Замечательный предел

- Зачем же вы в таком случае согласились со мной встретится? - журналистка подняла глаза и посмотрела в уставшее, смазанное лицо собеседника. Они сидели в кафе, срок годности которого давно истёк - скатерти пожелтели, официанты поистрепались, составы всех блюд в меню были понятны. - Потому что я тоже хотел бы повторного расследования, и я надеялся, что спустя столько лет, вы наконец-то одумались, - он постарел и это не шло ему, лицо обвисло и опустилось вниз, придав сходство с шарпеем, голова почти совсем облысела, появилась привычка громко сглатывать слюну. - Сейчас я вижу, что ошибся, поэтому прошу о другом - не пишите ничего, пожалуйста, никому этого не надо. Ни мне, ни Варе, ни семье той девочки. - Я с вами не согласна, такие истории нужно освещать, чтобы люди не забывали погибших, и чтобы были осторожны сами, - она не верила в то, что говорила. Этот город сводил её с ума, хотя находился он не так уж и далеко, два с половиной часа от столицы на поезде и вот он дом милый дом. Можно приезжать хоть каждые выходные и наслаждаться дешёвой платной медициной и салонами красоты. Однако багаж родственников и воспоминаний прилагался в качестве извращенной программы лояльности. Она приезжала раз в пару месяцев, погостить и порадовать мать, посветить лицом, но это было по-другому, всего на пару дней. А теперь пришлось приехать надолго, снять квартиру рядом с вокзалом и будто очутиться в далёком прошлом. Люди не хотели идти с ней на контакт и вспоминать заросшее пылью дело, поднимать всю эту боль и грязь, ворошить прожитое в попытке припомнить какие-нибудь новые подробности. - Ну хорошо, может быть, и нужно, может, вы и правы, - он сдался. - Но расскажите тогда побольше о жертве, о той девочке, пусть её запомнят. - Выражаясь словами нашей общей бывшей знакомой: «А что о ней расскажешь? Ей же было десять лет, там ещё ни о какой личности речи не идёт». - Варя бывала чрезмерно резкой, согласен. Но это ведь не значит, что она была права, - пот на лбу начал собираться в капли. - Хорошо, напишите тогда о Вариной работе, об исследованиях, открытиях, хотя бы что-то хорошее о ней. «Людям нужна кровь и драма», - подумала журналистка, подпирая голову рукой, - «никто не захочет читать про милую девочку с проблемами вроде домашних заданий по математике или о занудных, непонятных большинству простых смертных численных методах. Их интересуют те темы, с которыми они сами боятся столкнуться. Смерть, и особенно насильственная пугает и привлекает одновременно. А убийцы и их личность привлекают вдвойне, это как погружение в настоящий фильм ужасов, или наблюдение за хищником в зоопарке через прутья клетки, и при этом попытка разобраться, как самому не стать таким же монстром. Было бы у Вестниковой расстройство психики, это дело не стало бы таким громким, но её признали кристально вменяемой». - Скажите, она ведь вам нравилась, да? - Это не ваше дело и уже не имеет никакого значения, - он покраснел и отвёл взгляд. - А вы ей, кажется, нет. Точнее нет, как человека, как друга, она вас ценила, но как мужчину - нет. - Варя многим нравилась и неудивительно, у нас в отделе было всего три девушки. - Но вы вдвоем все же были близки, да? Его обвисшее тело стыдливо затряслось и стаканы на столе заходили ходуном вместе с его коленями. - Ладно, можете не отвечать, - журналистка вздохнула, - в нашу прошлую встречу вы утверждали, что вы с Варей были друзьями, одногруппниками, а впоследствии коллегами. Вы также утверждали, что это именно вы пригласили Вестникову на её последнюю работу в НИИ. Все верно? - Да, - слово было произнесено с явным усилием. - Хорошо, тогда скажите, правда ли, что вы помогли Вестниковой выкрасть оборудование из лаборатории? Он побледнел, а журналистка мгновенно представила себе эту сцену. Вот они вдвоем сидят в таком же кафе, в полумраке, нет пускай даже в ресторане, белая скатерть, живые цветы на каждом столе, ненавязчивая музыка. На Вестниковой непривычное платье, накрашенные губы, свет мягко ложится на её напудренное лицо. Он сидит напротив неё, красный и потный, в костюме со времен школьного выпускного, он думает, что это свидание. Она сама его позвала, этот мямля бы никогда на такое не решился. И вот её нога кокетливо касается ножки стола, а потом нечаянно задевает его коленку. Она смеётся, накручивает на палец волосы, наклоняется к нему слишком близко и шепчет свое грязное предложение ему на ухо. Он бледнеет, смотрит на неё, сердце в груди останавливается и падает куда-то вниз. Исход неясен, его участие в краже так и не было доказано. - Варя правда предлагала мне сделать это, но я отказался, - он уставился на вилку в своих руках. - Я никогда так сильно работой не горел, как она, чтобы пойти на что-то подобное. Но вы же понимаете, ей важно было, как это сейчас говорят, самореализоваться, доказать всем, что она права и показать на что способна. Журналистка почувствовала, что ей хочется зевать. Пора уже было прекращать этот разговор, но он все трясся перед ней, силясь выдавить из себя что-то, и все не мог подойти к главному и продолжал наворачивать круги. Они расстались спустя час, она сделала вид, что ей звонят и нужно срочно идти, - и так уже слишком много времени было потеряно. Он догнал её на улице, красный, с крупными каплями пота на лбу. - Подождите, я знаю, что это невежливо, но все же, скажите, а это правда, что вы с Андреем расстались? Она остановилась и с удивлением обнаружила, что этот вопрос её все ещё ранит, хотя прошло уже три года. - Да, мы развелись. Журналистка, не сбавляя шага, направилась вверх по улице. По-хорошему, с Андреем тоже стоило бы поговорить, но видеть его не хотелось совершенно, в прошлый раз, когда она позвонила ему спросить, где он чинит машину, он довёл её до слез, или это она его довела? Неважно, в любом случае это того не стоило. К тому же Андрей был знаком с Вестниковой не слишком близко, они некоторое время вместе работали на кафедре, но что нового он мог о ней рассказать? Помимо того факта, что благодаря этой глупой связи они познакомились с журналисткой. Она впилась ногтями в сумку и остановилась. Вся её жизнь вдруг представилась ей мощеной дорогой, которую по кирпичику перед ней выложила Вестникова, умело управляющая её судьбой и так же умело рушащая её, сооружая подъёмы и оставляя ямы. Если так подумать, то кем бы она была без неё? Второсортной работницей местного радио, рассказывающей про погоду? Замужем за сыном коллеги с работы с тремя детьми и чувством собственной ничтожности? Или отправилась бы без денег покорять столицу и застряла бы за кассой магазина? Жила бы одна до старости? Не увидела бы моря? Искала бы себя в Азии вместе с такими же несчастными или наоборот самыми счастливыми женщинами чуть за сорок? Но видимо вселенная решила все же сжалится над ней, потому что в тот момент, когда сознание ее стало подбираться к опасным склонам упаднических настроений и решению бросить все сейчас, здесь, немедленно, её толкнула несущаяся по улице женщина. Внимание возмущенной журналистики тут же переключилось на неё - цветастая пышная юбка, несуразная куртка, в руках коробочка с набором для шитья и пачка соли. Она даже не остановилась, чтобы извиниться, понеслась дальше, не замечая перед собой ничего.

***

Дом не изменился - ремонт если и проводился, то где-то глубоко внутри стен, недоступный человеческому глазу. Все остальное сохранилось почти в неизменном виде - зелёная краска, щербатые ступеньки, узкие подоконники, покрытые бычками и паучками, даже стойкий запах сигарет остался прежним. А вот двери в большинстве своем изменились - крашенное дерево и обтянутые кожзамом панели сменил металл, крепкий и неожиданно роскошный для подъезда в хрущевке. - Я же вам сказала, я за бесплатно с вами разговаривать не собираюсь! - внушительных размеров женщина закрывала собой почти весь дверной проем, угрожающе нависая над журналисткой. - Понимаете, выход книги поможет привлечь внимание не только к вашей дочери, но и к вашей семье, и я считаю... - Я без процента продаж ни о чем говорить не желаю! Приходите с контрактом или не приходите вовсе! Тоже мне удумали на старом горе наживаться! Ее украшенный напечатанными цветами халат и пушистые тапочки резко выделялись на фоне виднеющейся из-за спины серой квартиры. Их дверь за двадцать лет не изменилась, её даже ни разу не перекрасили с тех пор. Цепочка, как память о минувшей эпохе, болталась сбоку. - Я, между прочим, мужа и дочь потеряла, а вы хотите у меня и воспоминания о них украсть! Что за бесстыдство! - Я готова обсудить возможность отчисления вам дивидендов через моё начальство напрямую, но после того, как вы ответите на несколько вопросов. - Вы меня что, за дуру держите? Сначала контракт, потом вопросы! За бесплатно я уже наговорилась! И если вам нечего мне предложить - убирайтесь прочь! - дверь захлопнулась перед её лицом. Кажется, с этой женщиной всегда было тяжело разговаривать. Сначала она была убита горем из-за потери дочери и от неё можно было услышать только рыдания и причитания. Потом, когда Варю арестовали, она долго кричала, что взяли не того и что это ошибка. Затем вопила, что преступницу нужно казнить со всей жестокостью. А затем снова рыдала, когда судили её мужа. Спокойно разговаривать она не умела - это всегда было что-то на грани срыва, засасывающее собеседника с собой. Журналистке и не удалось проникнуть во внутренний мир этой семьи, скрытый в стенах тесной двушки. Её даже ни разу не пустили в квартиру, все что ей было показано это дребезжащий дверной звонок, нестиранный годами коврик и запах вечноготовящейся еды. Из неохотливых отзывов соседей, она по кусочкам пыталась собрать портрет этих людей - разговорчивая мать, старший сын - троечник, отец любит рыбалку и выпить по выходным, младший сын обожает поезда. Серая, скучная картинка, из которой нельзя построить сюжет, таких семей тысячи, если не миллионы по всей стране, можно даже с лёгкостью представить их лица и одежду. Тогда она начала раскручивать их в своей голове - если любишь болтать, значит сплетница, а если сплетница, значит знаешь многое про других, в том числе то, что тебе знать не положено, и значит можешь выболтать это кому-нибудь нехорошему. Троечник - значит плохо учится, а почему? Потому что он проблемный ребёнок, хулиган, общественно опасный. Отец явно алкоголик, напивается до упаду и потом наверняка бьёт либо детей, либо жену, или всех сразу, а как же иначе - ему же нравится убивать рыбу, значит и насилие нравится. Ну а младший сын явно подсознательно хочет уехать от такой семейки куда подальше. Именно такими эти люди предстали перед публикой, по вине её лёгкой руки. - Ты придумываешь чужим действиям мотивы и заставляешь других свято в них верить. Но ты хоть раз попробовала понять причину чужих поступков по-настоящему? - прозвучал в её голове голос Вестниковой и ей показалось, что она сидит на подоконнике в подъезде, кровь и плоть. - Или ты думаешь, что общая убежденность в чем-то делает идею реальностью? - На данный момент нет, - журналистка отмахнулась, - но через десять лет реальностью будет то, что написала я и то, что запомнили люди. Правда понятие растяжимое. Да и в чем я была не права? Я, можно сказать предсказала исход суда, тебя убил пьяный отец семейства. Алкоголик, склонный к насилию. В состоянии аффекта. - Интересно, а был ли он алкоголиком до твоих статей? На лестнице послышались шаги - кто-то зашёл в подъезд, громко шурша пакетами, и теперь поднимался наверх. Журналистка взяла себя в руки и перегнулась через перила, чтобы посмотреть, кто идёт. На этот раз удача решила ей улыбнуться - судя по всему, это был младший сын сварливой предпринимательницы, бывший любитель поездов. Как коршун, она спикировала на него, вцепилась расспросами и вырвала бы его язык с корнем, вот только у него ничего не было. - Ваше п-письмо? Да, в-видел, - промямлил он, сжимая в руках хрустящий пакет с продуктами. - Но я же уже все вам о-ответил, мне тогда было лет пять и я ничего не помню. Ни о сестре, ни об отце, ни уж тем более о том, что с-случилось. - А вы вообще не общались с отцом с тех пор? - спросила журналистка, ужасно недовольная предыдущим ответом. - К-как бы это сказать... он в основном нам писал и звонил. Маме на свидания к нему ездить не нравилось, т-так что я его редко видел. А потом он умер от инфаркта, почти сразу после выхода из тюрьмы. Но в-вы это, наверное, и так знаете, - он замолк, а потом, вспомнив что-то, заговорил снова, - вы только п-пожалуйста, не докучайте маме. У неё тоже сердце больное, она н-не выдержит. Злая и разочарованная, она поспешно поклялась, что больше никогда не заговорит с достопочтенной матерью семейства, и так же поспешно попрощалась с её заикой сыном. Все шло не по плану и её начинало беспокоить отсутствие материала для книги. А ведь она, может быть, собиралась исполнить благородную миссию, увековечить память о ребенке, а они... Даже старший сын, уехавший из города и ныне проживающий где-то у моря отказался с ней говорить, к тому же в довольно грубой форме. Злость бурлила в ней, и маленькие пузырьки досады поднимались со дна и лопались, достигая поверхности. Прокуренное такси только подогрело этот котёл, и когда она оказалась на съёмной квартире, план созрел - эта семейка наверняка что-то скрывает. Заголовки загорались в голове: «Любимая дочь убита родными», «Семья подговорила отца отомстить убийце дочери», «Жена убила вернувшегося из тюрьмы супруга», «Родня покрывает убийцу». Оставалось только выбрать, кого и в чем обвинить. Сын-заика жалок, ничего не сможет возразить на обвинения, идеальная цель, но несладкая месть. Старший сын самоуверен, закрыт и немногословен. Его не прошибешь, это будет скучно. А вот истеричная мамаша идеально вписывалась в любую версию, да и к тому же кричать она будет громче и бестолковее всех, настоящее шоу. Журналистка достала ноутбук и лихорадочно набросала несколько абзацев. Вот Маша раздражает маму, никогда не хотевшую дочь, и та зовёт её на заброшенную стройку. Вот коварная обольстительница-жена уговаривает муженька постоять за честь их общего ребёнка, вынести справедливое решение, которое никак не может принять суд, а сама заглядывается на фото любовника. Вот она же, постарев, подсыпает в суп мужу мышьяк, пока тот целует её руки. Вот её безликий сын приходит и сознается, что случайно убил сестру, мать прижимает его к груди, гладит и говорит, что все будет хорошо и она все устроит. - И снова чужие мотивы, - Вестникова покачала головой. - Подло. Журналистка отмахнулась, вдохновение нужно было ловить, пока оно ещё не иссякло. - Если тебе интересно моё мнение, то мне нравится второй вариант, настоящий Шекспир, - она села на край стола и тот, кажется, затрещал под её весом. - А мне последний, есть в этом что-то из древнегреческих трагедий. - И правда, - Вестникова хмыкнула. - А скажи, о, магистр мотивов, в чем же тогда заключался мой? Почему я убила ту девочку? - Твой мотив? - журналистка откинулась на стуле и задумчиво подняла голову к потолку. - Хороший вопрос, я надеюсь в будущем найти на него ответ. Но пока, я бы повторила свой прошлый вывод - ты просто неуравновешенная и терпеть не можешь детей. Месть своего рода, но очень плоская, яростная и бессмысленная. Наверное, даже, не детям, а скорее миру в целом, за все и ни за что одновременно. - Неправдоподобно звучит. Бессмысленно. В книгу такое не вставишь, нужно что-то проще.

***

Одиночество давило. Привыкшая к столичному шуму и толкотне, голосам на работе и отдавленным в транспорте ногам, она начала замечать, что просто чахнет от этой тишины. Лица старых знакомых казались неправильными, всплывающие откуда ни возьмись школьные воспоминания раздражали. Отвыкшие видеться так часто, они ссорились с родителями и друзьями детства. Раздражало и то, что когда-то она была здесь счастлива, но вернуться в то состояние не могла. Каждый раз журналистке приходилось заставлять себя вставать и выходить из дома. А потом - идти в очередное, давно знакомое и уже приевшееся место, ловить его атмосферу и настроение, пропитываться им и пропускать через себя. Одновременные изменения и их отсутствие вызывали свербящее беспокойство, от которого невозможно было отделаться. В такие моменты особенно хорошо писалось - она садилась на лавочку, доставала ноутбук или телефон и погружалась в мир воспоминаний, надежно упакованных и неизменных. И все старые образы становились ярче, чем были в реальности. Дома, парки и улицы отвечали на вопросы охотно, не скупясь на подробности. Чего нельзя было сказать о людях. Преподаватели и студенты, учителя и одноклассники, все, ответившие на её предложение встретится и поговорить то ли из-за одиночества, то ли из-за желания ощутить собственную значимость в масштабах мира и как-то себя увековечить, все они были бесполезны. Они несли чушь - откровенную отсебятину, отрепетированную перед зеркалом и прожеванную мясорубкой из лет и чужих суждений. Главная проблема состояла в том, что никто не мог относится к случившемуся равнодушно, как косвенные, но все же участники тех событий, эти люди считали себя обязанными выбрать сторону, решить, кто является главной жертвой, а затем кричать о её невиновности. Составить не то что объективный, просто портрет было невозможно. Особенно её замучил дедушка-профессор, бывший некогда научным руководителем Вестниковой. Он все говорил и говорил о каких-то совершенно непонятных журналистке вещах, уплывая на электромагнитных волнах в неведомые научные дали, и подливая ей в чашку вонючий ромашковый чай. - Это все, конечно, очень интересно, - не выдержала она, - но не могли бы вы все же перейти к той области, которую изучала Варвара? - Ах да, простите меня, совсем забыл, - он поправил очки и прокашлялся. - Та область была актуальна в электронике девяностых годов, вы же знаете, все постоянно идёт на уменьшение, материалов нет. Варя занималась интегральными микросхемами, она талантливая была, но упертая и обидчивая. Однажды, пришёл, смотрю - а она откуда-то телевизор старый притащила и сидит, распаивает, сказала для работы надо - а что там ей понадобилось-то? Не ЭЛТ ведь? - И что, после неё никто этими схемами не занимался? - попыталась направить его журналистка. - Что? Нет. Занимались конечно, нас просто опередили, как всегда. Да и сами понимаете, время какое - ни рук, ни денег. - Но Вестникова все же внесла некий вклад в науку? - Ну, некий, наверное, внесла, косвенный. Умерла быстро. Жаль. Мы, когда тему её исследования одному аспиранту отдали, очень долго жалели потом, он дурак дураком оказался. Сейчас, конечно, то, что она хотела сделать уже даже постепенно перестает использоваться. Но в свое время да, настоящий прорыв, был у нас на кафедре один профессор, ну, вы, наверное, не знаете, звали Николай Иванович, так вот он, можно сказать, всю жизнь посвятил интегральным микросхемам, у меня вот тут вот его книжечка есть, сейчас покажу. Журналистке захотелось взвыть, а лучше ударить себя по лицу, да посильнее и сбежать с этой лекции, однако она заставила себя не двигаться. - Да-да, Маша прекрасно училась, была отличницей! Особенно математика ей удавалась, к доске почти вприпрыжку бежала. - престарелая учительница улыбнулась и закуталась в шарф. Тёплый свет от лампы на столе убаюкивал. Вот Варя, маленькая девочка, с хвостиками и бантом в волосах, подскакивающей походкой подлетает к коричневой доске и мелом выводит деление в столбик. - Почему уволилась? Да кто же её знает. Студенты, наверное, надоели, с ними терпение нужно. Маша швыряет ключи на стол и разворачивается к притихшей аудитории, неспособной отличить биполярный и полевой транзистор друг от друга, второкурсники вжимаются в стулья, надеясь, что не они станут сегодняшней жертвой. - Да, на новый год мы как-то ставили «12 месяцев» и она хотела непременно быть июлем, уж не знаю почему, но ей досталась роль дочки и она так рыдала, просто ручьем. - Да, она однажды на новогоднем корпоративе напилась до того, что залезла на стол и стала с него вещать о свободе, равенстве, братстве и конце света. Всей кафедрой её оттуда снимали, а она ногами отбивалась. -Семья нормальная была, ничего плохого сказать не могу, на родительских собраниях, вы уж меня простите, тогда было больше адекватных людей, чем сейчас. Тогда учителей ещё уважали. Только всегда букеты они плохие дарили, с дачи видно собирали, что выросло, то и скручивали. Нет, вы не подумайте, я не придираюсь, да и время какое было, но все же невежливо это. - Друзей у неё немного было, если мне память не изменяет. Но это если именно про друзей говорить, а не про коллег и знакомых. Последних было пруд пруди. Но из нас то никто никогда и не пытался с ней подружится. У нас, понимаете, кафедра старая, у молодёжи не популярная. Она долгое время самая молоденькая была из сотрудников. - Друзей много ли было? Да, конечно, у всех детей в таком возрасте много друзей. Буллинг? Помилуйте, тогда слова-то такого не знали. Нет, конечно, дёргали за косички, дразнили, но это совершенно нормально - мальчики так все внимание проявляют в таком возрасте. - Конфликты конечно были, где их нет. Но никаких скандалов, ни в коем случае, крики наш завкафедры не приемлил. - Поговорите с одноклассниками, воспоминания из детства часто бывают яркими. - Расспросите её коллег из НИИ, она провела с ними больше времени. Утренники, корпоративы, уроки, пары, учителя, преподаватели, одноклассники, коллеги, классы, аудитории, форма, карандаши, компьютеры, детали, книги, учебники, азбуки, осциллографы, транзисторы, аппликации - слова мешались в голове, сливались, теряли смысл и обретали новый. Заросшая могила на отшибе. Ухоженное парное надгробие отца и дочери. Маленькая Варя. Взрослая Маша. Двухголовое чудище из прошлого с множеством глаз, рук и ртов. Одно единственное пересечение двух историй, теперь выглядящее, как сплетенные между собой ДНК. Оставалось только найти у них одинаковые родинки и далекого знаменитого предка. Их нужно разделить, разрезать и не подпускать друг к другу. Внять фактам. Но мозг упрямо сливал все в одну кастрюлю и образы смешивались и растворялись друг в друге. Они душили её четырьмя руками одновременно. Журналистка открыла окно и звуки улицы - машины, крики, мигалки, - вернули её в реальность. Голова и глаза болели, текст на компьютере издалека выглядел серым пятном. Она немного подышала воздухом, накинула куртку, взяла сумку и вышла. Был вечер, холодный, но сухой. Небо, уже начавшее краснеть, закрывали тяжёлые осенние облака. Рядом с её домом был небольшой, заплеванный сквер. В нем, на облезлых лавочках, местное население любило распивать алкогольные напитки и грызть семечки, очистки которых потом хрустели под ногами, и которые с радостью клевали многочисленные голуби. Отсюда открывался вид на маленькую, узкую речку, русло которой находилось на дне небольшого оврага. Она текла мимо автомойки, под плоским мостом, теплотрассой и терялась в деревьях. Летом, её заполняли утки, которых местные дети травили хлебом. Слева от реки, прямо напротив сквера находилась последняя местная достопримечательность - высокое здание из красного кирпича, похожее то ли на замок, то ли на кремль. Его венчали остроконечные башенки, а внизу грудились магазины, торгующие, в основном, алкоголем. В обычное время она бы побрезговала сесть на такую лавку, но сейчас нервы у журналистики были расстроены, и, понадеявшись, что холод убил все бактерии, а маргиналов загнал в дома, она все же села. За рекой гудел вокзал, маня к себе. Сесть на поезд, все бросить и уехать. Два с половиной часа, если повезёт, три с половиной, если не повезёт, и она дома. В своей съёмной квартире, со своими цветами, обоями и чашками. В своём городе, доме, подъезде, со своими соседями и друзьями. Ей нужно было с кем-то поговорить. Она достала телефон и зашла на страницу Андрея. Он редко выкладывал фото, ещё реже удалял. И что она только в нем нашла? На кого потратила столько лет жизни? Ответ ей был известен - в этом-то и была прелесть Андрея, в нем не нужно было ничего искать. Он был простым до смешного, человек без двойного дна, без глубины. Андрей никогда не врал и не умел врать, он говорил, что думает и когда считает правильным. И по этой же причине они разошлись. Профессия извратила её, привив привычку всегда искать что-то. Не важно, что именно, главное искать. А в Андрее не было ни скрытых талантов, ни потаённых дум, ни мрачных секретов. Тогда она придумала их сама, а может быть и не придумала, доказательства были косвенными. Мужчина на фотографиях был счастлив - он позировал на фоне столичных высоток и улыбался. Журналистка сжала телефон - а ведь это она потащила его за собой в новую жизнь, без неё он так бы и сгнил в этой дыре, работая на заводе, до конца жизни. Она закрыла глаза, выдохнула и нажала на кнопку звонка. Спустя ровно девять гудков, трубку сняли. - Да, привет, это я, - журналистка почувствовала, как у неё начинают потеть ладони. - Извини за беспокойство, просто я сейчас пишу книгу о том случае, ну, том самом, и я хотела спросить, не мог бы ты ответить мне на парочку вопросов?.. Не хочешь вспоминать? Да, я понимаю, но это ведь попытка... Да, мне заплатят... Не хочешь? Но почему? Можно было бы прорекламировать твой бизнес... Хорошо поняла тебя, ещё раз извини за беспокойство. А как твои дела?.. О, рада за тебя... У меня все хорошо, вот сейчас в командировке. Хожу по родными улицам и ностальгирую... Хорошо, пока, может как-нибудь увидимся...? Он бросил трубку быстрее, чем она успела произнести последнюю фразу. Глупый диалог, односторонний, Андрей, кажется совсем не хотел разговаривать. Идёт на свидание значит, вот оно как. Все-таки нашёл ей замену. Журналистка зажмурилась, потерла переносицу, поерзала на лавочке. Что ж, отношения, видимо, не её конёк, надо возвращаться к тому, что она хорошо умеет - к работе. Она снова открыла телефон и на этот раз стала перечитывать уже написанное. Руки мерзли от холода, а старенький аккумулятор разряжался. Шрифт был мелковат и приходилось щурится. Однако, чем дольше она читала, тем больше все эти неудобства уходили на второй план. Текст был отвратительным. Слишком субъективным, слишком обиженным и слишком сбивчивым. Она сама перевирала факты, путалась в свидетельских показаниях и приписывала людям черты друг друга. Все персонажи истории выходили картонными, говорящими одним и тем же языком, и самое страшное - говорящими ни о чем. Тут не было ни ничего нового, ни ничего внятного старого. Только годы работы и выдержка, не позволили ей тут же удалить файл. Вместо этого она встала и направилась домой. Старая мысль вернулась, но приняла несколько другую форму, и теперь вертелась в голове. Ей требовался собеседник, нормальный, человеческий диалог, кто-то, кто способен понять её и одновременно с тем не осудить. Кто-то, кто поможет ей структурировать полученную информацию, кто-то, кто разбирается в этом деле, кто-то, кому не придется все объяснять с нуля. Журналистка вошла в квартиру, повесила куртку, разулась, уверенной походкой вошла в комнату и упала на диван. А затем, повернула голову и увидела на подлокотнике Варю - она сидела, подперев лицо руками и сочувственно улыбалась. - Было бы намного проще, если бы ты могла поговорить со мной, да? - она слегка наклонила голову набок и журналистка фыркнула. - Твоя книга - мрак, но не потому что ты плохо пишешь, проблема в том, что ты просто не представляешь, как собственно произошло преступление. Где, кто и зачем - вот три главных вопроса. Ты что, совсем забыла, чему тебя учили?