Люблю тебя такой

      Если бы двадцать четыре часа назад кто-то на полном серьёзе заявил Гермионе, что накануне свадьбы она изменит Рону, она бы презрительно фыркнула — а потом, возможно, на мгновение задержала бы на губах смущённую улыбку, потому что сама мысль об этом вызвала бы приятное оживление где-то глубоко внутри. И если бы этот же кто-то добавил, что любовником окажется не загадочный незнакомец, а его же старший брат, у которого был запас шуток на все случаи жизни, то она бы точно покрутила пальцем у виска. Но если бы пророчество исходило от самого Сатаны, добавившего под большим секретом, что этот секс окажется на удивление… мастерским и что она кончит почти трижды за ночь (да, не всё настолько идеально, надо и совесть иметь!) и запомнит это так, что это навсегда отпечатается в её голове жарким, беспощадным воспоминанием, то ей пришлось бы поверить. Гореть медленно? Нет уж, спасибо. Лучше уж вспыхнуть, как спичка: ярко, ослепительно и до самого основания. И пусть потом останется лишь опалённое дыхание и лёгкий ожог на губах. Особенно если вспомнить, как в том пламени мелькали его огненные прядки в тот самый момент, когда его голова склонялась между её ног… Да, определённо, дьявольски прекрасен был тот грех.

***

      Лучи утреннего солнца бесцеремонно пробивались в комнату, лишённую каких-либо штор, заливая всё вокруг золотистым светом. Гермиона неохотно разлепила веки, моргая от неожиданной яркости. Рядом, уткнувшись лицом в подушку и слегка посапывая, спал Фред. Его рыжие волосы выглядели как хаотичный пожар на оранжевой ткани, а одна непокорная прядь упала прямо на глаза. С лёгкой улыбкой она аккуратно откинула её кончиками пальцев. Он поморщился во сне, забавно скривив нос, точно улавливая что-то смешное даже в грёзах, и девушка не сдержала сдавленного смешка. Приподнявшись на локте, она принялась разглядывать его. При утреннем свете Фред казался другим — не тем сорвиголовой с вечной ухмылкой, а… спокойным. Её взгляд скользнул по россыпи веснушек на переносице и скулах — точь-в-точь как карамельные брызги на торте. Совсем светлые на концах ресницы подрагивали, и она вдруг поняла, что никогда не замечала, какие они у него длинные. А ещё у него были две крошечные, едва различимые родинки у самого уголка губ. Затем её внимание медленно поползло вниз — по мускулистой линии шеи и по расслабленным плечам. Простыня сползла до талии, оголяя торс, щедро усыпанный веснушками. Они складывались в причудливые узоры, напоминавшие карту далёких созвездий, и ей нестерпимо захотелось прикоснуться к ним, ощутить под пальцами тепло этих звёздных брызг. Но больше всего её заворожили его руки. Широкие ладони с длинными, удивительно изящными пальцами лежали расслабленно — те самые пальцы, что обычно лихорадочно прятали шпаргалки или бросали волшебные шалости. Вчера она разглядывала его квартиру — ожидала увидеть хаос, взрывы цвета и бардак гения. Увидела. Но на стенах она заметила эскизы упаковки товаров «Уизли» и наброски на столе: не карикатуры, а настоящие рисунки — летящий снитч, портрет Джорджа, уснувшего за прилавком, нежный карандашный набросок сада у Норы. Теперь, глядя на эти пальцы, она представляла, как они бережно сжимают угольный карандаш и с какой концентрацией они выводят линии на бумаге. «Может, Фред от усердия и кончик языка изо рта высовывает?». На костяшках тоже проступали едва заметные веснушки, а на указательном пальце правой руки красовалась тонкая бледная царапина — вероятно, след экспериментов в магазине. Эти руки могли не только радостно размахивать брошюрой нового зелья для смеха без причины, но и творить красоту и быть невероятно нежными, как она успела узнать прошлой ночью. Она никогда не думала, что Фред может быть… по-настоящему красивым. Ну, то есть привлекательным — конечно, всегда был, об этом твердили все девчонки в Хогвартсе, и она сама признавала, что оба близнеца симпатичны. Но она никогда не присматривалась. «Потому что твои глаза были прикованы к другому рыжему», — безжалостно прошептал внутренний голос. А этот… этот всегда был фоном, вечным двигателем хаоса и смеха. Гермиона легонько ткнула его в кончик носа. Он сморщился уже осознаннее, нос задёргался, и, не открывая глаз, Фред потянулся, как огромный, довольный кот, лениво разминая свои длинные пальцы. — Доброе утро, хулиганка, — произнёс он и его рот растянулся в беспечной улыбке. — Доброе… Таким — без привычной озорной искры в глазах, без готовой шутки на языке — она его не видела. Таким домашним, потирающим глаза и уж тем более по-детски подпирающим щёку ладонью, с разметавшимися волосами и спокойным взглядом — никогда. Да, она проводила много времени в семье Уизли, но просыпаться рядом с одним из шумных близнецов ей точно не доводилось. Таким мягким она не заставала его за долгие годы их знакомства. Это было очень непривычно. — Ты сопишь, как Живоглот, и морщишь нос точь-в-точь как он, — не удержалась Гермиона, снова касаясь его носа. Он фыркнул, потирая переносицу. — Нападение в собственной квартире! Да ещё и сравнение с твоим монстром в образе пушистика! — Фред внезапно навис над ней, уперевшись руками в матрас по обе стороны от её головы. — Мне придётся принять ответные меры! — Было бы чего бояться! Ты вчера сдался после третьего раза и отключился, едва коснувшись подушки! — девушка рассмеялась и попыталась оттолкнуть его, но он перехватил её запястья. — Прости, но это был предел человеческих возможностей! С тобой я и так побил личный рекорд! — А какой был до этого? — А его попросту не существовало! Один раз за ночь — и в нокаут! — А я-то думала, ты покрепче, — подразнила волшебница, сверкнув глазами. — Мисс Грейнджер, не искушайте судьбу… — пригрозил Фред пальцем, но в его взгляде не было ни капли серьёзности. — А то что? Вместо ответа он склонился к ней… и вдруг лизнул её прямо в кончик носа. — А ничего! Завтрак! — провозгласил он и, грациозно перекатившись, спрыгнул с кровати. Натянул пижамные штаны в кричащую фиолетовую клетку, а затем принялся собирать разбросанную по полу одежду. Гермиона приподнялась, кутаясь в одеяло: — Слушай, а нет у тебя чего-нибудь… менее вызывающего, чем это пиротехническое бельё? Моё платье, ясное дело, уже не надеть, — она кивнула на бесформенные клочья ткани. Фред усмехнулся, подбросив ей в ответ трусики: — Может, в старой спальне Джорджа ещё завалялись вещи Анджелины. Сейчас гляну. Он вышел и вскоре вернулся с аккуратно сложенной стопкой одежды. Гермиона натянула трусики и развернула вещи: чёрные лосины и простую белую футболку с надписью: «Самая лучшая девушка на свете». Она фыркнула: — Фред, ты вообще смотрел, что взял? «Самая лучшая девушка на свете»? Это же ужасно! — Ну, подправь заклинанием. Напиши, например: «Невеста, изменившая жениху с его более весёлым братом», — съехидничал он, и она тут же швырнула в него подушкой. Но Фред уже исчезал за дверью, бросив на прощание: — Я в душ. Можешь зайти после. Завтрак приготовлю сам, а то плита у меня с приколом. Ну… как и я, собственно. Когда Гермиона вышла из ванной, вытирая волосы полотенцем невероятно ядовитого фиолетового цвета, из кухни доносилось нестройное напевание. Она заглянула в проём и на мгновение застыла. Фред, ритмично покачивая бёдрами в такт собственной незатейливой мелодии, с азартом рылся в холодильнике. На нём были те же пижамные штаны в кричащую клетку, и никакого верха. Она присела на стул, наблюдая за ним, и невольно вспомнила их с Роном утро. Вечная спешка, тост на бегу, быстрый кофе перед работой. По выходным она иногда пыталась вернуть романтику — выкладывала на бутербродах улыбки из зелени, рисовала узоры на блинчиках. Рон обычно уплетал это, не глядя, бормоча «спасибо, дорогая» и тут же погружался в свежий выпуск «Пророка». Она вспомнила, как однажды вырезала из тоста сердечко — он просто разломил его пополам, даже не заметив. Со временем даже овсянка стала безвкусной, а совместные завтраки — тихими и пустыми. А ведь когда-то он будил её поцелуем в нос и приносил кофе в постель… Потом всё заменили ссоры из-за света для чтения ночью и ворчание из-за Живоглота, будившего его на рассвете. — Эй, ты любишь яйца? Потому что у меня, кажется, кроме них и условно свежего молока ничего и нет. А, ну и сыр! — Фред обернулся к Гермионе с виноватой ухмылкой, держа в руках три яйца. — Люблю. Но давай не яичницу, а омлет? — предложила она, подходя к столешнице. — Только если под твоим чутким руководством. Мой кулинарный максимум — это поджечь тост и не спалить квартиру, — честно признался он. Девушка рассмеялась и тут же взяла инициативу в свои руки, когда Фред на полном серьёзе пытался выловить из миски осколки скорлупы. — Дай-ка сюда, а то от твоих яиц останутся одни воспоминания, — она мягко оттеснила его локтем и разбила второе яйцо. — Иди лучше сыр натри. И скажи, у тебя есть зелёный лук? Фред с театральным вздохом покорился и направился к подоконнику, где в горшках росли пышные зелёные стебли. — Матушка год назад вручила мне это «сокровище». Сказала: «Фред, твоей квартире нужен кислород, а тебе — сосед». Эти штуки растут сами по себе, почти как волшебные сорняки, — пояснил он, срезая несколько перьев лука. Они стояли плечом к плечу у плиты. Пока её руки автоматически взбивали яйца, а его пальцы тёрли сыр, мысли Гермионы упрямо возвращались к другому утру в другой квартире. Она вспомнила, как, только съехавшись с Роном, он надевал фартук с тем же выражением лица, с каким когда-то брался за метлу для квиддича. Но стоило блинчику пригореть или соусу свернуться, как весь его энтузиазм таял. «Гермиона, дорогая, это явно твоя территория», — говорил он, отступая от плиты с поражённым видом, точно в школьные годы, когда сдавал ей свои черновики по ЗОТИ. Со временем эти редкие попытки сошли на нет. Даже в особые дни он теперь предпочитал цветы и бронь столика в кафе попыткам создать что-то своими руками. Однажды за микроволновкой она нашла его неудачный эксперимент — подгоревший блинчик с недописанным «Я тебя лю…». Она тогда сделала вид, что не заметила, но сердце сжалось от чего-то, похожего на разочарование. — Никогда не думал, что буду кормить завтраком невесту моего брата за день до свадьбы, — нарушил тишину Фред, передавая ей молоко. — В моём личном рейтинге абсурдных ситуаций это твёрдое второе место после того раза, когда я в восемь лет пытался подружить садового гнома с соседским котом. Гермиона, сосредоточенно помешивая яйца, тяжело вздохнула: — Просто не напоминай. Пожалуйста. Что там с твоей плитой? — А, да! Ты продолжай мешать, а я… — он внезапно оказался за её спиной, прижавшись тёплой грудью к её лопаткам, и потянулся к рычагу. — Главное правило — я должен держать эту штуку, иначе плита отказывается работать. — Почему просто не починить её с помощью магии? — поинтересовалась она, стараясь сосредоточиться на том, как сыр тает на идеально ровном омлете, а не на том, как тепло разливается по её спине там, где Фред касается её. — Потому что Джордж уже пытался — с помощью заклинания, которое должно было сделать её «послушной». Вместо этого она стала требовать утренних объятий для включения, — он фыркнул ей прямо в волосы. — Хотя сейчас я определённо не жалуюсь. — Уизли! — зашипела она, но всё равно улыбнулась. — Вот, готово! Волшебница оттолкнула его от себя, и Фред, подав ей две тарелки, принялся наблюдать за тем, как она раскладывает омлет, посыпает его хрустящим луком и остатками сыра. — Выглядит как из кулинарного журнала! — провозгласил он, включая тостер. — Не хватает только… — Бекона, — закончила за него Гермиона, разливая чай. — Точно! Они устроились за кухонным столом, и Гермиона украдкой наблюдала, как Фред с искренним удовольствием уплетает её творение. — Ну как? — Неожиданно идеально, — волшебник отложил вилку и откинулся на спинку стула со вздохом удовлетворения. — Серьёзно. У меня омлет обычно выходит либо подошвой от ботинка, либо угольком для камина. А тут… Идеальные мягкие комочки, тающая текстура. Всё по науке, да? — Всё по правилам. Как и полагается. — Вот именно это меня и тревожит, — внезапно помрачнев, Фред обвёл рукой свою хаотичную кухню — разбросанная посуда, горшок с луком на подоконнике, плита, которую нужно было уговаривать работать. — Видишь этот благословенный хаос? Я могу найти любую вещь с закрытыми глазами, даже если это выглядит как последствия торнадо. А теперь представь кухню моей матушки. Или твою, не сомневаюсь. Всё сияет, рассортировано по размерам и оттенкам. Безупречно. Но… — Но? — Гермиона нахмурилась, отодвигая тарелку. — Но если мне взбредёт в голову сотворить новый кулинарный шедевр, мне не придётся переставлять полкухни, чтобы найти нужную специю или кастрюлю. Мой беспорядок — он живой. Он дышит со мной в унисон. А идеальный порядок… Он как ледяной дворец. Ослепительный, но хрупкий. Одно неловкое движение — и ты остаёшься среди осколков, потому что разучился искать нестандартные пути. Ты просто следовал инструкциям. — Я всегда считала, что порядок — это надёжность. Контроль. Если всё предсказуемо, ничто не может тебя ранить. — Но именно непредсказуемые вещи и делают нас сильнее. Самые крутые наши изделия в магазине родились не из планов и графиков. Они родились из «а что будет, если скрестить эту штуку с той?» и «ой, кажется, сейчас всё взорвётся». Риск. Хаос. Неизвестность. Это не враги, Гермиона. Это двигатель прогресса. Она молчала, и он мягко добавил: — Ты же самая блестящая ведьма нашего поколения. Ты выиграла войну, сражаясь с тем, против чего не было инструкций в книгах. Ты находила решения в самом безнадёжном хаосе. И теперь ты добровольно запихиваешь себя в клетку с табличкой «всё по плану»? Фред говорил не про готовку. Он говорил о завтрашней свадьбе и её отчаянии. Гермиона посмотрела на идеальные остатки омлета, на безупречно сложенную салфетку. Порядок всегда был её спасением. Щитом после войны, который создавал иллюзию контроля над жизнью. Но Фред был прав. Её величайшие победы рождались не из правил. Они рождались из умения импровизировать, нарушать шаблоны, лететь на ощупь. Может, именно поэтому она нашла сто оправданий, чтобы простить Рона после измены с Дафной Гринграсс? Потому что разрыв — это хаос, боль, неизвестность. А брак — это понятный, предсказуемый, одобренный всеми план. Клетка, но с удобной лежанкой. Может, поэтому все эти годы она убеждала себя, что Рон — её судьба? Может, поэтому она завтра наденет белое платье и скажет «да»? — Такой глубокой философии я от тебя не ожидала, Уизли… — горько усмехнулась Гермиона, собрав тарелки и направляясь к раковине. — Ну и где в твоём «творческом беспорядке» прячется моющее средство и губка? Или ты посуду заклинанием моешь? Фред встал рядом: — Сейчас будет магия! Ты стоишь у раковины. Руки свободны? Значит… — он ловко поддел носком тапочка полуоткрытую дверцу шкафчика, наклонился и с триумфом извлёк почти пустой флакон и потрёпанную мочалку. — Вуаля! Система безупречна! Гермиона скептически приподняла бровь, выхватывая у него губку: — Система? Это не система, а дикость! — она с упрёком ткнула пальцем в специальное углубление у крана. — Видишь эту штуку? Она создана для губки. А моющее средство логичнее ставить вот здесь, чтобы не ползать каждый раз по полу. Это называется эргономика, Фред. — Маглы — истинные гении быта, не поспоришь, — сдался он, игриво толкнув её бедром. — Но признай, в споре рождается истина! — В споре также рождаются сомнения в интеллекте оппонента, — усмехнулась она, включая воду и с усилием оттирая пригоревший сыр. — Намекаешь, что мой интеллект не дотягивает до твоего? — Фред пристроился сбоку, облокотившись о столешницу и наблюдая за её движениями. — Я намекаю, что если бы ты мыл посуду чаще, то догадался бы до этой «гениальной» логики сам, — она брызнула ему в лицо мыльной пеной. Фред рассмеялся, вытирая щёку ладонью: — Ладно, признаю. Твой способ рациональнее. Но мой — веселее. — Иногда веселье — это просто прикрытие для безалаберности. — А иногда рациональность — прикрытие для страха сделать что-то не так. Что-то не по правилам. Гермиона опять задумалась, заканчивая с последней чашкой. Фред видел её насквозь. Слишком хорошо видел. — Готово, — наконец сказала она, вытирая руки. — Твоя очередь сушить. По-твоему или по-моему? — По-нашему, — ухмыльнулся парень, принимая от неё тарелку. — Я буду сушить, а ты — критиковать. Команда мечты. — О, все двадцать семь лет жизни я лишь об этом и мечтала! — Гермиона возвела глаза к потолку, прижимая руку к сердцу. — Критиковать великого Фреда Уизли на его же кухне! Где поставить подпись, чтобы контракт стал вечным? Фред дёрнул бровями и с преувеличенным восхищением уставился на неё: — А ты всегда так шутила или это я тебя за ночь испортил? Заразил своим непотребным чувством юмора? — Наглец! — фыркнула она и швырнула в него остатками нарезанного лука. Зелёные перья забавно застряли в его рыжих волосах, создавая абсурдный венок. — Хулиганка! — Фред рванул кран и направил струю воды прямо на неё. — Эй! Это нечестно! У тебя преимущество! — Именно! — Я не сдамся! — Гермиона запустила в него мокрым полотенцем и метнулась в гостиную, но споткнулась о разбросанные детали какого-то незаконченного изобретения, чуть не кувыркнувшись вперед. — О, всезнайка Грейнджер никогда не сдаётся — это я усвоил ещё на третьем курсе, когда тебя распределили на Гриффиндор! — Фред уже настигал её, легко перепрыгивая через баррикаду из коробок. — Но учти, бизнесмен с обаятельной ухмылкой тоже не отступает! Она попыталась укрыться за диваном, но он был уже рядом — обхватил её за талию и потащил обратно на кухню. — Сдаёшься? — он удерживал Гермиону сзади, а она дрыгала ногами, пытаясь достать его пяткой. — Никогда! Ты же сам сказал — Грейнджер не сдаётся! — Тогда получай! — Фред внезапно отпустил её, но прежде чем она успела среагировать, он щёлкнул пальцами, и с потолка посыпались серебристые искры — безвредные, но ослепительно весёлые. Гермиона замерла с открытым ртом, а потом громко рассмеялась. — Это что, твоё новое изобретение? Для вечеринок? — Для особых случаев, — волшебник сделал шаг ближе. Искры медленно оседали им на волосы, припудривая их лёгким блеском. — Например, когда на моей кухне завтракает красивая ведьма, которая швыряется луком. Она покачала головой, всё ещё улыбаясь: — Рон бы назвал это детской шалостью. — Рон стал скучным взрослым. Его мнение о шалостях мы, пожалуй, слушать не будем. Фред поднёс серебристую искру к её лицу, и та растаяла у неё на кончике носа с лёгким пощипыванием. Гермиона замолчала, глядя на этого взрослого мужчину с детскими глазами, с веснушками и морщинками у глаз от смеха. И впервые за долгое время правила, расписание и одобрение Рона показались ей не просто скучными, а по-настоящему ненужными. — Кстати о шалостях, — Фред провёл пальцем по её щеке, где была видна еле заметная царапинка. — Ты так яростно кидалась камнями в витрину магазина… Настоящая бунтарка. — Да это пустяки! — отмахнулась Гермиона, хотя её сердце неистово забилось в груди, и ей отчаянно хотелось, чтобы его пальцы оставались на её коже намного дольше. — Кто ночью протестовал против засосов, а сейчас говорит «пустяки» про царапину на лице? — он склонил голову набок, и его большой палец слегка погладил повреждённую кожу, вызывая лёгкое покалывание. — Как же невеста будет выглядеть на свадебных фото? — Я до сих пор не знаю, как буду завтра объяснять Флёр происхождение этих двух засосов на шее и ключице… Она же мне макияж будет делать… — Уверен, у неё припасена целая коллекция вейловских чудо-средств и волшебный тональный крем, скрывающий даже следы встречи с драконом! — Фред наконец убрал руку, чтобы порыться в кухонном ящике, и достал оттуда упаковку пластырей. — Но на всякий случай… Для моей бунтарки. Слова «моей бунтарки» прозвучали так естественно, что у Гермионы перехватило дыхание и, кажется, даже подкосились коленки. Тепло разлилось по её щекам, и она не смогла сдержать глуповатой улыбки. Фред тем временем извлёк один пластырь, развернул его и нежно приподнял её подбородок пальцами. — Держись, героиня, — прошептал парень, — сейчас может быть больно. Но вместо боли она чувствовала лишь осторожное прикосновение его пальцев к коже. Фред, с высунутым кончиком языка, тщательно разглаживал пластырь, выравнивая каждую неровность. — Розовые… с мишками? — фыркнула Гермиона, когда он закончил и легонько стукнул её по носу, заставив поморщиться и с трудом прогнать нахальную мысль о том, как бы снова почувствовать вкус его губ. — Это что за милота? — Билл заглядывал на прошлой неделе с Мари-Виктуар. Ты же знаешь, какая она непоседа. Оставила у меня полный арсенал — расчёски, резинки для моих «коротких скучных волос», как она выразилась, и целый набор для лечения моих воображаемых болезней. В данный момент она хочет стать целителем в Мунго. — Ага, а в прошлом месяце носилась с метлой и клялась, что будет как тётя Джинни — играть за «Холихедских Гарпий». Оба рассмеялись, и их взгляды встретились. В эти секунды кухня Фреда, с её творческим хаосом и весёлым беспорядком, показалась ей самым уютным местом на земле. — Чёрт, Джинни! — лицо Гермионы внезапно вытянулось. — Я должна ей позвонить! Вчера сбежала с девичника, и девчонки точно беспокоятся… — Думаю, они только-только разлепили глаза, — усмехнулся Фред, его пальцы всё ещё слегка касались её щеки рядом с пластырем. — Учитывая, в каком состоянии ты вчера ко мне явилась. Наполовину пьяная, наполовину отчаявшаяся… — Честно говоря, я ещё и догонялась дешёвым шампанским из магловского магазина, — призналась она. — Сидела на тротуаре… Выглядело, наверное, жалко. — Я, конечно, тебя не видел в тот момент, — сказал он, подмигивая, — но готов поспорить, что выглядела ты очаровательно. Ну и чертовски сексуально, разумеется, куда уж без этого! — Фред! — Гермиона усмехнулась и с неохотой убрала его ладонь. — Так у тебя есть телефон? — Ага, валяется где-то рядом с телевизором… Гермиона прошла в гостиную, следуя за взглядом Фреда. Среди стопок кассет с самыми невообразимыми фильмами притаился серебристый кнопочный телефон. Набрав номер Джинни, она прижала трубку к уху, чувствуя, как ладонь слегка начинает потеть. — Гермиона! Ты сбежала, сказала — «подышать» и испарилась! Что за дела? — донёсся сонный, ещё не протрезвевший голос подруги. — Ну, я… — Девушка запнулась, встретившись взглядом с Фредом, который наблюдал за ней с кривой ухмылкой. Как объяснить Джинни, что, купив дешёвое шампанское, она напилась, промокла под дождём и в порыве ярости атаковала вывеску «Вредилок», выкрикивая, что не желает становиться миссис Уизли, а затем столкнулась с Фредом? И уж точно опустить детали о том, как она поддалась внезапному порыву и впервые за всю жизнь поцеловала кого-то, кроме Рона, а всё это потом перетекло в бурную ночь. — Встретила подругу детства… — выдохнула она, и Фред тихо усмехнулся. — И как же её зовут? — спросила младшая Уизли с лёгким подозрением. Взгляд Гермионы опустился и зацепился за кассету с фильмом «Сбежавшая невеста». — Джулия… Гир… — выдавила она, сама поражаясь собственной находчивости. — Та, что с Ричардом Робертсом в фильмах снимается?.. — вздохнула Джинни. — Ладно, я поняла, у тебя предсвадебный мандраж. Когда вернёшься? Тебе ещё нужно примерить платье перед завтрашней свадьбой… — Э-э-э… — Гермиона снова посмотрела на парня, который приподнял бровь с немым вопросом. — Может, чуть позже, после обеда или… э-э-э… вечером… Приду ближе к ночи! — выпалила она и, сбросив вызов, швырнула телефон на ближайшее кресло. — Или у тебя сегодня работа? А то я вроде как задержалась… — Да нет… Мы с Джорджем после мальчишника были уверены, что не проснёмся, так что устроили выходной в магазине. Да и кто пойдёт за шалостями в день перед свадьбой самого Рона Уизли? Все и так знают — завтра большой день, — ответил подошедший Фред, натягивая простую чёрную футболку. Он подмигнул ей, и Гермиона поморщилась. Да, этот «большой день» и та самая статья в «Ежедневном пророке» на первой полосе от обожаемой Риты Скитер:

«Герои войны скоро свяжут себя узами брака. Хорошо известные Рон Уизли и Гермиона Грейнджер, оба служащие Министерства, намерены сочетаться браком 26 ноября. По словам одного проверенного источника, на свадьбу приглашён Виктор Крам — тот самый участник Турнира Трёх Волшебников и первая любовь мисс Грейнджер. Что думает по этому поводу Гарри Поттер, вторая возможная жертва её девичьих чувств, узнаете на странице…»

Читая эту чепуху пару месяцев назад, волшебница снова почувствовала себя четырнадцатилетней девочкой, которой Скитер приписывала романы направо и налево. Но хуже всего было то, что та умудрилась разузнать даже дату свадьбы. — Может, глянем фильм? — предложил Фред, заметив, что Гермиона уже минут десять сидит на диване, уставившись в одну точку. Она же перебирала в памяти реакцию Рона на ту статью: «Класс! Давно обо мне ничего не писали. А то только про успехи с Гарри на работе — да и то без имён!». И ни единого слова о том, что его невесту выставили в невыгодном свете. Рон тогда лишь отмахнулся: «Все и так знают правду». Да, знали… Но от этого не становилось легче. — Гермиона? — ухмыляясь, Фред помахал перед её носом кассетой. «Сбежавшая невеста» с Джулией Робертс и Ричардом Гиром. — Ну как тебе? — Ты надо мной издеваешься? — буркнула она, укутываясь в мягкий плед, который был неподалёку. — Самоирония — ключ к душевному равновесию! — торжественно провозгласил он, вставляя кассету. Взяв пульт, он устроился рядом. — Подвинься. — Самоирония — это когда шутишь над собой, а не над чужой помолвкой, — пихнула она парня в бок, но накрыла пледом и его. — Ни одна невеста в здравом уме не спит с братом своего жениха! — До сих пор не понимаю, как я на это согласился… Всё ещё чувствую себя последним подлецом… — Мы договорились никогда об этом не вспоминать и никому не рассказывать, так что успокойся. Ты… оказал мне услугу. Джентльменскую. Показал, что есть жизнь и помимо Рона. Люди постоянно занимаются сексом на одну ночь, и ничего в этом ужасного нет. То, что я ему изменила прямо перед свадьбой — целиком на мне, так что… не съедай себя, ладно? — Гермиона накрыла руку Фреда своей и слегка сжала. — Никто не узнает. — Наверное, ты права, но я всё равно завтра буду избегать Рона, — усмехнулся он, и в этот момент на экране загорелись титры. — Знаешь, что меня всегда в этой истории цепляло? — раздался задумчивый голос Гермионы, когда на экране Джулия Робертс в очередной раз убегала от алтаря. — Она не потому сбегает, что не любит их. Просто с каждым — не та версия себя. Фред повернул голову, приподняв бровь: — Глубоко. Я в прошлый раз смотрел это в основном из-за сцены, где она на осле уезжает. Очень романтично. Гермиона фыркнула, но продолжила, не отрывая взгляда от экрана: — Я серьёзно. Вот она с одним — спортивная, с другим — интеллектуалка, с третьим — богемная натура… А сама-то не знает, кто она на самом деле. — Ну, мы-то с тобой знаем, кто ты, — ухмыльнулся Уизли. — Упрямая, умнее всех на свете, и… эй, куда ты?! Он засмеялся и потянул её к себе, когда она притворилась, что встаёт с дивана. Гермиона устроилась поудобнее, положив голову ему на плечо, а его рука в ответ легла на её талию. — Я к тому, что с Роном… — Она запнулась, внезапно осознав, что говорит вслух то, что годами крутилось в голове. — После войны всё было идеально. Ну, почти. Они с Гарри стали мракоборцами, а я доучивалась в Хогвартсе. Потом мы съехались, и тоже вроде бы всё шло хорошо… Но потом… Мы вроде любим друг друга, но иногда кажется, будто мы говорим на разных языках. Он терпеть не может, когда я читаю перед сном, а я раздражаюсь, когда он хрустит тостами. Он тащит меня на матчи по квиддичу, а я мечтаю о театре. Он спешит с работы домой один, хотя мы могли бы возвращаться вместе — мы же в одном Министерстве! Фред сделал паузу, перематывая в голове её слова. — Так… То есть вы не сходитесь ни в чём, кроме любви? Звучит как описание большинства браков моих знакомых. Глянь на Оливера Вуда с Кэти — играют за разные команды, вечно спорят о тактике, но при этом растят трёх сорванцов и счастливы как никогда. Кстати, мама до сих пор кладёт папе в чай три ложки сахара, хотя он сто лет просит две. — Это не смешно, Фред! — но уголки её губ дёрнулись. Этот Уизли всегда мог разбавить даже серьёзную тему какой-то позитивной ноткой. — Просто… иногда кажется, что любовь — это не про то, чтобы быть одинаковыми. А про то, чтобы принимать эти различия. — Что-то в этом есть… — Интересно… Рон когда-нибудь замечал, что я терпеть не могу, когда он доедает с моей тарелки без спроса? Особенно последний кусок шоколадного торта. — Рон? — Фред усмехнулся, проводя пальцем по ладони Гермионы. — Он до сих пор свято верит, что «раз ты всё равно не доедаешь» — это оправдание на все случаи жизни. Она покачала головой, но не смогла сдержать улыбки, чувствуя, как его прикосновение разогревает её кожу. — Боже, я звучу как мелочная зануда, которая устраивает сцены из-за куска торта. — Ты и есть мелочная зануда, — беззлобно заметил Фред, его пальцы теперь переплелись с её. — Ну, или скорее честная зануда. Не хочу этого признавать, но в школе ты была во многом права… Ну и потом тоже… Гермиона подняла голову и удивлённо уставилась на него: — Мерлиновы панталоны, что я слышу! Ты! Признаёшь, что я права? Тот самый Фред Уизли, который громче Джорджа и Рона кричал о том, что я убиваю всё веселье своими правилами? — Называй это зрелостью, — рассмеялся он и разжал пальцы. — Или просто признанием того, что иногда веселье должно иметь границы… Особенно когда дело касается опытов над младшекурсниками. — Удивляешь, Уизли… — она покачала головой и игриво, под пледом, запустила свои руки под его футболку, касаясь обнажённой кожи. Они медленно провели по рельефу живота, дотрагиваясь каждой выпуклости мышц. Он вздрогнул, и под её ладонью пробежала лёгкая дрожь. — Всё сильнее и сильнее… — Эй! Опять включаешь свой режим хулиганки? Или это бунтарка? — Фред попытался поймать её запястья, но Гермиона была уже начеку — извиваясь и смеясь, ловко ускользнула и оказалась сверху, усевшись на него. Её бёдра сомкнулись вокруг его талии, а пальцы возобновили своё дерзкое путешествие по его торсу, скользя вдоль рёбер. — Я боюсь… ай… щекотки! — его голос сорвался на смех. — Веселить умеешь, а щекотки боишься? — она наклонилась ниже, её губы почти коснулись его уха, а тёплое дыхание обожгло кожу. — Что же ты за волшебник такой, Уизли, если не можешь справиться с парой непослушных рук? — О, я покажу тебе, как я справляюсь… — голос Фреда стал низким, и в одно мгновение он перевернул их. Теперь Гермиона лежала под ним, прижатая к мягкой коже дивана. Плед сполз на пол, оставив их наедине с раскалённым воздухом и учащённым дыханием. — И предупреждаю… я играю нечестно. Его взгляд скользнул по её губам, затем вернулся к глазам. Расстояние между их лицами можно было измерить вздохом. Гермиона облизнула губы, чувствуя ужасную сухость во рту и вспоминая, как вчерашние поцелуи и прикосновения Фреда сводили её с ума. Она запустила пальцы в его огненно-рыжие волосы, и он ответил одобрительной ухмылкой. — Ты… — она попыталась что-то сказать, но слова потерялись между поцелуями, которые он оставлял на её коже — на щеке, на шее, на уголке губ. Правую руку Фред стал запускать под её футболку. Пальцы неспешно провели вверх по рёбрам, ощущая каждую косточку, каждую дрожь, что издавало её непослушное тело. Он остановился прямо возле места, где начиналась голая грудь без лифчика. — Ты меня тоже удивляешь… — его шёпот прозвучал прямо в её ухо, и зубы нежно сжали мочку, заставив её содрогнуться и издать неразборчивое мычание. — П-п-продолжай… — из горла Гермионы вырвался рваный вздох, когда его рука наконец накрыла её грудь. Он сжимал и ласкал, проводя большим пальцем по невыносимо чувствительному соску, и ей пришлось впиться пальцами в его волосы сильнее. — Удивляешь… И сводишь с ума, ты в курсе? — Фред… мы же не должны это повторять, да? — прошептала она, но её руки тянулись к нему, а сердце стучало всё быстрее и быстрее. — Завтра… завтра же свадьба. — Ты сама начала. Ещё утром, когда смотрела так, будто хотела съесть не омлет, а меня. — Фред задрал её футболку, обнажая живот, и он принялся покрывать его горячими поцелуями. — Но да, ты права. Мы не должны. Но, чёрт возьми, как же хочется. Гермиона слегка вскрикнула, когда Фред наконец обхватил сосок. Она попыталась выгнуться ещё сильнее, но парень прижал её к дивану, не прекращая своих ласк. — Ты… ты делаешь это так, будто знаешь все мои тайные места… — Это потому, что я гениальный изобретатель, — он оторвался на секунду, его ухмылка была одновременно дерзкой и невероятно соблазнительной. — И у меня есть талант находить то, что лучше всего реагирует на… одного рыжего раздражителя. Фред обхватил ртом другой сосок. В то же время его свободная рука скользнула ниже, к краю леггинсов. — Завтра… — Завтра — это завтра, — его дыхание обожгло кожу живота, пока он стягивал с неё леггинсы. Бёдра Гермионы сами приподнялись навстречу, предавая её собственные слова. — А сегодня ты здесь. Со мной. И ты вся дрожишь, когда я касаюсь тебя вот так. — Его ладонь легла на её внутреннюю поверхность бедра. — И знаешь, что? Мне нравится, как ты пытаешься быть ответственной, в то время как твоё тело кричит совсем о другом. — Это ужасно неправильно… — её новый стон вырвался, когда его губы коснулись нежной кожи. Поцелуй вспыхнул, как огонь. — Абсолютно ужасно, — усмехнулся Фред, целуя её ещё раз. Он оставил на её мягком бедре заметный засос, прежде чем невыносимо плавно повести языком выше, к самому центру её желания. Он остановился в сантиметре от влагалища, над тонкой тканью трусиков, уже промокших от капельки возбуждения, проступившей сквозь материал. Фред отвёл ткань в сторону. — Фред… — голос Гермионы перешёл на беспомощный шёпот, когда он провёл языком снизу вверх по её раскрытым складкам. Она уже чувствовала, как её сознание уплывает, была готова издать крик или стон, когда он вот-вот проникнет глубже, внутрь, чтобы продолжить это мокрое, интимное исследование… Но в этот момент в дверь квартиры отчаянно задолбили: — Мистер Уизли! Мистер Уизли! — Чёрт, — прошипел Фред, отрываясь от неё с явным недовольством. — Это Энтони. Наш новый работник. Наверняка увидел разбитую тобой витрину. Прервал на самом интересном месте… — Он с большой неохотой встал с дивана, косясь на телевизор, где заканчивались титры «Сбежавшей невесты». — Я, разумеется, про Джулию Гир и Ричарда Робертса. Ты пока тут… чувствуй себя как дома. Я вернусь через минуту. Надеюсь… Он исчез за дверью, стараясь не пропустить внутрь любопытного юношу. Гермиона дрожащими руками поспешно натянула леггинсы обратно. Где-то внизу слышались приглушённые голоса — тревожный голос Энтони и умело успокаивающие интонации Фреда. А здесь её тело отказывалось забыть то, что едва не случилось. Опять. — Ещё мгновение, — прошептала она себе, — и мы бы точно окончательно потеряли все остатки разума. Особенно я! Вчера… и сейчас… Но этот Фред Уизли… Дьявольски хорош! Гермиона, всё ещё чувствуя лёгкую дрожь в ногах, подошла к книжным стеллажам в надежде найти что-то, что охладит её пыл — или, наоборот, разожжёт ещё сильнее. Её пальцы скользнули по корешкам, и она удивилась — ожидала увидеть хаос, шутовские руководства или старые учебники по Заклинаниям и Трансфигурации, но вместо этого её взгляд упал на аккуратно расставленные тома. На полках стояли комиксы про Бэтмена и Людей Икс с яркими обложками. Рядом теснились классические британские детективы: «Шерлок Холмс» в тёмно-синем переплёте, «Убийство в Восточном экспрессе» Агаты Кристи. Были и приключенческие романы — «Остров сокровищ», «Копи царя Соломона», даже «Властелин Колец» в потрёпанном магловском издании. Рон предпочитал автобиографии игроков в квиддич или сухие отчёты Аврората о поимке тёмных магов. Он ворчал, когда она читала перед сном «скучную магловскую чепуху». Но здесь… здесь был другой мир. Она задержалась на фотоальбоме с колдографиями — снимки, где картинки двигались, но не так, как в волшебных газетах, а плавно, почти задумчиво. На одной из страниц она увидела Лондон — не тот, что знала сама, а какой-то другой: снятый с высоты, с неожиданных ракурсов, залитый дождём или залитый солнцем, так, как видят его те, кто привык смотреть на мир чуть иначе. Рядом стояли биографии магловских художников — Ван Гога, Дали, даже толстая книга о Микеланджело. Она провела пальцем по шершавой обложке «Тайн Ван Гога» и вдруг поймала себя на мысли, что опять представляет, как Фред рисует — сосредоточенный, с чуть наморщенным лбом, в тишине, которая никак не вязалась с его обычным образом. «Ну конечно, — с лёгкой досадой подумала волшебница, — он должен был оказаться тем самым парнем, у которого за ухмылкой хулигана скрывается целая художественная галерея. Несправедливо! Он не должен был быть таким… многогранным. И уж точно не должен заставлять меня смотреть на него иначе…». Гермиона взяла в руки альбом без подписи и стала медленно разглядывать зарисовки. С каждым новым рисунком её удивление росло. Вот Билл и Флёр на фоне египетских пирамид — не герои войны, а просто влюблённые, залитые солнцем. Чарли с дракончиком на плече, словно с домашним питомцем, а не опасным существом. Перси с женой Одри — всё такой же строгий, но с непривычно мягким взглядом. Молли и Артур, обнявшись у камина в Норе — уютно и по-домашнему. Джинни и Гарри, застывшие в воздухе на мётлах — не победители Тёмного Лорда, а просто два счастливых подростка. Тут были и Ли Джордан с Анджелиной и Джорджем в классе Зельеварения, Дамблдор за столом в Большом зале, даже Клык — толстый и довольный. И вот оно — Золотое Трио. Первый курс. Рон с торчащими ушами и веснушками, Гарри в слишком большой рубашке, она сама — с пухлыми щёчками и торчащими зубами, но с таким ясным, умным взглядом, что ей стало почти неловко. Но её отдельно, вне тройки почти не было. Парочка быстрых набросков в библиотеке, где она была скорее частью интерьера, чем главным героем. И тогда — последний рисунок. Ночной сад в Норе. Верхний ракурс, будто Фред смотрел с чердака или с дерева. Рон стоит у пруда, его профиль обращён к воде. Он кажется задумчивым, почти отстранённым, словно разговаривает с лягушками или просто избегает взгляда. А она… она отвернулась. Сидит на краю деревянной скамьи, поджав ноги, её плечи чуть сгорблены. Она смотрит не на пруд, не на Рона — её лицо повёрнуто вверх, к тёмному небу, к звёздам, которых не видно на рисунке, но чьё присутствие угадывается в лёгких штрихах теней. Её поза выражает не грусть, а скорее глубокую отрешённость. Как будто в тот момент она была где-то далеко — не в саду Уизли, не рядом со своим возлюбленным, а в месте, куда никто не мог за ней последовать. «Так вот ты какой, Фред Уизли, — подумала Гермиона, проводя пальцем по контуру своей фигуры. — Не только петарды в сумки подкладывать мастер. Подглядел то, что другие не замечали. Даже я сама». Искра между ними внезапно разгорелась чуть ярче. Не потому, что он нарисовал её, а потому, что он увидел. Увидел, что среди всех этих Уизли она могла чувствовать себя не на своём месте. Увидел, что даже среди тепла и смеха Норы, рядом с человеком, которого она должна была любить, она могла быть одинокой. И это было одновременно пугающе и… очень притягательно. Она уже собиралась присесть на диван, когда заметила едва видный выступ под нижней полкой — ещё один, более тонкий и потрёпанный альбом, будто намеренно спрятанный от посторонних глаз. Любопытство пересилило, и она осторожно вытянула его. Первые страницы ударили пронзительной болью. Мунго. Рисунки, сделанные явно дрожащей, ещё слабой рукой. Там были они — те, кого не стало. Фред… Он сам, но нарисованный со стороны — бледный, неподвижный в больничной койке, с пустым взглядом, устремлённым в потолок. Призрачные образы Тонкс и Люпина, держащихся за руки; Сириус на Клювокрыле; Колин Криви, застывший с камерой в руках; даже Снейп, нарисованный несколькими резкими, почти гневными штрихами. Это была хроника потерь, боль, выплеснутая на бумагу. Но потом… Потом штрихи стали мягче. Следующие страницы: Билл и Флёр, уставшие, но сияющие, держали на руках крошечную Мари-Виктуар. За ними — Джордж и Анджелина в свадебных нарядах, невеста смеялась, запрокинув голову, а жених смотрел на неё с таким обожанием, что у Гермионы перехватило дыхание. Маленький Тедди Люпин с синими волосами на руках у Гарри, который улыбался своей первой по-настоящему счастливой улыбкой. И затем… Она. Небольшая незаконченная зарисовка. Рождество в Норе. Она сидела на ковре у камина, обняв обоих родителей — их лица больше не были пустыми, в глазах светились узнавание и любовь. Она сама, закутанная в большой свитер, широко улыбалась. Такой улыбки она не видела на своём лице уже давно. Он видел и это. Видел её самое сокровенное счастье — возвращение того, что она сама когда-то отняла у себя ради войны. И он сохранил этот момент. Гермиона не сразу услышала, как скрипнула дверь и в комнату вернулся Фред. Он вперился взглядом в альбом — Ты умеешь рисовать… — дрожаще произнесла она. Фред медленно подошёл ближе. Его глаза скользнули по её лицу, заметив влажный блеск на ресницах, который она не успела смахнуть. — Да, ещё один скрытый талант из множества… — он неловко провёл рукой по затылку, затем бережно взял альбом из её пальцев. — Вообще, это не для чужих глаз было создано… — Энтони ушёл? — наконец спросила она, чтобы разрядить напряжение. — Угу. С витриной разберёмся завтра, — он отвёл глаза и положил альбом на полку. Фред хлопнул в ладоши. — Так! Хватит этой хандры! И, раз милый и дорогой Энтони оторвал нас от чего-то крайне захватывающего и крайне безрассудного, предлагаю поиграть в как её там… жига-дрыга? Джинга? О, Дженга! Купил в одном магазине, когда искал идеи для новых приколов. — Дженга? — Гермиона приподняла бровь, когда Фред с горящими глазами уже рылся в ящике под телевизором. — Где-то тут… Ага! — Он вытащил коробку и поставил её на низкий кофейный стол между диваном и креслом. Гермиона опустилась на ковёр напротив него, поджав ноги. — И в чём смысл? — спросила она, хотя прекрасно знала правила. — В том, чтобы вытаскивать по одному кирпичику и ставить его наверх, пока вся эта красота не рухнет тебе на нос, — Фред уже вовсю расставлял блоки башенки. — Азарт, адреналин, возможность посмеяться над проигравшим… Всё, как я люблю. — Звучит как метафора твоей жизни, — не удержалась она от улыбки. — Именно! — он широко ухмыльнулся. — Ну что, Грейнджер, готова проиграть с треском? Предупреждаю, я мастерски поддаюсь… чтобы противник расслабился перед неминуемым крахом. Они играли. Блоки скрипели, башня качалась, а разговор лился легко и непринуждённо, будто они всегда так проводили вечера. — Так ты, я смотрю, тайный фанат маглов? — Гермиона аккуратно выдвигала центральный блок. — Компьютер, грелка, Дарт Вейдер, книги… Это всё мистер Уизли, или ты сам додумался? — Папа лишь открыл портал в мир гениальности, — Фред вытащил следующий блок. — Остальное — моя неуёмная любознательность. Твоя очередь. Ну, расскажи, чем занимаешься, пока мы с Джорджем превращаем магический мир в полигон для испытаний? Скучаешь по нам в Министерстве? — Ужасно, — она фыркнула, кончиками пальцев осторожно ощупывая следующий кирпичик. — Читаю скучные отчёты, пытаюсь не заснуть на совещаниях… Иногда ходим с Роном в «Кафе де ля Магия» — он помешан на их сэндвичах с жареным сыром. — А ты? — Фред прислонился к дивану, наблюдая, как волшебница сосредоточено хмурит брови. — Что приводит в восторг Гермиону Грейнджер, кроме книг и тотального контроля над вселенной? — Шоколадное мороженое с вишнёвым соусом. Запах дождя на асфальте. И… тишина по утрам, пока весь мир ещё спит. — Тишину… А я терпеть её не могу. Поэтому и окружил себя грохотом, криками покупателей и Джорджем. — А почему… — Гермиона аккуратно извлекла блок и, затаив дыхание, водрузила его на вершину. — Почему в Хогвартсе я никогда не видела, чтобы ты рисовал? Ни разу. — Потому что мы с Джорджем были заняты стратегическим планированием мирового господства. Или запускали заколдованные бумажные самолётики в затылок Ли Джордана. Приоритеты, знаешь ли. Фред успешно извлёк блок и положил его наверх. Башня закачалась сильнее. — Твоя очередь, мисс Любопытство. Только аккуратнее — я уже прикидываю, как буду смеяться, когда всё это рухнет прямо тебе на колени. Гермиона придвинулась ближе, выбирая свою жертву. — Но те рисунки… Когда ты успевал? В перерывах между организацией хаоса и побегами из кабинета Амбридж? — По ночам… Когда весь замок засыпал или… позже. В Мунго. Там было много времени. Слишком много. — Это было… как лечение? — Скорее, как способ не сойти с ума. Карандаш в руке напоминал, что ты ещё можешь что-то создавать, а не только вспоминать, что разрушено. — Фред резко махнул рукой, отгоняя тяжёлые воспоминания, и на лице вновь появилась улыбка. — Но хватит о грустном. Ты же не хочешь, чтобы я разнылся, как Локонс на встрече поклонников? Вытаскивай уже свой блок, а то я заскучаю. Она кивнула, слегка ошеломлённая этой внезапной откровенностью, и кончиками пальцев потянула за выбранный ею кирпичик. Дерево заскрипело, башня накренилась, но рухнуть отказалась. — А почему ты тянула три года? С Роном. Со свадьбой. Вы же всегда были… ну, вы. — Я всё ждала, когда пойму, зачем мне это вообще нужно. Все эти платья, гости, ожидания, и потом… — Гермиона потянулась за следующим блоком, но рука дрогнула. — Но это не важно. Вернёмся к твоим рисункам, Уизли. Если ты рисовал всех, почему меня так мало? Я же тоже всё время была рядом. Или я слишком много спорила с тобой, и ты меня внёс в чёрный список, наряду со школьным уставом и декретами Амбридж? — Чёрный список? Нет, — Фред усмехнулся и потянулся за следующим блоком, тщательно его выбирая. — Просто ты… Ты всегда была в движении. Вечно спорила, что-то доказывала, мчалась на лекции с горой книг. Поймать тебя статичной — просто нереально. А я… — он пожал плечами, аккуратно извлекая кирпичик. — Я рисую тишину, хотя не люблю её. Паузы. Того, кто сидит у окна и пялится в одну точку пять минут подряд. Рон засыпал над учебниками, Гарри тупил в потолок, Джордж натирал до блеска метлу… А ты… Даже когда просто сидела, казалось, у тебя в голове кипела целая фабрика мыслей. Это сложно ухватить. Он положил блок наверх, и башня, пошатнувшись, чудом устояла. — Твоя очередь. Постарайся не обрушить нашу хрупкую магию сотрудничества. — Знаешь, — протянула Гермиона, вытягивая очередной блок, — я, кажется, никогда не оставалась с тобой наедине дольше пяти минут. Всегда либо Джордж где-то рядышком трещит, либо ваша рыжая орда на горизонте маячит, либо… — …либо Рон, — закончил он с лёгкой усмешкой. — Ну, мы как-то всегда оказывались по разные стороны баррикад. Ты — гениальный мозг моего брата, я — тот самый тип, что подложил тебе в сумку взрывную жвачку. — И я до сих пор тебе этого не простила, — усмехнулась она. — Ну а чем занимается Фред Уизли, когда не пугает покупателей во «Вредилках»? — А знаешь, вожусь с прилавками, гуляю по Лондону. Иногда с Джорджем в квиддич гоняем на старых мётлах. Захаживаю к нему с Анджелиной — они вечно спорят, переезжать ли им в дом побольше, а я сижу ем печенье и делаю ставки, кто кого переспорит. Ну и так… С Ли Джорданом тусуемся, «Звёздные войны» пересматриваем. Гермиона вытянула новый блок, покачивая головой: — Мерлин, Фред, тебе почти тридцать, а ты смотришь какие-то подростковые фильмы про космос! — Эй, это не «какие-то подростковые фильмы», это культурный феномен! И, между прочим… В этот момент её палец дрогнул — и башня рухнула, рассыпав блоки по столу. Фред на радостях вскочил. — Вот она, расплата за кощунство! Наказание — марафон «Звёздных войн»! «Месть ситхов» заставит тебя рыдать в три ручья! Ты же оригинальную трилогию смотрела? — Ага, Анджелина показывала… Но марафон… — Тебе хочется не думать о том, что ты — будущая миссис Уизли, а мне — доказать, что «Звёздные войны» — это шедевр! — Фред уже рылся в коробке с кассетами, выуживая одну за другой. — Готовься к просветлению, о мой юный падаван! — Лучше бы я ушла ещё после завтрака… — пробормотала Гермиона, усаживаясь на диван и подтягивая к себе плед, не без улыбки наблюдая за суетливым Уизли. К тому времени, как на экране развернулись затяжные политические дебаты «Скрытой угрозы», Гермиона уже в пятый раз сдержанно зевнула, подперев щёку ладонью. — Фред, а почему эти джедаи не используют простое заклинание для ускорения переговоров? Кажется, это сэкономило бы вселенной лет двадцать. Он не отрывал взгляда от экрана, где Квай-Гон Джинн что-то уверенно объяснял юному Энакину, но уголок его рта дёрнулся. — Потому что, о мой нетерпеливый падаван, сила работает иначе. Это вам не «Империус» для скучающих политиков. — Ага… То есть можно двигать звездолёты силой мысли, но нельзя просто вежливо попросить сенатора не быть занудой? Фред повернулся к ней, делая вид, что возмущён: — Ты разрушаешь всю поэзию саги. Сиди тихо и восхищайся гениальностью Оби-Вана, который в сотый раз произносит: «У меня плохое предчувствие». К началу «Атаки клонов» её скепсис сменился расслабленностью. Неловкость растворилась где-то между сценой на гоночной трассе и первым появлением Йоды с его загадочными фразами. И вот Гермиона уже лежала, устроившись головой на его ногах, а пальцы Фреда почти на автомате перебирали её кудри, то накручивая их, то распуская. — Смотри, — вдруг оживился Фред, указывая на экран, где джедаи лихо отражали выстрелы. — Вот это да! Йода в деле! Гермиона повернула голову и увидела, как Фред сияет, словно ребёнок, увидевший любимую игрушку. Его глаза горели, губы шептали реплики вместе с героями, и в этот момент он был так… искренен. Так далёк от клоунады и бесшабашности. Она не сдержала улыбки, глядя на него. — Что? — спросил он, на секунду отрываясь от экрана и встречая её взгляд. — Ничего, — она качнула головой и устроилась удобнее, чувствуя, как приятное тепло вновь разливается по телу. — Просто продолжай. Объясняй дальше про Силу. И он продолжил. Говорил о светлой и тёмной стороне, о дроидах, о том, почему клоны — это гениально и страшно одновременно. А она слушала, уже почти не глядя на экран, больше наблюдая за тем, как оживляется его лицо и как горят глаза. Так прошёл ещё час. Тишину нарушали реплики из фильма, его пояснения и её изредка задаваемые вопросы — уже не из скуки, а чтобы просто ещё раз услышать, как он увлечённо рассказывает о том, что любит. — Серьёзно, и вот это твой любимый персонаж? Энакин? Он нарушает Кодекс по полной программе! Тайный брак — ладно, можно списать на юношеский максимализм. Но ребёнок? Они же оба прекрасно понимают, чем это грозит! Это же чистейшая безответственность! — Ну, — Фред лениво провёл пальцами по её волосам, заставляя её непроизвольно прикрыть глаза на секунду, — а что, по-твоему, любовь должна быть удобной? Уложенной в правила? «Извините, магистр Винду, я тут беременна, можно мне отгул на двадцать лет?» — Это не про удобство! Это про последствия! Он — один из сильнейших джедаев, на него возложена ответственность, а он… ведёт себя как мальчишка, который решил, что правила написаны не для него! — Ну, знаешь ли, иногда самые безрассудные поступки приводят к самому интересному. Например, к тому, что ты смотришь «Звёздные войны» у меня на диване вместо того, чтобы примерять свадебные наряды с моим братом. — Фред игриво дёрнул Гермиону за прядь. — Не смей, — Гермиона щипнула его за ногу. — Просто… они обречены. И он это знает. И она знает. И всё равно идут на это. — Ну, может, дело не в том, чтобы избежать падения. А в том, чтобы успеть поймать момент счастья до него. Даже если он всего один. Она замолчала, вглядываясь в черты лица Энакина — одержимого, напуганного, но безумно влюблённого. — Глупо, — прошептала девушка уже без прежней уверенности. — Но как красиво! — возразил Фред, и его пальцы снова принялись за свою неторопливую работу в её волосах. — А теперь смотри. Скоро начнётся самое эпичное — световые мечи, лава и крики «Я твой отец!»… То есть «Я тебя ненавижу!». — Он боится её потерять, — тихо проговорила Гермиона, не отрывая взгляда от экрана, где Энакин метался между долгом и страхом. — Это… это же… — Иногда самая опасная слабость прячется вот здесь. — Фред коснулся пальцем её виска. — Он не боится, что она умрёт. Он боится, что не переживёт этого. И этот страх им так ловко управляет. Гермиона перевернулась на спину, глядя на Фреда снизу вверх. — Ты говоришь так, будто сам через это прошёл. Он горько усмехнулся. — Ага, есть такое… Как и ты. Все мы боялись потерять тех, кто дорог. Я — братьев, Джинни, родителей, вас всех… А ты — своих маму и папу, и потому пошла на такое отчаянное решение. Стёрла себя из их памяти, чтобы уберечь. На экране Палпатин шептал Энакину о силе, способной спасти от смерти. — И он верит. Разумный, сильный джедай — и верит в сказки про вечную жизнь. — Всё, что нужно тёмному лорду — предложить надежду тому, кто уже отчаялся, — Фред покачал головой, и его пальцы снова утонули в её волосах. — Не власть его губит. Власть — просто инструмент. Его губит вот эта… паника внутри. — Ужасный сценарий! Любовь не должна вести к разрушению. — А что должно? Иногда кажется, что мы либо разрушаем себя ради кого-то, либо разрушаем всё вокруг, пытаясь себя сохранить. Третьего не дано. Хотя мне кажется, что всё равно есть третий вариант. Не разрушать, а… перестраивать. Вместе. Гермиона прижалась щекой к его колену. Ей вдруг страшно захотелось, чтобы этот момент не заканчивался — чтобы война джедаев, падение республики и даже её собственная свадьба остались там, за пределами этого дивана, а пальцы Фреда по-прежнему перебирали её волосы. — Нет, — Гермиона бессознательно впились в коленку Фреда, когда Энакин заносил световой меч над беззащитными юнлингами в Храме джедаев. — Он же… он же их учил. Защищал. Как можно так предать тех, кто тебе доверял? — Опять страх. Он уже не видит их. Он видит только призрак её смерти. И ради того, чтобы прогнать этот призрак, он готов стать тем, кого сам же боится. Теперь на экране Падма, которая предчувствует беду. — Боже. Она чувствует это. Чувствует, что он ломается, и не может ничего сделать. — Ага, любовь — это верёвка на шее, которую ты сам затягиваешь, думая, что держишься за жизнь. Парочка умолкла, пока в фильме разворачивалась двойная трагедия — боль рождения и боль падения. — Я никогда не смотрела на это так, — призналась Гермиона, наконец отрывая взгляд от экрана, чтобы посмотреть на Фреда. — Как на… болезнь. Он не злой. Он болен. — Самой опасной болезнью на свете. Идеей, что можно избежать боли, если получить достаточно силы. Мы с Джорджем тоже через это прошли после войны. Думали, что если будем громче смеяться, то не заметим, как внутри всё пусто. Фред мягко приподнял её за плечи, усаживая. Его глаза блестели от искренней радости, что она наконец прониклась его любимой сагой. — Ну вот, говорил же, что будешь реветь. Круто, да? Девушка шмыгнула носом и смахнула с ресниц очередную слезинку. — Ага, круто, Уизли. Особенно та часть, где всё рушится, все несчастны, а надежда умирает последней. Прямо праздник для души. Он рассмеялся и большим пальцем осторожно стёр с её щеки влажную дорожку. Но ладонь не убрал, оставив её тёплую тяжесть на её коже. — Ну и чем это хуже романов твоей обожаемой Джейн Остин? — хмыкнул Фред, проводя большим пальцем по скуле. — Тут тоже любовь, страдания, драма. Только ещё и световые мечи в придачу. И никаких скучных балов с кринолинами. Гермиона неожиданно расслабилась под его прикосновением и даже улыбнулась, накрыв своей рукой его пальцы. — Ну а про кринолины-то ты откуда знаешь? Признавайся, тайком читал «Гордость и предубеждение» под одеялом? Фред принял оскорблённый вид. — Мисс Грейнджер, вы раскрыли мой самый тёмный секрет. Да, я цитирую мисс Остин в перерывах между созданием канареечных помадок. «Общепризнанной истиной является то, что одинокий молодой человек — к тому же при немалых деньгах — непременно должен стремиться к женитьбе» — это про меня. Холостой мужчина, обладающий приличным магазином, непременно нуждается в… ну, скажем так, в том, кто будет регулярно спасать его от него же самого. — Значит, я должна тебя спасать, мистер Уизли? — рассмеялась она. — Ну, — он наклонился чуть ближе, — кто, если не ты? Ты же наша главная по спасению. Профессионал! Гермиона покраснела и отвела взгляд. — Спасибо. За этот вечер. И за… Ну за то, что показал мне, что даже в самом мрачном сюжете можно найти что-то светлое. — Всегда пожалуйста. Марафон «Властелина колец» в следующий раз? Предупреждаю, там тоже плакать будешь. Только уже из-за эльфов, разбитых королевств и того, как Боромир жертвует собой ради хоббитов. — Только вот следующий такой киномарафон будет не раньше января, — приглушённо сказала Гермиона. Она медленно убрала его руку и стянула плед. — В декабре у нас с Роном свадебное путешествие. Мои родители подарят нам путёвку на лыжный курорт в Швейцарию… Она замолчала, глядя куда-то мимо него, в стену, где были прицеплены эскизы ярких упаковок товаров «Вредилок». — Дорого и билеты не сдать… Я уже проверила… А ведь Рон давно говорит, что магловские лыжи — это какая-то чушь на деревяшках… Зря я заглянула в кабинет отца и нашла этот подарок раньше времени. — Она грустно вздохнула, посмотрев на часы, и поднялась. — Полвосьмого. Мне, наверное, уже пора… Если я не вернусь домой, Джинни точно решит, что я сбежала со свадьбы, и организует поисковый отряд во главе с миссис Уизли и моей мамой. Взгляд девушки упал на пальто Рона, брошенное на кресло — то самое, в котором она вчера сбежала с девичника. Она потянулась к нему, но Фред оказался быстрее. Он встал с дивана и взял пальто. — Я… провожу тебя без трансгрессии… просто пройдёмся… — предложил он, помогая ей надеть его. Гермиона покачала головой, стараясь не смотреть на него. — Не надо… Правда, это уже слишком. Рон точно уже дома, ну или у Гарри, обсуждает, почему я сбежала с собственного девичника… Она поправила воротник и сделала шаг к двери. Фред не отходил, его рука всё ещё касалась её плеча. — Гермиона… То, что было вчера ночью… — он запнулся, искажая губы в попытке изобразить ободряющую ухмылку. — Я… Я тоже половину вины возьму на себя, если что. Так что не съедай себя, ладно? Я мастер по отвлечению внимания — даже от собственных провалов. — Спасибо, Фред. Она встала на цыпочки и быстро коснулась губами его щеки. Затем развернулась и вышла за дверь, не оглядываясь. Дверь закрылась. Фред остался стоять посередине комнаты, прикасаясь пальцами к тому месту, где только что горел след её поцелуя. Он медленно провёл рукой по лицу и глупо улыбнулся в пустоту. — Вот чёрт, — прошептал он, опускаясь на диван, ещё хранивший тепло их тел. — Вот это поворот, Уизли. На экране застыли титры «Мести ситхов», но он уже не видел их. Перед глазами стояла Гермиона в слишком большом пальто Рона, которое висело на ней как мешок, но почему-то делало её только уязвимее и прекраснее. И этот мимолётный поцелуй. Он посмотрел на оставленный на полу плед под которым они укрывались, пока галактика рушилась на экране. Поднял его. Ткань всё ещё хранила тепло её тела и слабый запах его же шампуня. Пальцы наткнулись на что-то воздушное, застрявшее в складках. Фата. Тончайшая кисея, которую она сняла ещё вчера, после девичника, и забыла здесь… В пылу их… Его мысли на мгновение споткнулись, и по телу пробежала волна жара. Вчерашняя ночь вспыхнула в памяти безжалостно ярко: её пьяная улыбка, разбитая витрина магазина, дрожь в плечах, когда он повёл её наверх… И затем — только обжигающие поцелуи и неистовое желание. Ему не следовало поддаваться. Ему следовало отвести её домой, к Джинни, к кому угодно. Но он этого не сделал. И теперь… Теперь он сидел, сжимая в руке фату, и понимал, что завтра его брат женится на женщине, которая только что ушла от него. И что ему, чёрт возьми, это ужасно понравилось. Весь этот день. Каждую секунду. — Свадьба, — проворчал он, сжимая белую ерунду. — Лыжи. Швейцария. Блистательно. Он представил Рона на этих самых магловских «деревяшках» — красного, неуклюжего, ругающегося на каждом склоне. Представил Гермиону, старательно изображающую восторг от отпуска, который ей не нужен. Представил их обоих в идеальной, предсказуемой картинке, которая вдруг показалась ему невыносимо неправильной. Фред откинулся на спинку дивана, закинув руки за голову. — Ладно, — сказал он пустой комнате. — Ладно. Где-то там, за стенами, Лондон жил своей ночной жизнью. Где-то Джордж с Анджелиной обсуждали, не пора ли завести детей. Где-то Ли Джордан пересматривал «Новую надежду» в сотый раз. А где-то Рон готовился стать женихом. А он сидел здесь, с грудой кассет, её забытой фатой и странным, сжимающим горло чувством, что только что проиграл битву, которую даже не начинал, но каждый момент которой был слаще любой победы. Но потом Фред вспомнил, как она смеялась над его шутками сегодня. Как смахивала слезу во время финала. Как её пальцы лежали на его руке. Как замирало её дыхание в самые напряжённые моменты фильмов. И он снова улыбнулся. — Забавно… Как изменилась моя жизнь за какие-то сорок восемь часов… Он провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть усталость и странную, щемящую тяжесть под рёбрами. Вчера — её пьяный бред, горячее дыхание в темноте, сбивчивые слова о сомнениях. Сегодня — самое приятное пробуждение, самый вкусный завтрак, философия, которую он сам от себя не ожидал, и почти семь часов бок о бок на этом диване. Её смех, внезапно ставший таким знакомым. И завтра… Завтра будет свадьба. Рон в отутюженном костюме, гордый и ничего не подозревающий. А он, Фред, будет стоять рядом, улыбаться и ловить её взгляд через весь зал, зная, что между ними навсегда останется этот день — и та ночь, которую ему не хотелось забывать. Он разжал пальцы, и фата сползла на диван. — Блистательно, — повторил он шёпотом. Похоже, одна ошибка стала для него дороже всех правильных поступков в жизни.

***

      Гермиона шла, засунув руки в карманы пальто Рона, и тихо бормотала себе под нос. Проверяла, не сойдет ли она с ума, если произнесёт это громче. — Фред Уизли. Фред. Уизли, — она качнула головой, и уголки губ приподнялись. — Вечный шутник. Сорвиголова, который подсунул мне взрывную жвачку на пятом курсе. И тот, кто… кто семь часов говорил со мной о силе, страхе и о том, почему «Звёздные войны» — это шедевр. Она перешла улицу, и в голове всплывали обрывки дня. — Никто раньше не смотрел на меня так, как он сегодня… Гермиона остановилась у своего подъезда, подняв глаза к тёмным окнам. Рон, наверное, уже спит. Или смотрит телевизор. Или волнуется. Или нет. Сунула руку в карман за ключами… и не нашла. Ни ключей, ни волшебной палочки. Сбегая с девичника, она не взяла ничего, кроме пальто и хорошей порции безрассудства. — Прекрасно, — пробормотала она, чувствуя, как холод пробирается под одежду. — Просто великолепно. Девушка закрыла глаза, представляя, как придётся звонить в дверь, будить Рона, придумывать оправдания… И тут с неба упала первая снежинка. Маленькая, ажурная, хрупкая. Затем вторая. Третья. И вот уже весь Лондон закружился в белом танце. Первый снег. Он падал на её волосы, ресницы, на плечи чужого пальто — и всё вокруг вдруг стало просто нереальным. Она набрала воздуха и нажала кнопку звонка. Дверь открылась почти сразу. На пороге стоял сонный Рон в мятом свитере и клетчатых штанах, с торчащими в разные стороны волосами. — Гермиона? — он протёр глаза, недоумённо хмурясь. — Где ты была? Мы все перепугались… Джинни уже хотела поднимать тревогу. Ты вся в снегу! — Гуляла… Просто… нужно было подышать. Рон зевнул во весь рот. — Ладно… заходи, а то холодно. — Он отступил, пропуская её, и вдруг заметил пальто. — Эй, да это же моё новое пальто! Ты где его так истоптала? — Да, — она переступила порог, снимая пальто. — Извини, я потом почищу. — Не страшно, — он взял пальто и повесил его на вешалку, всё ещё выглядывая в дверь. — Смотри, снег пошёл. Красиво. Прямо к нашей свадьбе, как мы и хотели, а ты переживала… — Да. Как мы и хотели… Гермиона вошла в гостиную, где каждая деталь была ей знакома до тошноты: журналы о квиддиче, разбросанные как после торнадо, её идеально расставленные книги, диван, просевший ровно под форму их тел. Всё было правильным и на своих местах. — Чай? — предложил Рон, уже шаркая в сторону кухни. — Я как раз перед сном хотел себе заварить. Мама вручила какой-то «Уютный сон» или типа того. Говорит, от нервов. — Да, — кивнула она, устраиваясь на диване. — Как раз то, что нужно. Она наблюдала, как он двигается по кухне с грацией тролля, но с душой золотого ретривера. Таким он был всегда. Добрым, простым, своим. — Рон? — позвала она, почти шёпотом. — А? — он обернулся, с кружками в руках, из которых валил пар. — Ничего, — она махнула рукой, выдавив улыбку. — Спасибо. Он протянул ей чай. — Завтра большой день, надо бы выспаться. — Да, — она приняла кружку, чувствуя, как жар проникает в пальцы. — Очень большой. Она сделала глоток. Чай и правда был уютным — с мёдом, имбирём и чем-то ещё, что напоминало о доме. О настоящем доме. Она закрыла глаза, прислушиваясь к погоде за окном и к знакомому дыханию Рона рядом. Всё было так, как должно было быть. — Что за детские шалости? — Рон потянулся и коснулся пальцем розового пластыря с мишками на её щеке. Гермиона кашлянула, чуть не расплескав чай. — А, это… пришлось купить в аптеке. Только детские остались… — она нервно откинула волосы, пытаясь прикрыть следы на шее, и сделала вид, что поправляет футболку. Глупо. Фред, конечно, постарался на славу. — Гарри подготовил такую крутую речь — ты будешь просто в восторге! — Рон допивал чай, с удовольствием причмокивая. — Когда Перси и Фред ушли с мальчишника вчера, то он нам её зачитал. Я даже прослезился… «Фред ушёл. Я разбила его витрину, орала, что не хочу быть миссис Уизли, он появился, мы говорили, а потом я, как полная идиотка, попросила его поцеловать меня. И почему, ну почему он не оттолкнул? Не отвёл домой? Да куда угодно! И поддался… как и я… и теперь… теперь он в моей голове!». — Это очень мило, Рональд… — кивнула Гермиона, глядя на запотевшее окно, за которым медленно кружился снег. Она чувствовала на шее призрачное прикосновение губ Фреда, слышала его смех и помнила, как он бережно клеил этот дурацкий пластырь. — Так, завтра нужно быть в зале за два часа — представлю тебя коллегам из Аврората, переоденусь. Флёр будет делать тебе укладку, так что… — Спать, Рон, — перебила она, поднимаясь. Ей нужно было остаться наедине с этим новым безумием внутри. — Ага, — он улыбнулся своей открытой улыбкой и побрёл мыть кружки. В спальне Рон рухнул на кровать с довольным стоном. Гермиона легла рядом, не снимая старую потрёпанную футболку Анджелины, которую одолжил ей Фред. Она не хотела, чтобы запах его квартиры исчезал. Рон приобнял её сзади, притянул к себе и сонно прошептал на ухо: — Всё будет отлично, Миона. Гермиона сжала его руку на своей талии, но её взгляд был прикован к окну, где в темноте танцевали первые снежинки. Он сейчас один. Опять включает свои «Звёздные войны»? Просто лёг спать? Или думает о ней? — Рон? — М-м? — Ты правда меня любишь? Он фыркнул спросонья. — Ну да, конечно. Что за вопрос? Честно говоря, она хотела услышать «нет». Услышать «нет» и сорваться с этой кровати, накинуть пальто и бежать по первому снегу обратно. Туда, где пахло мармеладом и порохом, где на диване лежал плед, под которым галактика казалась меньше, чем его рука на её талии. Чтобы посмотреть марафон «Властелина колец» и узнать, какие ещё вселенные прячутся за ухмылкой этого рыжего проказника. — Просто спросила… спокойной ночи… — Спокойной ночи, Миона. Рон почти сразу же засопел у неё за спиной, расслабившись в объятиях глубокого, безмятежного сна человека, который абсолютно уверен в завтрашнем дне. А Гермиона лежала с открытыми глазами и смотрела, как безнадёжно красивый снег медленно укрывает Лондон. Похоже самая правильная ошибка в жизни ждёт как раз за гранью всех этих «надо» и «так принято». И она отпустила фантазию. Она представила не свадьбу в зале «У Сирен», не лыжи в Швейцарии, не идеальную карьеру или дом с безупречным фасадом. Она представила утро. Не с планом на день, а с его хохотом с кухни и запахом горелой яичницы. Представила их спальню — не идеально прибранную, как ей всегда нравилось, а живую. На прикроватном столике валялись бы его рисунки, её закладки-стрелочки безнадёжно путались бы в его заметках, а на зеркале — надпись зубной пастой «Гермиона, ты волшебница!». И он подхватывает её на руки прямо посреди этого творческого бардака, кружит, а она смеётся, забыв, что вообще умеет ворчать. Она представила, как выковыривает ненавистные ему помидоры из яичницы — не потому, что должна, а потому, что будет знать, как он скорчит довольную рожицу, а потом подмигнёт ей и скажет что-то вроде: «Ну скажи, что любишь меня даже без овощей?». И она сделает вид, что сомневается, а потом рассмеётся и скажет «Да». Навсегда. Её взгляд упал на комод, где лежали те самые вязаные персиковые пинетки от миссис Уизли. «Я уже представляю себе рыжие кудряшки!», — сказала она вчера на девичнике, и тогда Гермиону чуть не стошнило от этого. А сейчас… сейчас она вдруг ясно видела не просто рыжие кудри, а озорные голубые глаза, точь-в-точь как у него, и тот самый хитрый прищур, который появлялся у Фреда прямо перед тем, как он собирался устроить очередной взрывной сюрприз. Видела, как он качает на руках их ребёнка, напевая нелепую песенку собственного сочинения, а маленькие пальцы с доверчивой серьёзностью запутываются в его рыжих волосах. Видела, как они провожают в Хогвартс двух рыжих сорванцов — с её умным взглядом и его дьявольской ухмылкой. Как он подмигивает им, суя в карманы мантий что-то подозрительное, а она делает строгое лицо, но не может сдержать улыбки, когда он обнимает её и шепчет: «Расслабься, это традиция!». А потом — внезапная тишина в доме. Они остаются одни, и он тут же тянет её во «Вредилки» — показывать новое изобретение, которое то взрывается разноцветным фейерверком, то внезапно начинает петь оперу на каком-нибудь драконьем языке. Она будет смеяться, отряхивая с волос блёстки, а потом рассказывать ему о скучных министерских дебатах, а он будет корчить рожи, пародируя чиновников, и предлагать подсыпать им в чай «тошнотворного порошка». И она будет всерьёз обсуждать дозировку. Она представила их седину. Его рыжие волосы, посеребрённые временем, её кудри, уложенные в небрежный узел. Они сидят в саду у своего дома, а вокруг носятся внуки с такими же озорными глазами. Он показывает им фокусы, а она смеётся, когда старший внук внезапно обыгрывает деда и взрывает летающую конфету. И сердце сжимается не от страха, а от щемящей нежности. Она повернулась на спину, глядя в потолок, и едва не прыснула со смеху в тишину. «Мерлин! Я влюбилась! Влюбилась во Фреда Уизли за какие-то сутки, зная его всю свою сознательную жизнь! Влюбилась в него прямо перед своей свадьбой с Роном! Влюбилась как маленькая девочка и представила себе наших детей, внуков и сад, где он показывает фокусы в семьдесят лет!». Уголки её губ поползли вверх в темноте, и она прошептала в тишину, полную ровного дыхания её жениха: — Это точно проделки Сатаны. Но какие же дьявольски прекрасные проделки…