Amantes sunt amentes

Пожалуй, Ягами Лайт, хоть и был всесторонне развит и достаточно эрудирован, а неполное музыкальное образование также давало ему преимущество в этой сфере искусства, но о подобной композиции Чайковского ранее он не слышал, хоть и так же выделял его среди своих фаворитов-композиторов. Тем не менее, по мнению молодого детектива самым гениальным из всего обилия маэстро являлся Людвиг Ван Бетховен. Да, этот творец поистине находился на вершине в истории мировой музыки, а главное – его музыка была доступна широкому кругу людей, он сочинял для "масс", но в то же время большинство шедевров его находились на вершине толпе недоступной. Эта возвышенность. Величие. Этот драматизм. Эта непостижимость... Наиболее обожаемые симфонии самопровозглашённого Бога нового мира, лирическим героем которых он будто и сам являлся, были героико-драматические симфонии под номером 5 и 9. Симфония №9 олицетворяла собой стремление от мрака к свету, сплочённость ради общей цели – торжества справедливости и добра, поэтому явно откликалась разуму того, чьё имя означает "свет". Симфония же №5 раскрывала тему борьбы человека с судьбой, пусть тема этого произведения искусства была чуть дальше от Ягами, которому редко приходилось бороться с судьбой, она словно и так всегда была на его, ее баловня, стороне. Однако впечатление на ценителя Л.В. Бетховена скорее производил нарратив "через тернии – к звёздам", поэтому и эта мелодия ему была по душе. Противостояние "свету" – Эл Лоулайт отдавал предпочтение не менее великому русскому композитору, основной мотив произведений которого строился скорее на чувственности, интеллектуальном начале, эмоциональной вовлечённости слушателя. Утонченный стиль. Грация. Индивидуальность. Нотки фольклора, свой собственный колорит и язык. Произведения П.И. Чайковского были словно созданы для локальной, небольшой группы людей. Доступны и понятны многим, но, кажется, понять их можно, лишь находясь далеко от толпы, уединившись со своим внутренним "я". Одновременно, именно музыка Петра Ильича широко используется во многих балетных постановках и операх, даже возможно чаще находит отклик в сердцах большинства, благодаря узнаваемости. Два параллельных мира, столкнувшиеся меж собой противоположности и разные идеи деятелей искусства, заложенные в их шедевры, всё же были объединены одной общей чертой. Эта черта – человечность их музыки. Оба таланта писали о людях и для людей, используя почти одинаковые музыкальные инструменты. Но главное различие – это восприятие их труда разным масштабом людей. "Должно быть этот чудак всегда выбирает что-то странное... Да уж такая неординарность – совершенно не мой стиль. В прочем, почему нет, сам ведь предложил" – Хорошо, Рьюзаки. "Воспоминание о дорогом месте" значит... – чуть тише произнёс второе предложение Ягами, мысленно интересуясь случаен ли был выбор пьесы. – Тогда я играю на фортепиано. Догадываюсь, в этой огромной штаб квартире найдётся всё, что ты попросишь. Есть ли тут фортепиано? –Я был практически на 100% уверен, что мы здесь задержимся, а потому, здесь есть всё и даже больше, Лайт. Комната с роялем и другими инструментами на втором этаже. Пойдём. – выкарабкиваясь из своего сидячего положения, жестом пригласил старший детектив. – А ты как всегда предусмотрителен. – с лёгкой усмешкой тихо буркнул Лайт. Немного подождав своего чудаковатого товарища, Ягами, заметив, что тот уже пошёл вслед за ним, начал подниматься по лестнице первым. Дойдя до второго этажа, молча обернулся с немым вопросом: "В какую из множества комнат идти дальше?" застывшим на его лице. –Правая третья дверь. –уже вслух откликнулся идущий сзади. Оба зашли в огромную, напоминающую концертный зал, практически ничем не обставленную комнату с парой окон, где в самой середине стоял, наверняка, немыслимо дорогой чёрный отполированный рояль. В своём предположении Ягами тот час убедился, завидев золотистые логотип и надпись над клавишами, которая гласила "Steinway&Sons". "Хах, а Эл не мелочится. Не удивлюсь, если и скрипка от Yamaho." – подумал не обладающий таким состоянием и слегка завидовавший музыкант. Пока Ягами Лайт осматривался, чудаковатый брюнет каким-то неведомым образом успел найти свою скрипку, которая теперь покоилась на кресле возле рояля, и уже копошился в нечто, отдаленно напоминающем нотную тетрадь, перебирая листки с распечатанными нотами. Судя по всему, такой же любовью к порядку "приятель" явно не обладал. Доказательством этому доводу, а скорее факту для Ягами послужило состояние пыльной нотной тетради из которой всюду беспорядочно торчали листы, какие-то пометки и давно стёршаяся картинка на дешёвой обложке. Вскоре юродивый англичанин таки нашёл, что искал и с нескрываемой гордостью протянул японцу несколько листков с распечатанными на них нотами пьесы. – Всё же на слух играть не придётся. Вот держи. Любитель порядка смог скрыть лёгкую брезгливость, появившуюся после того, как он увидел, где были найдены ноты. – Спасибо, Рьюзаки. – вежливо поблагодарил Лайт. – Дай мне минутку, я взгляну и немного разыграюсь, я давно не практиковался. – Конечно, мне тоже не помешает настроить скрипку. Товарищи молча совершили последние штрихи перед "выступлением". – Ты готов? – уточнил детектив. – Ха-ха, как никогда прежде. – задорно и с очевидно театральным энтузиазмом произнёс Лайт. –Тогда начинаем. – напротив тихо и спокойно объявил скрипач. Первая нота – вступила фортепианная партия. Меланхоличная и вдумчивая, отнюдь не громкая или спешащая, умеренная. Ягами Лайт умело обращался с подходившим обладателю абсолютного слуха роскошным инструментом в "подчинении". Он чётко следовал нотам и примечаниям на итальянском вроде "p", "pp" или "f", означающим громкость звука с которой музыканту нужно играть и вовремя нажимал на педаль, безошибочно определяя сам, когда это необходимо. Длинные пальцы шатена аккуратно, соблюдая, где необходимо паузы, перепрыгивали с ноты на ноту, с октавы на октаву. Обе руки гармонично взаимодействовали между собой, левая – задавала темп, правая – рассыпалась в обилие клавиш, по которым бегала, где-то задерживаясь, чтобы повторить сыгранное. Сдержанный, статный Ягами был сосредоточен, но в моментах, где в конце нотной строки читалась жирная черная полоска, означающая повторение, он слегка расслаблялся, поднимая взгляд на стоящего рядом скрипача, мысленно интересовался как тот справлялся, погружен ли в игру настолько, что не замечает взглядов Лайта. Шатен пытливым взглядом изучал Рьюзаки, а если быть точнее, его бледные длинные и тонкие пальцы что быстро меняли позицию, время от времени задерживаясь на струне и, колебаясь, создавали протяжные вибрации, что так прекрасно дополняли романтичную мелодию, когда та достигала кульминации. Периодически, напоминающий вампира, что живёт уже не одну сотню лет, а потому имеет столько талантов, бледнолицый брюнет приподнимал начала бровей, так, что лицо обретало слегка страдальческий вид, будто вырезанное полотно прямиком из картин эпохи ренессанса. Когда сосредоточенный пианист поднимал на Лоулайта взгляд, тот специально прикрывал глаза, прижимал к себе скрипку, слегка более театрально водив по ней смычком, и покачивался в такт мелодии, которую они исполняли. Казалось, зло никогда не бывало так притягательно, как в эту минуту. Впалые скулы худощавого парня, напоминающие персонажей из мультфильмов Тима Бёртона, при удачном свете выглядели ещё лучше, создавая ощущение, что тот "поцелован" луной и так манили их коснуться. Когда же олицетворение луны и ночи всё-таки вновь открывал свои беспросветно чёрные глаза и, вместе с ними приподнимая (как пару минут назад заметил Ягами) темные длинные густые ресницы, обрамляющие совсем не отражающие в его случае зеркала души, лучший детектив в мире открыто любовался своим "единственным другом". Чудаковатый сыщик, конечно, не хотел раскрывать свою уязвимость главному врагу, но и упускать эти идеально уложенные, блестящие волосы, выверенную осанку, прекрасно сложенную фигуру и серьёзное, задумчивое лицо, которое не было обезображено нотками надменности, как это обычно бывает не представлялось осуществимым. Природному шарму самого младшего участника расследования невозможно было сопротивляться. Ностальгическая мелодия близилась к концу, а потому еле заметно дышавший скрипач, словно боясь прервать сложившуюся идиллию своим дыханием, перевёл взгляд на замедляющиеся пальцы Ягами, которые сообщали о том что игра скоро будет закончена. А потому настал черёд скрипки сделать последний "вздох". В последний раз позволив струне вибрировать пальцем, брюнет очень медленно провёл смычком по струнам, воспроизводя высокую ноту, на которой скрипка как бы "простонала" и завершил игру. Он медленно отложил инструмент и негромко похлопал и приятелю, и их "дуэту". – Ты явно поскромничал, говоря, что не виртуозный музыкант, Ягами. Мне было приятно играть с тобой. Спасибо. – немного устало произнёс Эл. Вероятно, правильная поза послужила тому причиной. – Мне это тоже понравилось. Ты выбрал хорошую пьесу, отменный вкус, Рьюзаки. – Поддержав тон, ответно и даже искренне похвалил пианист. – И твоя осанка оказывается может быть лучше, чем я ожидал хах. – с ехидством добавил Ягами. – Я умею удивлять. – Со скромной детской улыбкой загадочно "предупредил " Эл, переводя взгляд от губ Лайта к глазам.