше ни слова.

***

Гвен появилась через тридцать семь минут. Питер встретил её у входа в гараж — вышел на улицу, в холодный предрассветный воздух, чтобы она не увидела весь этот хаос сразу. Но она прошла мимо него, даже не взглянув, и остановилась на пороге, глядя на стол. — Что это? — спросила она тихо. — Гвен... — Что это, Питер? Она подошла к столу. Взяла одну пробирку, поднесла к свету единственной лампочки. Зелёная, мутная жидкость колыхнулась внутри. — Это... это же органика. — медленно сказала она, рассматривая содержимое. — Синтезированная? Нет, не похоже. Ты пытался выделить... — она замолчала, увидев доску с формулами. — Господи... Это же работа уровня докторской диссертации! Что ты делаешь!? Питер стоял у входа, не решаясь подойти ближе. Его руки дрожали. Не от холода. — Ты не ответишь? — Гвен обернулась. В её глазах было что-то, чего Питер боялся больше всего: доверие, которое вот-вот рухнет. — Ты ночью варишь какие-то реактивы в гараже, мой отец приходит с работы с лицом человека, который видел труп, а доктор Коннорс... — она запнулась. — Доктор Коннорс пропал. Я звонила ему вечером, хотела уточнить данные по проекту. Телефон выключен. Тишина. Гвен смотрела на него, ожидая ответа. Питер шагнул в гараж и закрыл за собой дверь. — Это антидот. — сказал он. Голос звучал хрипло, как будто не его. — Вернее, я пытаюсь сделать антидот. Гвен моргнула. — Антидот? От чего? Питер молчал. Слова застревали в горле. Он не знал, как сказать это. Как сказать девушке, которую любишь, что её научный руководитель, её наставник, тот, кто писал ей рекомендательные письма и восхищался её умом, — это чудовище, терроризирующее город. — Питер. — голос Гвен стал твёрже. Она подошла ближе. — От чего антидот? — От Ящера. — выдохнул он. Гвен замерла. Её лицо сначала ничего не выражало — просто информация, поступившая в мозг, требующая обработки. Потом брови медленно поползли вверх. — Что? — Ящер. — повторил Питер. — Тот, на мосту. В канализации. Тот, о котором пишут в газетах. — Я знаю, кто такой Ящер, Питер! — в голосе Гвен появились стальные нотки. — Я спрашиваю, зачем ты делаешь антидот? Ты что, работаешь на полицию? На Оскорп? — Нет. Ты не знаешь. — Питер покачал головой. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног. — Я делаю это для... чтобы помочь... — Кому? — перебила Гвен. — Помочь кому? Питер посмотрел на неё. В её глазах — нет, не гнев. Растерянность. Страх. И это было хуже всего. — Своему папе. — тихо он. Гвен смотрела на него несколько секунд, переваривая слова. Потом её лицо начало меняться. Медленно, как будто кадр за кадром. — Что ты сказал? — голос её сел. — Гвен... — Что ты сказал, Питер? — перебила девушка. — Ящер — это доктор Коннорс. — выдохнул он. — Мой отец. Курт Коннорс — это Ящер. Наступила тишина. Абсолютная, звенящая тишина, в которой было слышно, как гудит старая лампочка под потолком. Гвен смотрела на него. Её глаза расширились, зрачки сузились. Она сделала шаг назад, потом ещё один, пока не упёрлась спиной в другой стол. — Нет. — выдохнула она. — Нет, Питер, это... это не смешно. Это не смешно вообще. — По мне похоже, что я шучу? — Питер выглядел взволнованно. — Доктор Коннорс — гений! Он... он писал мне рекомендацию, он говорил о моём будущем, он... — её голос сорвался. — Он не может быть... этой тварью. Этим монстром. — Я знаю. — тихо сказал Питер. — Я знаю, каково это — узнать. — Ты знал? — Гвен вскинула на него глаза, и в них вспыхнуло что-то новое. Обжигающее. — Ты ЗНАЛ? И молчал? И смотрел, как я хожу к нему в лабораторию, как обсуждаю с ним проекты, как... — Я не мог тебе сказать! — вырвалось у Питера. — Я сам не верил до конца! А когда поверил... как я должен был это сказать? "Привет, Гвен, твой научный руководитель — ящер, который пытался меня убить, но ты не переживай, всё нормально"? Так что-ли? Гвен замерла. Её дыхание сбилось. — Пытался... убить? — переспросила она шёпотом. — Тебя? Питер отвернулся. Он не хотел, чтобы она видела его лицо. Не хотел, чтобы она видела, как это признание раздирает его изнутри. — В канализации. — глухо сказал он. — Мы дрались. Он... он не знал, что это я. Или знал. Я не уверен. Он... — Питер сглотнул. — Он порезал меня. Вот здесь. Юноша оттянул край кофты вверх, показывая край бинта, розовеющий на руке. Гвен смотрела на бинты. Потом на пробирки. Потом снова на Питера. Её лицо было белым как мел. — Боже. — выдохнула она. — Боже мой, Питер... Она опустилась на табурет, как будто ноги перестали её держать. Питер не двигался. Он стоял и смотрел, как рушится её мир. Так же, как несколько дней назад рухнул его собственный. — Почему ты делаешь это? — спросила она, не поднимая глаз. — Антидот. Почему ты пытаешься его спасти? После того, что он сделал? Питер подошёл ближе. Опустился перед ней на корточки, чтобы видеть её лицо. — Потому что он мой папа. — тихо сказал он. — Потому что где-то там, внутри этой твари, всё ещё есть он. И он... он пытается бороться с этим. Хочет, чтобы я его остановил. Гвен подняла глаза. В них стояли слёзы. — Ты веришь в это? — Должен верить. — ответил Питер, опустив взгляд в пол. — Иначе... иначе зачем всё это? Они сидели в тишине гаража, слушая, как за стеной просыпается город. Первые автобусы, редкие машины, далёкий гул метро. Гвен протянула руку и взяла одну из пробирок с мутной зелёной жидкостью. — Ты не знаешь, работает ли это... — сказала она не вопросом. — Не знаю. — Ты не можешь это проверить без живого образца. — Нет. Не могу. — И твой отец... доктор Коннорс... он где-то там, в городе. — Да... Гвен посмотрела на него. Долго, изучающе, как смотрела на сложные формулы в лаборатории. — Ты не должен делать это один. — твёрдо сказала она. — Гвен, твой отец сказал... — Мой отец не знает всего. — перебила она. — Он не знает, что ты пытаешься спасти человека, который тебя вырастил. Он не знает, что у тебя почти получилось. И он не знает, что я собираюсь тебе помочь. Питер открыл рот, чтобы возразить, но Гвен прижала палец к его губам. — Замолчи. Я учёный. Я умею работать с реактивами. И я умею читать формулы. Если ты хочешь, чтобы этот антидот сработал, тебе нужна я. — она убрала палец. — Даже не думай спорить. Питер смотрел на неё. На её решительное лицо, на пробирку в её руке, на утренний свет, начинающий пробиваться сквозь мутное окно гаража. — Твой папа меня убьёт. — выдохнул он. — Мой папа сейчас спит и видит кошмары о том, что происходит в его городе, — ответила Гвен. — А когда проснётся, мы, возможно, уже всё закончим. — она поставила пробирку на место и повернулась к доске с формулами. — Показывай, что у тебя есть. И рассказывай всё с самого начала. С самого-самого начала. И Питер начал рассказывать. После рассказа Гвен решила полностью осмотреть гараж. Её взгляд скользил по стенам, по полкам, по столу. Она смотрела на всё это — и Питер видел, как на её лице сменяют друг друга разные выражения. Сначала просто удивление. Потом — профессиональный интерес учёного, оценивающего обстановку. А потом — что-то вроде ужаса. — Питер. — тихо сказала она, останавливаясь у стола. — Это... это же просто катастрофа. Она провела пальцем по краю стола. Подняла руку, показывая ему тонкий слой серой пыли. — У тебя тут всё в пыли. Ты работаешь в условиях, которые нарушают все мыслимые протоколы стерильности. — Я знаю. — тихо ответил Питер. Он действительно очень давно тут не наводил порядок. Гвен подошла к холодильнику, открыла его. Внутри, среди пустых банок из-под газировки и заплесневелого сыра, стояли пробирки с реактивами, купленными через интернет. — Ты хранишь реагенты рядом с продуктами? — её голос звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. — Это базовое правило, Питер. Элементарное. Перекрёстное загрязнение гарантировано. — Я знаю. — повторил он. — И это... — она взяла одну из пробирок с янтарной жидкостью, которую Питер пометил как "брак". — Это ты синтезировал на чём? На плите? — На плитке, да. Электрической. Гвен поставила пробирку на место и закрыла холодильник. Прислонилась к нему спиной, обводя взглядом гараж: самодельный штатив из сваренных труб, старый дистиллятор, переделанный из скороварки, доску с формулами, написанными в спешке, грязные пробирки в раковине. — У тебя нет центрифуги. — сказала она. — Нет хроматографа. Нет даже нормального стерильного бокса. Ты не можешь контролировать температуру, не можешь изолировать образцы от внешней среды, не можешь... Как ты вообще собрался что-то делать в таких условиях? — Я знаю! — вырвалось у Питера громче, чем он хотел. — Я всё это знаю, Гвен! Думаешь, я не понимаю, что это... что это жалкая пародия на лабораторию? Но у меня нет выбора! Гвен замолчала. В её глазах не было осуждения — только понимание. И это было почти больнее, чем если бы она кричала. — Покажи, что у тебя получилось вообще. Всё показывай. — тихо сказала она. Питер подошёл к холодильнику, достал три пробирки с мутной зелёной жидкостью. Поставил их на стол в ряд. — Вот это. — сказал он. — Три, вроде бы, нормальные попытки. Они... они выглядят так, как должно. Как в записках отца. "Мутная, зелёная, как изумруд". Гвен наклонилась, рассматривая пробирки на свет. Её лицо стало сосредоточенным, профессиональным — учёный, изучающий образец. — Цвет похож. — медленно сказала она. — Консистенция... да, опалесценция присутствует. Но, Питер, это ничего не значит без анализа. Без спектрометра, без хроматографии мы не можем знать, что это. — Знаю. — Это может быть просто грязь. Или токсин. Или вообще ничего. — Знаю. — И даже если это то, что нужно, ты не знаешь концентрацию. Не знаешь стабильность. Не знаешь, как оно поведёт себя в естественных условиях. — Гвен. — Питер посмотрел на неё. — Я всё это знаю. Я понимаю, что сглупил. Но я ещё раз говорю: у меня нет другого выбора. Завтра... сегодня уже... твой отец выписывает ордер. Коннорс узнает. И тогда либо он сбежит навсегда, либо... — он не закончил. Не нужно было. Гвен смотрела на пробирки. На его руки, дрожащие от усталости. На всё это. — Ты не спал всю ночь. — сказала она. — Не спал. — И до этого тоже мало спал. — Не считал. Она вздохнула. Глубоко, как перед прыжком в воду. — Ладно. — сказала она, закатывая рукава. — Показывай свои записи. Все. С самого начала. И говори, что ты делал, шаг за шагом. Питер уставился на неё. — Ты... ты будешь помогать? — Я же сказала. — Гвен подошла к доске с формулами, взяла кусок мела. — Я учёный. И если ты прав, и где-то там, в этом... монстре, всё ещё есть доктор Коннорс, человек, который верил в меня, который является мировым умом, который... — её голос дрогнул, но она справилась. — Который заслуживает шанса. То я сделаю всё, чтобы этот шанс у него был. Она повернулась к нему. — А если это просто мутная зелёная жижа, которая ничего не делает, то мы хотя бы будем знать, что попытались. — она посмотрела ему прямо в глаза. — Но для этого нам нужно работать. По-настоящему. С тем, что есть. Питер смотрел на неё. На её решительное лицо, на закатанные рукава, на мел в её руке. И впервые за много часов почувствовал, что дышать стало чуть легче. — Спасибо тебе. — прошептал он. — Не благодари. — отрезала Гвен. — Потом. Когда всё закончится. А сейчас давай работать. У нас мало времени. Она подошла к столу, взяла одну из пробирок с "браком" — янтарную, прозрачную — и посмотрела на свет. — Это что? — Неудачная попытка. — ответил Питер. — Слишком чистая и цвет янтаря. Должна быть мутная. Я вообще её не так сделал. — он улыбнулся смущённо, как мог только он. Гвен кивнула, поставила пробирку на место и взяла его тетрадь, по которой он пытался сделать этот эксперимент, но пока что безуспешно. — Это его записи? — Да. Не спрашивай, откуда. Гвен пролистала несколько страниц. Её глаза бегали по строкам, впитывая информацию с той скоростью, на которую способны только по-настоящему одарённые люди. — Боже. — выдохнула она. — Это же гениально. Посмотри сюда! — она ткнула пальцем в формулу. — Он использует нестандартный носитель, видишь? Вместо обычного фосфатного буфера — что-то другое. Это объясняет, почему у тебя не получалось с обычными реактивами. Питер подошёл ближе, заглядывая в тетрадь через её плечо. — Я думал, это опечатка. — признался он. — Я использовал стандартный буфер. — И поэтому у тебя выпадал осадок. — кивнула Гвен. — Тебе нужен именно этот состав. Смотри, здесь всё расписано. — она подняла глаза на него. — У тебя есть эти компоненты? Питер покопался в холодильнике, вытащил несколько склянок с мутными этикетками. — Частично. — он покрутил первую склянку в руке. — Вот это — близко, но не то. — затем вторую и показал Гвен. — Это вообще для другого. Гвен взяла склянки, повертела в руках. — Плохо. Без этого мы не получим нужную среду. А даже если получим... — она посмотрела на оборудование. — Питер, тут нужна центрифуга. Нужно отделять фракции на высоких оборотах, иначе антидот будет нестабильным. — Я знаю. — У тебя нет центрифуги? — в надежде спросила девушка. — Нет. — грустно ответил Питер. — Что же делать? — спросила она больше у себя, чем у него. Потом её лицо вдруг изменилось — в глазах появился тот самый огонёк, который Питер видел, когда она решала сложные задачи на олимпиадах. — В школе есть. — медленно сказала она. — В лаборатории. Если мы придём рано утром, пока никого нет... — Гвен, это школа. Там охрана, камеры... — Я знаю код от дверей. — перебила она. — Я староста кружка. И я знаю, когда отключается сигнализация для уборки. — она посмотрела на часы. — Через час. Питер смотрел на неё, не веря своим ушам. — Ты предлагаешь ворваться в школу, чтобы использовать центрифугу? — Я предлагаю спасти твоего отца. — поправила Гвен. — Используя ресурсы, которые у нас есть. — она взяла пробирки с мутной зелёной жидкостью и аккуратно упаковала их в старую сумку. — Ты со мной или как? Питер моргнул. Потом улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему. — Ты сумасшедшая. — сказал он, улыбаясь. Такую рисковую Гвен он обожал. — Знаю. — ответила Гвен, закидывая сумку на плечо. — Пошли. Солнце встаёт, а у нас мало времени.