глава 2: 春灯 — shuntou
1 сентября 2025 г., 08:40
— Наконец-то ты проснулся!
Чимин вздрогнул. Даже частое моргание не помогло. Потёр глаза. Хлопнул себя по щеке. Но Лука не исчезал.
— Это ты?! — ахнул Чимин, хватаясь за одеяло и отползая ближе к стене.
— Я бы сказал, что это ты, — улыбнулся Лука, зачёсывая кудри.
Улыбнулся, как всегда улыбался. Как улыбался в первую встречу. Как улыбался все годы совместной жизни. Улыбнулся, как улыбался в день, когда погиб.
— Что значит «я»? — нахмурился Пак.
— Разве твой хмурый издатель не объяснил тебе вчера? — усмехнулся муж Чимина.
Его тело было практически прозрачными. Тонкие лучи солнца проходили через ладони и пара в районе сердца. Щёки почти просвечивали. Чимин вспомнил слова Юнги. Метафора обретает форму?
— И что это? — покачал головой Пак. — Моя боль от утраты приняла форму? Для чего? Чтобы я отпустил тебя? — в голос пробралась усталость. Она просвечивала слова точно так же, как солнечный свет тело Луки. Только вместо лучей — мысли, тревожащие разум последние полтора года.
— Пора бы уже, — хмыкнул Лука и сел на кровать в ногах Чимина.
Знакомые черты заставляли сердце ныть. Легко было представить, что это обычное утро. Сейчас Лука подползёт ближе, начнёт щекотать поцелуями и смех Чимина разнесётся по всему этажу отеля. Но этого не случится. Потому что Луки, на самом деле, больше нет.
Он погиб в автокатастрофе полтора года назад. Как родители Чимина. Как его младший брат. А Чимин снова выжил. Ради чего? Почему-то хотелось верить, что Япония даст ему ответ на этот вопрос.
— Почему ты оставил меня? — тихо спросил Чимин, разжимая пальцы, всё это время стискивающие ткань одеяла.
— Я тебя не оставлял, — мягко ответил Лука, поворачиваясь к нему лицом. — Но теперь пора.
— Мне было очень больно.
— Мне жаль, Минни… — поджал губы мужчина… призрак. — Я никогда не хотел делать тебе больно, — Лука потянул руку, но опустил на свои колени. — Не хочу смотреть, как она проходит сквозь. Я уже никогда не смогу прикоснуться к тебе.
— Ты можешь поехать со мной? — выпалил Чимин.
— Куда?
— На презентацию. Мне всё время кажется, что я говорю там глупости, — глухо вздохнул Пак.
— Могу.
— Спасибо, — осторожная улыбка тронула губы.
В этот раз Чимин собирался дольше обычно. Он всё время говорил с мужем. Рассказывал, как было больно, как жил всё это время совсем один. Лука реагировал, как обычно. Как всегда. Слушал с тем же блеском в глазах, подбадривал с той же добротой в голосе.
Чимин рассказывал, но не чувствовал себя услышанным. Это не давало забыть: Лука — лишь форма метафоры. И всё же Пак смеялся с его шуток, пританцовывал, пока чистил зубы, советовался при выборе одежды. Совсем как раньше. Как всегда. Это было приятное, но пустое чувство. Наполнить его было некому. И нечем.
Забравшись в машину, Чимин подвинулся непривычно близко к Юнги. Мин удивился, переводя взгляд с айпада на писателя.
— Мы не одни, — объяснил Пак, кивая на Луку, устроившегося на привычном месте Чимина — у окна.
Юнги перегнулся через сидевшего вплотную к нему писателя и посмотрел на пустое пространство.
— Ваш муж? — ровно спросил Мин.
— Мгм, — смутившись, кивнул Чимин.
— Хорошо. Это лучшая терапия, — Юнги вернулся к планшету.
— Вы так думаете? — неловко спросил Пак, переводя взгляд на довольного Луку, восхищённого улочками Киото и ещё больше просвечивающегося на дневном солнце.
— Да.
Разговаривать с Лукой при господине Мине было странно. Чимин и так поистерил предыдущим вечером. А Юнги, как специально, не отходил ни на шаг. Всё плёлся следом, даже если отвлекался на телефонные звонки. И смотрел так внимательно, но всё ещё сквозь.
Лука держался рядом, порой корчил рожицы, заставляя Чимина прыскать от смеха. Юнги не обращал внимания. Тэхён пару раз спросил, в чём дело, но прямо за его спиной призрак мужа Чимина высунул язык, поэтому вразумительно Пак ответить не смог.
А потом Чимин отвлёкся на презентацию «Набросков света». Книжный, который выбрало издательство, был совсем небольшим, зато до потолка заполненным изданиями разных лет. Пак восхищался японскими обложками, все они привлекали внимание своей простотой.
Его книгу решили выпускать в чистом чёрном цвете с белыми буквами названия и имени. Внутри было несколько фотографий, которые издательство попросило Чимина сделать ещё четыре месяца назад. В очередном электронном письме — строгом, рабочем, больше он не получал таких писем, как первое, — была просьба: купить плёночный фотоаппарат и сделать тридцать шесть (на всю плёнку) фотографий света. Никаких деталей и объяснений. Да и Чимин в них особо не нуждался.
Может, это был Юнги, а, может, кто-то другой, кто работал над изданием книги. Хотя Чимин всё же думал, что господин Мин сам взялся за этот проект. Как минимум, потому что за всё время Чимин ни с кем другим из работников не сотрудничал.
Так или иначе, Чимин обошёл весь Париж и даже всю свою квартиру с маленьким плёночным фотоаппаратом. Он гонялся за тенями прохожих, ловил свет через листья. Кажется, в Японии его называли «комореби». Искал лучи, врезавшиеся в окна, в стеклянные бутылки, в кольцо его подруги Эшли, в ладонь Хосока, в стены спальни небольшой квартиры Чимина. Лучи, запутавшиеся в одеяле, среди машин, на автобусных остановках.
И даже один раз попросил Джина сфотографировать глаз самого Чимина, когда закатное солнце подсветило радужку. Эту фотографию почему-то поместили на целый разворот между главами!
Паку нравилось. Было красиво. Было про мир. Про него самого. Про свет и его наброски. Он обязательно спросит у Юнги, чья это была идея.
— Начнём? — улыбнулся Тэхён, прижимая к груди свой мягкий блокнот.
В этот раз Тэхён должен помогать Чимину разговаривать с читателями. Внутри от этого трепетало. Пак даже успел забыть, что привёл — или лучше сказать примыслил — с собой Луку. Оглянувшись по сторонам, Чимин заметил мужа на лестнице в углу.
Она была узкой и тянулась вдоль книжного стеллажа. Лука сидел на одной из последних ступеней, листал книжку. Японского он не знал, но взгляд был таким, словно он всё понимал. Хотя кто знает, может, после смерти все языки становятся одним?
Такой заинтересованный вид Луки напомнил Чимину день их знакомства. Паку было семнадцать и он учился жить один. Совсем один. Пытался заставить себя выбрать университет, направление, репетиторов для подготовки к экзаменам, но совсем не понимал — как? Как он мог думать об этом, если вся его семья… Чимин даже не мог допустить такие мысли. А это стало реальностью.
Было страшно и совсем темно. Ни одного просвета. Ни одного сквозняка. Всё закупорено, замуровано, как сердце.
Всё же жизнь продолжалась.
Чимин притащил себя в Сорбонну. По крайней мере, его мама хотела, чтобы он там учился. Что ещё он мог сделать? Что?
— Привет! Меня зовут Лука, я твой консультант, — кудрявый парень по другую сторону стола широко улыбался. Он поднял взгляд от бумаг и посмотрел на Чимина, в секунду замирая. — Вау.
— Что? — нахмурился тот.
— Ты, — с придыханием ответил парень.
— Что я?
— Ты и больше никто, — твёрдо сказал он. — Пойдём на свидание?
— Что?..
На свидание они пошли в тот же вечер. Париж обнимал плечи прохладой, а Лука грел ладони Чимина в своих. Они разговаривали и разговаривали. Точнее, Лука всё говорил и говорил. О фильмах, книгах, друзьях. О том, что готов на всё, лишь бы его (так быстро «его»?..) Минни учился с ним в одном университете и они могли видеться каждый день.
И Чимин впервые за долгое время почувствовал себя нормально. Всё было нормально. Тяжесть, сжимавшая его сердце в кулаке, куда-то делась. В уголки губ закралась улыбка.
Шло время. Лука был тем, кто обнимал Чимина ночами, когда снились кошмары. Был тем, кто перетягивал на себя разговоры, чтобы они не касались Пака. Был тем, кто обедал с молчаливым юношей в пиджаке не по размеру с филологического, а не с популярными друзьями-режиссёрами.
И спустя год Чимин снова стал смеяться. Снова стал жить. Начал писать «Наброски света». И наконец-то поцеловал Луку.
Колокольчик над дверью магазина зазвенел. Значит, начали приходить читатели. Чимин выпрямился. Он сидел за стойкой кассы рядом с Тэхёном, вокруг стояли пирамидки из книг. Владелец магазина встречал гостей на входе. Лука всё сидел на лестнице, только теперь в руках у него была «Наброски света».
Господин Мин нашёлся на кресле у низкого столика под лестницей. Издатель держал перед лицом книгу, как-то бережно постукивая кончиком указательного пальца по обложке.
— Добрый день, Чимин-сан! — раздался взволнованный голос первого читателя. Мужчина средних лет счастливо протягивал экземпляр книги. — Ваша книга стала для меня другом! Спасибо! Я прочёл её в оригинале, и просто не смог остаться в стороне, когда услышал о переиздании на японский! — его французский практически невозможно было разобрать, но Чимин старался. Даже привстал, чтобы лучше слышать. — Думаю, вы французский писатель с японской душой!
— Аригато! — улыбнулся Чимин, кланяясь. — Как вас зовут?
— Такахаси Таичи!
— О? — непроизвольно вырвалось у Пака. Он нервно посмотрела на Тэхёна.
Переводчик рассмеялся, принимаясь писать на бумаге имя мужчины, чтобы Чимин мог оставить благодарность на развороте книги.
Так прошли следующие три часа. Людей было очень много! Чимин никогда не подумал бы… Он всё время себе повторял:
«если мои истории важны хотя бы для одного, я всё делаю правильно»
Но видеть, узнавать, что это действительно так, что его книги кому-то помогли, — это бесценно. Тот трепет, та любовь, которой заполнились его израненное сердце и дырявая душа, невозможно было измерить. Любые весы надломились бы от тяжести, так много их было.
Чимин всё бормотал «аригато», «сенк ю», «мерси» и никак не мог поверить, что в эти маленькие слова можно вместить такой большой смысл. Казалось, их не хватало, но от них глаза читателей загорались, улыбки зажигались. Такие тёплые, такие согревающие.
Тэхён сказал, что это похоже на «шунто» — свет от лампы весенним вечером. И в сердце снова кольнуло. Перед глазами пронеслись все те вечера, весенние и нет, когда кроме света от лампы рядом никого не было. Тогда в шестнадцать и последние полтора года. И если даже это чувство возможно превратить во что-то тёплое, сосредоточиться на свете, а не на одиноком вечере, то…
Чимин посмотрел на лестницу. Но Луки там не было.
…возможно, и с жизнью Чимина может быть так. Можно посмотреть на свет, а не на вечер.
Автограф-сессия, да и появление Луки вымотали, но Чимин обещал господину Мину съездить в храм. Поэтому Пак поправил свободные серые брюки и такого же цвета шёлковую рубашку и подошёл к укромному месту под лестницей.
Книга уже была отложена, на коленях издателя лежало штук двадцать бумажных журавлей из рекламных флаеров.
— Красиво, — произнёс Чимин, привлекая к себе внимание.
— А? — встрепенулся Мин, отвлекаясь от очередного оригами. — О… да… спасибо, — мужчина откашлялся. — Вы готовы ехать?
— Поехали, — кивнул Чимин.
/—
— Так… как там ваш муж? — спросил Юнги, пока они поднимались по лестнице к храму.
Вокруг громко щебетали незнакомые птицы, зелень снова расползлась на километры, и Чимин уже начинал привыкать к этой… духовности. Он шёл чуть впереди, иногда касаясь листьев кустарников.
— Он не вышел за пределы книжного, — голос звучал чуть отстранённо. Пак рассматривал трещины на ступенях и размышлял сколько же им лет.
— То есть увидел ваш успех? — хмыкнул Мин. — Ну… в каком-то смысле.
— Да, — кивнул Чимин, — наверное, так. Это имеет смысл. Он ведь… форма моей утраты. Наверное, мне подсознательно хотелось, чтобы он был рядом. — Подумав, он добавил тише: — Чтобы кто-нибудь был рядом…
Чимин обернулся, бросая на Юнги быстрый взгляд, тот задумчиво смотрел себе под ноги. О чём он размышлял? Пак всё не мог взять в толк, как человек, написавший ему то письмо, мог быть так молчалив, так замкнут. Конечно, Чимин не верил, что письмо, оставшееся без ответа, как-то их сблизит, но… но, вообще-то, у него было такое чувство.
И письмо Юнги тоже было наполнено чувством. По крайней мере, в отправителе значилось именно его имя. Пак не думал, что Мин Юнги бросится целовать ему руки и попросит автограф, да и письмо было совсем не об этом, но Чимин думал… он надеялся… надеялся, что ему удастся лично обсудить с Юнги хоть что-нибудь. Ведь они друг друга тронули. Царапнули. Чимин — страницами своей книги, Юнги — письмом.
— Это нормально, — вдруг произнёс Мин, поднимая голову. Их взгляды случайно пересеклись, но тут же разбежались по разным углам. Будто испугались. Будто не готовы. — Хотеть, чтобы кто-нибудь был рядом, — нормально.
— А вы?
— Я?
— Вы хотите, чтобы кто-нибудь был рядом? — вопрос сорвался, прежде чем Чимин успел вмешаться. — Простите, если это слишком лично…
— Не извиняйтесь, — пожал плечами Мин. — Рядом со мной много людей. Мои подчинённые, авторы, персонажи книг.
На последнем Чимин улыбнулся мягкости в голосе издателя. Кажется, Юнги любил истории, которые издавал.
— Звучит… одиноко, — тихо заметил Пак.
— Мне нравится моё одиночество, — так же негромко ответил издатель. Словно они оба боялись перебить этих несносных птиц.
— А мне моё — нет, — вырвалось у Чимина.
— Я же вам обещал, — Юнги снова поднял взгляд, но он опять проехался по писателю лишь вскользь, остановился на крыше храма.
— Обещали?
— Быть рядом, — словно ничего такого и не сказал, Мин обогнал Чимина, чтобы открыть дверь и пропустить вперёд.
Мягкая улыбка коснулась губ, а мыслей — осознание. За эти почти три дня в Киото Чимин, даже несмотря на присутствие Юнги, и стал на кроху самостоятельнее где-то внутри.
Ещё на прошлой неделе выпустили новый вкус любимого печенья Луки, и Чимин разрыдался прямо в магазине от очередного осознания — Лука никогда его не попробует. Когда цены повышались, Пак едва ли не тянулся к телефону, чтобы пожаловаться тому, кто больше никогда его не услышит. А теперь… теперь становилось спокойнее.
Чимин перевёл взгляд на издателя. Тот передвигался по храму чёрной тенью, лучи, проходившие в помещение через большие окна у потолка, серебрили его волосы. И Чимин подумал, что хотел бы оставить это на плёнке. Захотелось подойти ближе.
Но он замер, стоило ему встретиться с каменным взглядом огромной статуи. Она сидела посредине зала и высотой доходила до макушки здания. Чимин перед ней был совсем маленьким.
— Это Будда? — заворажённо спросил он.
— Да, — мягко ответил Юнги, чуть подталкивая писателя вперёд. — Это самая известная большая статуя Будды в Японии. Вам нравится?
— Несправедливо завораживает, — пролепетал Чимин.
— Это как?
— Когда не хватает сердца, чтобы описать силу.
— Буду знать, — тихо вздохнул Юнги. — Хотите посмотреть на оленей?
— Хочу, — улыбнулся Чимин.
Олени разошлись по поляне у храма. Снова казалось, что Пак очутился в аниме студии Гибли. Всё было красивым до несправедливости, но эта красота была простой и мягкой. Ненавязчивой.
Раньше Чимин думал, что Япония только о футуристичных городах, моде и сушах. Но пока он смотрел на Мин Юнги, присевшего на корточки у отдыхающего оленёнка, на первый план выходило нечто другое — тихо прекрасное, приглушённо строгое и наполненное.
— Я словно на другой планете, — тихо произнёс Чимин. — На самом деле, я долго сомневался.
— Не хотели ехать? — задал вопрос Юнги, поднимаясь. Он чуть потянулся — наверное, затекла поясница.
— Не хотел вас разочаровывать, — признался Пак, отводя взгляд.
— Меня? — удивился издатель. — Разочаровывать? Почему?
— Боялся, вы догадаетесь, что я не настоящий писатель, — поджал губы Чимин. Оленёнок, что до этого грелся на солнце, встал, неуклюже топая к матери. — Я – что-то непонятное, продиктованное грустью.
Юнги улыбнулся. Мягко и просто.
— Это не так. По крайней мере, я так не думаю. Как переводчик и редактор вашего текста. И как читатель. И... просто как человек.
Значит, всё-таки Юнги взялся работать с «Набросками света». Если честно, Чимин так и не полистал книгу. Видел только обложку, да макет без вводных данных. Во время вёрстки Мин писал лишь с корпоративной почты, без имени, а по телефону они никогда не разговаривали. Было самонадеянно думать, что переводил сам Юнги, но Чимин надеялся.
— Спасибо, — благодарно кивнул Пак.
— Я просто сказал, что думаю. Не стоит благодарить.
Вздохнув, Чимин покачал головой. Юнги, вроде, и говорил прямо, но всё равно оставлял между словами какую-то тайну, многоточие — такое, как тянулось по его запястью.
— Мне хотелось бы выучить японский, — задумчиво произнёс Пак.
— Зачем?
— Чтобы поговорить с вами на вашем языке.
— Мой язык корейский, — хмыкнул Мин.
— Правда? — удивился Чимин. — Думал, вы здесь родились. Вы хорошо подходите японским улицам.
— Мне было четырнадцать, когда мы с отцом переехали, — Юнги начал идти вперёд вдоль ограждения загона с оленями. Солнце всё так же хватало его за бледную кожу, забираясь под рукава чёрной рубашки. — Они с мамой развелись, и отцу стало ещё невыносимее там находиться.
— Что случилось до этого? — Чимин шёл следом, ведя ладонью за тонкими пальцами Мина, постукивающими по забору в такт их шагам, — Простите… я не должен был спрашивать.
— Всё в порядке, — пожал плечами Юнги. Он остановился, обернулся и, едва прикоснувшись, отвёл руку Чимина в сторону. — Не надо. Загоните занозы. Будет больно. На ладонях нежная кожа.
— Я всё время режусь о бумагу! — закивал Чимин.
Он успел поймать только краешек улыбки мужчины, Мин уже шёл дальше, засунув руку в карман.
— До этого, когда отцу было девятнадцать, его родители погибли. Оба работали на фабрике. Там произошла… как это на французском? — голос чуть стих, становясь ещё более хриплым.
— Производственная авария?
— Да. Спасибо, — издатель снова повернулся, чтобы кивнуть. — Произошла производственная авария. Отец остался один. Потом познакомился с мамой, родился я, но одиночество из человека не вытравить. Порой другие этого не понимают: мы не способны излечить, мы способны… любить. Наверное. — Вздохнув, Юнги махнул рукой. — В любом случае, мама ушла. Отец снова остался один.
— А как же вы?
— Я… Одинокий человек воспитал ещё более одинокого, — снова понизив тон голоса, произнёс Мин. — В итоге, у меня тоже никого не осталось.
— Ваш отец умер?
— Нет, — покачал головой Юнги. — Пару лет назад он решил перебраться в дом престарелых. Я приезжаю к нему раз в месяц. Он не говорит мне, но я знаю, что он читает каждый мой перевод.
— Вы сильный человек, Юнги, — сказал Чимин.
Он остановился у самого выхода. Нахмурив брови и поджав губы, Пак смотрел перед собой, не позволяя грусти подобраться ближе. Никаких больше слёз перед господином Мином.
— Разве? — Юнги тоже остановился. Он развернулся, улыбка уже привычно спряталась в уголках губ. — А я сказал бы, что я - что-то непонятное, продиктованное грустью. И одиночеством.
—/
Разговор с Юнги не давал покоя. Мысли осели, как голуби на проводах. Чимин давно вернулся в номер. С кровати разглядывал прозрачное тело Луки. Мужчина устроился напротив, на полу. Одна нога согнута в колене, на неё он облокотился щекой — Лука всегда так сидел.
И, наверное, впервые, на памяти Чимина, он ничего не говорил. Только смотрел в ответ своими водянистыми глазами. Рассматривал.
— Когда ты уйдёшь? — спросил Пак.
— Скоро.
— Неужели навсегда?
— Навсегда.
— Я скучаю по тебе.
— Ничего, Минни, ничего…
И Чимин заплакал. Ему хотелось, чтобы Лука, как раньше, обнимал его, перебирая волосы на затылке, и пообещал, что всегда будет рядом. Но Лука растворялся вместе с исчезающим лунным месяцем. Слёзы Чимина всё капали на подушку, которую он прижимал к коленям.
Ему было дурно от одной только мысли о возвращении в Париж — на эти улицы, в эту квартиру, в этот супермаркет на углу. Но Чимин должен был. Должен был понять, что всё это — не форма его утраты. Это просто его жизнь — Клото, Лахесис и Атропос, три великие сестры, всё так же шли по тропе, играя с нитью его судьбы.
На телефон пришло уведомление. Звякнуло в тишине. Чимин потянулся к мобильному, одной рукой утирая слёзы с щёк.
Éditrice Min
Простите за позднее сообщение.
Вечернее мероприятие пришлось перенести
на утро следующего дня.
Хотите отдохнуть или съездить куда-нибудь?
me
Съездить.
Не извиняйтесь, всё в порядке!
Éditrice Min Хотите на кладбище? У Чимина вырвался смешок. Мин Юнги был по-своему забавным. Казалось, единственным во всей Японии, кто не был формой для метафоры. Юнги был просто Юнги. Éditrice Min Наверное, выглядело странно… Там могила Джуничиро Танидзаки. Может, вам было бы интересно. Простите.me
Я хочу!
Очень!
Мне интересно!
Чимин поморщился от количества восклицательных знаков. Но они хотя бы передавали его воодушевление. Сообщение отметилось прочитанным. Ответ не пришёл.꩜
На следующее утро всё повторилось: и машина, и Мин Юнги с айпадом, и милая квадратная улыбка Тэхёна, протягивающего кофе с логотипом той самой булочной Ким Намджуна. Непроизвольно Чимин улыбнулся такой мелочи. На него не было похоже, но он послушал бы рассказ переводчика об этом пекаре с татуировками и их историю. Чимин мог представить себя другом Тэхёна. Если бы только в нём не было столько боли и у него ещё осталось что-нибудь, чем можно поделиться с другом. Улыбка померкла. И Ким, кажется, в очередной раз заметил, но не успел спросить. Началось очередное интервью. Чимин уже не нервничал так сильно — ко всему привыкаешь. Да и интерьер издательства Юнги успокаивал. Сразу напротив входа в офис висела огромная фотография сотрудников, с Мин Юнги в центре. Каждый из работников держал в руках любимую книгу. Чимину бесконечно сильно нравилась эта идея. У Тэхёна была «Слушай песню ветра» Харуки Мураками, у Ким Намджуна, тогда ещё числившегося сотрудником, — «Чудо-мальчик» Ким Ёнсу. А у самого Юнги неожиданно — «Вокруг света за восемьдесят дней» Жюль Верна. Повсюду стояли книжные шкафы, цвет стен напоминал бетонные блоки, но не выглядел холодным, — его согревали горшки с комнатными растениями, керамические кувшины, расставленные на полочках, репродукции картин Лэйко Икэмура и плакаты с обложками книг. Помещение было разделено перегородками и непрозрачными ширмами. В каждом отделе не больше семи столов. На всех был порядок, часто сотрудники сидели в наушниках, кто-то тихо переговаривался, где-то смеялись. Чимину очень нравилась атмосфера. За пару дней он успел к ней привыкнуть, словно где-то там, среди рукописей и запаха кофе, тоже было его место. После беседы с журналистами Чимин снова чуть поразглядывал офис. Добрёл до стеллажа с книгами издательства. Ещё в начале сотрудничества он узнал, что «Mono Publisher» занимается только переводами зарубежных авторов на японский. Он полистал пару книг. Отметил переводы господина Мина и пообещал себе к ним вернуться. — Можем ехать, — раздался голос Юнги сзади. — Почему у вас нет графических романов? — спросил Чимин, убирая на место издание «Жутко громко и запредельно близко». — На прошлой планёрке Тэхён предлагал открыть отдел, — рассказал Мин, рассматривая светящиеся на каждом шагу кеды Пака, пока они направлялись к выходу. — Вы отказались? — Нет. Сказал, что подумаю. — Не хотите? — Вы разбираетесь в графических романах? — Мин открыл дверь машины, пропуская писателя вперёд. — Bande Dessinée – тема моей магистерской работы, — гордо улыбнулся Чимин. — Вы возглавили бы отдел графических романов в «Mono»? — доставая из сумки айпад, спросил Юнги. — Что? — опешил Чимин. — Вы серьёзно? — Да, — кивнул Мин, не отводя взгляд от экрана. — Спрашиваю на будущее. Вдруг всё-таки решусь довериться Ким Тэхёну. — Возглавил бы, — мечтательно ответил Пак. — И в Японию переехал бы. — Правда? А я хотел было предложить вам удалённый формат. — Мне нравится в Киото, — пожал плечами Чимин, мысленно уже прикидывая, какие романы напечатал бы в первую очередь. — Я помню, — телефон Юнги звякнул. Он отвлёкся на сообщение. — Простите, не хочу заниматься работой во время нашей прогулки. Стараюсь закончить все срочные дела. — Я понимаю, — успокоил его Пак, возвращая внимание проносящимся домам. Разве их прогулки не часть работы Юнги? Дальше они ехали в тишине. Мин заговорил только, когда они вошли на территорию Хонэнъин. Краем глаза Чимин заметил, как тот перевёл телефон в беззвучный режим, прежде чем сказать: — Простите, если задам личный вопрос. — Не извиняйтесь, — пожал плечами Чимин. Прогуливались они неторопливо. Оба рассматривали мелочи, обращали внимание на детали. — В Японии не принято задавать личные вопросы. Мы храним чувства при себе. Вокруг всё было бетонным и вместе с этим зелёным. Деревья тянулись к могилам со всех сторон, тонкими ветвями касаясь серых камней с небольшими надписями. Все они были одинаковыми и совсем неброскими. — Вчера мы говорили на личные темы. — Мгм, — господин Мин неловко огляделся вокруг себя, поправляя ремешок сумки на плече. — Мне нравится говорить с вами о личном, — тихо признался Пак. — Во Франции мы пускаем пыль в глаза, чтобы суметь сохранить чувства при себе. Задавайте ваш вопрос. — Чем вы занимаетесь в Париже? — Я… — Чимин почти уже выдохнул привычную ложь, но остановил себя. Правда была неприятной. Ничем стоящим он не занимался. — Горюю. И работаю корректором в журнале про классическое искусство. Тексты сложные. Мне нравится. — Давно умер ваш муж? — Полтора года назад, — тише произнёс Чимин. — Давно. — У горя нет срока давности. — Вы правы. Мы пришли, — сказал Юнги и шагнул куда-то в листву куста. Там, в выемке у холма, оказалось два обычных поросших мхом булыжника с иероглифами. — Это и есть могила Джуничиро Танидзаки? — удивился Пак. — Да. И его жены. — Скромно… На губах Юнги снова мелькнула улыбка. — Ваша правда. — Что на них написано? — «Ничто» и «тишина». Хотите перекусить? Оказывается, в сумке господина Мина хранился не только айпад, которому Чимин уже скоро даст имя, потому что привязался, но и два бенто. Они устроились на лавочке ближе к выходу из парковой зоны. Ветер прятался в листве — может, шептал голосами призраков. На обед у них было несколько закусок: рулетики с авокадо и лососем, зелёная фасоль, такуан, тамагояки и какие-то неземные на вкус суши. Юнги смущённо признался, что всё приготовил сам, и тогда Чимин, к своему стыду, с набитым ртом принялся восхвалять кулинарные способности издателя. — Ещё вот, — чуть зардевшийся после пламенной речи Пака, Юнги достал картонный контейнер с логотипом булочной Ким Намджуна. — Это я не сам приготовил, но я подумал, вам может понравиться. Внутри лежали рыбки-тайяки. После первого укуса Чимин расплылся в довольной улыбке. Теперь он точно был готов переехать в Японию. И поселиться напротив булочной Ким Намджуна. Или прямо за каким-нибудь кустом у входа. — Нравится? — с лёгкой улыбкой спросил Мин. — Очень! — Это хорошо, — кивнул Юнги, возвращаясь к своему обеду. — Можно я тоже задам личный вопрос? — спросил Чимин, всматриваясь в небольшие пухлые облака. — Можно. — Почему вы развелись с женой? — Потому что я много работаю. — Спустя пару минут Мин добавил: — И не могу иметь детей. Чимин резко обернулся, Юнги, до этого рассматривавший его профиль, тут же опустил взгляд на колени. — Простите, — обеспокоенно произнёс Пак. Брови сошлись домиком и губы поджались. — Я сам разрешил вам задать вопрос, — пожал плечами Мин, ковыряя палочками фасоль. — Я не могу на это никак повлиять. Меня это не беспокоит. — Ещё раз простите, если сейчас снова влезу не в своё дело, но ведь существует так много вариантов, кроме… ну… — Чимину вдруг почему-то стало неловко говорить об этом. В конце концов, Юнги его издатель, редактор, а не друг, — кроме того варианта, где что-то от вас зависит. Мягкая улыбка тронула губы мужчины. — Это был не её вариант. Она допускала только… естественное зачатие, — спокойно ответил Мин. И Чимин даже не смог различить в его голосе боль, только принятие. Но от этого было ещё печальнее. — А вы что думаете? — Я? — удивился Юнги. — Я хотел бы… Если однажды у меня станет меньше работы, я хотел бы... Стать родителем. — Я тоже когда-то об этом мечтал, — Чимин поджал губы в понимающей улыбке. — А ваш муж? — Он не хотел детей, — Пак вспомнил все многочасовые разговоры с Лукой. — Не хотел делить с кем-то мою любовь. — Это тоже мнение, — кивнул Юнги. — Знаете, Лука доказал мне, что ты способен любить, даже если твоё сердце разбито, — тихо произнёс Чимин, рассматривая ещё одно печенье в форме рыбки в своих руках. — После его смерти в моём сердце осталась вмятина. Осталась та пустота, которую я отчаянно пытался заполнить, но у меня не вышло. Теперь я понял — не стоит, — осторожная улыбка пробралась в уголки губ и, что важнее, глаз. — Думаю, мне помогла эта поездка… вокруг столько жизни. Оказывается, мир за пределами моей квартиры всё ещё существует. Часть меня навсегда останется там — в январе, один на один с собой, разодранным миром и обидой на каждого, кто причастен к его сотворению. Почему у меня забрали единственного человека, которому я был нужен? Снова. Но весь я здесь. Говорю с людьми о своём творчестве, узнаю, сколько оно для них значит. И знаете, что я понял? Во мне любви столько же, сколько шрамов и непролитых слёз. И, наверное, пора уже выбросить его любимую рубашку. Пора уже посмотреть на нашу последнюю фотографию. Пора уже чувствовать боль. Пора принять, что я нужен себе. И тем, кто читает мои тексты. Пора уже вспоминать не только зиму и страх. Пора перестать думать: «если бы он был жив, он точно поехал бы со мной», «если бы он был жив, он недовольно бормотал бы о высоких ценах в магазинчике на углу», «если бы он был жив…» Но его нет. Нет уже полтора года. И пора смириться, что я никогда больше его не увижу. Но я всегда буду знать, что он любил меня. Мы смотрели вместе мои любимые мультики. Каждую зиму ходили на каток. Он зачем-то всё время звонил на радиостанции и передавал мне приветы. Нашёл в мой день рождения корзинку тропических фруктов. А день рождения у меня в октябре! Мы катались вместе на его машине по ночному городу, когда мне было совсем плохо из-за кошмаров. Он ласково звал меня Минни. Слушал обо всём, что я ему рассказывал. Мы даже летали над морем на парашюте! Он фотографировал странные облака. И говорил, что мир непонятный и порой делает больно, но это нормально. Со всем можно справиться, — рассказывал Чимин. А Юнги слушал. Не жалел и ничего не спрашивал. Сидел рядом, перебирая палочками рис, и временами кивал. — И, кажется, я только сейчас начал принимать, что жив. — Порой это принять тяжелее, чем чью-то смерть, — голос Мина звучал хрипло и уже привычно глухо. — Но вы движетесь. Жизнь — это процесс, понимаете? Счастье — процесс. Боль — процесс. Здесь нет конечной точки. Поэтому просто позвольте себе двигаться. Как там говорят? Земля тратит триста шестьдесят пять дней ради всего одного оборота вокруг солнца, — Юнги наконец решился перевести взгляд на притихшего Чимина. Тот уже смотрел на него и улыбался как-то странно. Лёгкий ветер перебирал пряди его волос, спадающих на лоб. На щеке осталось немного шоколадной пасты от печенья. — Я никогда не встречал таких людей, как вы, — зачарованно вымолвил Пак. — Каких это? — спросил Юнги, неловко отводя взгляд. Вдруг стало не ясно, куда себя деть. — Не знаю… способных дарить столько спокойствия, способных мыслить так, обращать внимание на то, на что вы обращаете внимание, — попытался объяснить Чимин, но сам понимал: вышло коряво. — Таких… таких, как вы. — Мне приятно быть таким человеком для вас, — слегка поклонился Мин. — У вас шоколад на щеке. — Спасибо вам, — выдохнул Пак, потянувшись за салфеткой. — За то, что пригласили меня. И за письмо. То, которое было приложением. — О… — нахмурился Юнги. — Я рад, что вы его прочли. — Я тоже. Обратно они ехали на электричке. Сидение было красным и сплошным. В вагоны заглядывало солнце, свет ложился на носы и щёки, но Чимин всё равно умудрился уснуть. Его голова упала на плечо издателя. И Пак неосознанно придвинулся ближе, утыкаясь носом в воротник рубашки — пахло стиральным порошком и петрикором. Лука ждал в номере. Сидел на полу у окна и рассматривал свои едва видимые пальцы. Чимин всё ещё был в полусонном состоянии, зато уже не боялся, только сожалел, но это вряд ли когда-нибудь пройдёт. — Наверное, мне пора, — поднял голову Лука. Кудри прикрывали пустой взгляд, губы совсем побелели. Он был мертвецом. Любимым. Дорогим. Важным. Но больше не живым. И это впервые не ощущалось стокилограммовой гирей на шее. Это было неподвластно Чимину. Он стоял напротив, привалившись виском к дверному проёму. Предплечья холодил сквозняк, пробравшийся в форточку. Чимин так много сегодня сказал на кладбище. Вроде, говорил он с Юнги, но слова были адресованы себе. И отчего-то Пак был уверен, что Лука тоже его слышал. Может быть, он даже ждал этих слов дольше, чем сам Чимин. Ждал принятия и успокоения. Сейчас Лука был так сильно похож на того парня, которого Чимин встретил шестнадцать лет назад. С широкой улыбкой и светлыми глазами. Любовь поразила их вспышкой, загорелась костром и медленно тлела, оставляя искорки и тени оранжевых пятен на стенах квартиры. Они всегда были друг для друга, редко — для внешнего мира, ещё реже — для себя. Эдакие парижские мечтатели на мансарде старого многоквартирного дома. Юнги не такой. Эта мысль пронзила мурашками. Юнги тоже когда-то жил в Париже, изучал литературу, но вокруг него была жизнь и шелест ветра, а не спёртый воздух, не горечь вина, не шум старых фильмов. Он был совсем другим. Видел тексты Чимина иначе. Разглядел что-то и в самом Чимине. Был молчалив. Но внутри у него тоже штормило — Чимин знал, Чимин чувствовал. Пак снова взглянул на Луку. Мужчина смотрел на него, улыбался. А потом закрыл глаза. Следом за ним и Чимин. В темноте раздался шёпот. Чимин узнал — это было их первое «я люблю тебя», которое они выдыхали друг другу в губы шестнадцать лет назад, пока в груди сердце горело любовью, а за окном рассветом горел Париж.
