Замечательный предел

- Нет, конечно, на внуков я уже давно не надеюсь, - её мать поставила на стол банку с закрученными в прошлом году огурцами, от которых исходил яркий уксусный запах, - но ты что, на работе своей умереть собралась? Милая моя, ты уж прости меня, но ты давно уже не девочка, тебе о пенсии пора думать, а не о своих этих статейках. - Пенсия моему поколению не светит, не переживай, - журналистка откусила предложенный ей пирожок. В этом хлебобулочном изделии с начинкой из лука и яйца заключалась вся суть их с матерью взаимоотношений. На словах она её бесконечно ругала, а тем временем на тарелке появлялись все новые и новые блюда, разной степени сложности и ностальгии. Она приправляла щи разочарованием её карьерного выбора, добавляла в плов солёные слезы от переезда, в шарлотку неизменно шли упрёки об отсутствии внуков, а горечь развода сопровождали кисели и варенье. Её любовь приобретала наполняющую желудок форму, и от нее же вяли уши и скручивало живот. - А Андрюша то, я видела, в отпуск на море ездил. Фотографии выкладывал, - она стояла у плиты, наблюдая как кастрюля со стерилизующимися банками неторопливо кипит и те со звоном бьются друг о друга. Журналистка чуть не поперхнулась: - Мам, я же просила тебя о нем не говорить, - произнесла она голосом ровным, как сельская дорога весной. - Конечно-конечно, но ты ведь никого в дом не приводишь, мать ни с кем не знакомишь, а я ведь за тебя беспокоюсь, ты ведь в старости одна совсем останешься, хуже, чем я будешь. Мне-то хоть ты, может, стакан воды принесешь, а тебе самой кто? Твои статьи? Она училась не отвечать на такие выпады, но это удавалось с трудом, особенно потому что это была её мать, а не случайный человек с улицы. Вдох-выдох, согласный кивок, усталое: «Да, ты права, я постараюсь это исправить». Новый поток упрёков, обвинения, ты-не-любишь-меня, булькающие и стукающиеся друг об друга банки, я-же-забочусь-о-тебе, запах уксуса, как-ты-разговариваешь-с-матерью. Журналистка вышла на улицу и впервые порадовалась декабрю, его ледяному воздуху, ранним закатам и припорошённой снегом грязи. Она была выжата, голова гудела, а холод приятно щипал щеки и позволял свободно дышать. - Не обращай внимания, почти все матери такие, - Вестникова махнула рукой, - помнишь, как моя наорала на тебя, когда ты хотела взять у неё интервью? До дома её довезло прокуренное такси, с трудом она затащила в квартиру пакет с консервированным огородом и оставила его в прихожей, а затем свалилась на диван и потянулась. Любить на расстоянии было очень легко, выдумываешь себе образ, глядя из-за угла, и потом обожаешь его сколько угодно, плохое забывается, кажется незначительным, появляется ощущение, что ты скучаешь по этому человеку, а потом встречаешься с ним и всё разбивается, ты разочаровываешься, уезжаешь и круг замыкается. - Я, кстати, поняла, что не так с твоей книгой! - торжественно объявила Вестникова, сидящая на спинке дивана. - Нам нужны другие подозреваемые и желательно новые. В общем иная версия событий. У меня даже есть одна идейка - маньяк-педофил. Можно выдумать своего или приплести существующего, скажем, Чикатило. Ты возразишь: «Но он ведь никогда не был здесь!». А я отвечу: «Какая разница?». Может быть это просто новый, неизвестный кейс! Или его уже расстреляли к тому времени? Надо проверить. В любом случае, идею ты уловила. А если придумывать собственного персонажа, то тут вообще можно разгуляться. Тебе какие маньяки больше нравятся - одержимые жаждой крови животные или расчетливые киношные хищники? Мне лично вторые, но в принципе в книгу можно добавить обе версии, чтобы увеличить объём. Смотри, примерный план преступления такой - педофил, одержим сексом, ему хочется «новой крови», он притаскивает или обманом заманивает бедняжку в тот жуткий долгострой, собирается изнасиловать, но кто-то или что-то его пугает, следов изнасилования обнаружено ведь не было обнаружено, значит кто-то его прервал, или он хотел сначала убить ее, а потом изнасиловать – надо подумать, в любом случае, он в спешке бьёт её по голове, либо как гарантия молчания, либо просто хочет оглушить, либо он убийца, а не насильник и действует намерено, так вот, удар слишком сильный, ребенок умирает, напуганный или не очень убийца исчезает с места преступления. А потом его либо сажают за какое-нибудь другое нападение, поэтому не происходит серия, либо он умирает и дело остаётся нераскрытым. Главное - кровавые подробности и параллели с реальными преступлениями, да побольше, и захватывающая история готова. «Я старею» - подумала журналистка, закрывая лицо руками, - «Истории про маньяков - это дно, ниже опускаться просто некуда. Если я начинаю считать, что это можно включить в книгу, значит пора отдохнуть. Как минимум поспать.» - Это вовсе не дно - это классика. К тому же, давай признаем честно, у тебя нет материала, нет ничего внятного и завлекающего читателя. Одной главой про маньяка ты себе репутацию не испортишь, зато, если сделать её достаточно кровавой и правдоподобной, читатели будут в восторге. А если не хочешь писать наобум - хорошо, проведи исследование, подними архивы, пойди в полицию, узнай, сколько педофилов тогда жило в городе, сколько из них потом сели за убийство или изнасилование, у скольких был похожий modus operandi. Журналистка достала телефон, разблокировала, несколько минут помедитировала над сообщениями, затем приняла решение не читать их, хотя многие висели уже несколько дней. Она зашла в галерею, бегло пролистала до конца, но так ничего и не найдя, вышла. Ей захотелось увидеть свои старые фотографии, из студенческих времен. Неужели, она так сильно изменилась? Не может быть. Хотя прошло уже столько лет. Главное, что внутренне она осталась все той же. Нельзя было изменять принципам, нельзя было даже допускать мысли о том, чтобы написать не домысел, а откровенный вымысел, которому не было ни одного реального подтверждения. Она понимала, что у неё нет аудитории, ожидающей её работ, однако ей всегда хотелось верить, что преданные читатели существуют, и что именно их доверие ей и нельзя предавать. Не веришь хотя бы сколько-то - не пиши. Все очень просто. - Хорошо, не хочешь - не пиши, - Варя пожала плечами, - но новые версии все равно нужны. Иначе писать тебе будет не о чем.

***

- Буллинг всегда есть, - женщина поерзала на стуле и продолжила, не отрывая глаз от стола, - просто раньше мы его так не назвали. Она делала большие паузы между предложениями и словами, будто стараясь отдышаться. Журналистку это раздражало, но она старалась не показывать вида - в конце концов это был первый человек за последнюю неделю, который согласился с ней поговорить. Бывшая одноклассница жертвы - важный, надёжный свидетель, никакой выдумки, только скучные школьные факты. - Вы же знаете, как это происходит, дети очень чувствительны ко всем, кто хоть немного отличается. Они наблюдают за реакцией окружения, и если видят, что на тебе, скажем, не твои собственные штаны, а штаны твоего брата, то начинаются неприятности. Журналистка понимающе кивнула, хотя сама никогда ни с чем подобным не сталкивалась. - А если кто-то из учителей случайно или намеренно подчеркнет это твое отличие, то пиши пропало. И это сейчас стали поднимать эту проблему, или хотя бы создавать видимость, что поднимают, чему я рада, но в наше время - все было по другому. Это была не школа, а минное поле. С Машей мы познакомились ещё в первом классе, когда нас посадили за одну парту, мы обе были низкие и сидели впереди. Характер её, я к сожалению, не помню, помню только, что всегда понимала, что из-за братьев ей тяжело, но мне было все равно и списывать я ей не давала. Хотя иногда покупала ей коржики на переменах, а она рассказывала мне, как играет с мальчиками во дворе после школы. Сначала, у нас была довольно молодая учительница, но в один момент она ушла в декрет, и нам поставили новую. Это была женщина советской закалки, - её передернуло, а голос стал отстраненным. - Она нас не жалела. Помню, я приходила из школы и плакала целыми днями, переписывая диктанты и контрольные. Двойки всем ставила, заслуженно и нет, замечание о плохом поведении в дневник можно было получить за что угодно. Иногда, когда её не слушали, она кидала в нас ключами, точнее не в нас, а в парту рядом - это была огромная, тяжёлая связка. Когда она падала рядом, мне всегда становилось страшно, что в следующий раз она прилетит мне в голову и убьет. Родители были от неё в восторге. А мы в ужасе. Учительница часто проводила «публичные порки» - твою работу брали и побуквенно разбирали, критикуя даже почерк. Мы были маленькими и глупыми и вместо того, чтобы поддержать друг друга, смеялись над теми, кому не везло попасть ей под руку. Особенно смеялись, если ты во время наказания начинал плакать. Журналистка очень ярко представила себе эту женщину - химзавивка, синие тени, гигантская брошь и каблуки, вне зависимости от возраста. Она вышагивает у доски, как генерал перед армией, упивается моментами, когда входит в класс и все дети должны дружно вставать, выражая ей свое уважение. Гроза обшарпанных коридоров и столовского буфета, обязательно в шубе зимой и юбке-карандаш летом. - Понимаю, очень печально. Я правильно поняла, что Машу травила классная руководительница, а следовательно и класс? - Да, вроде того. Но, я не могу сказать, что её травили как-то по-особенному, или что травили сильно. Мы все тогда были довольно враждебно настроены друг к другу, но внизу социальной лестницы она не была. Да, её семья была бедной, все об этом знали и посмеивались над ней за отсутствие игрушек. И да, учительница ненавидела её почерк и часто ругала её при всем классе. Но и мне тоже доставалось, - она дернулась и испуганно замотала головой. - Я не говорю, что буллинг это хорошо, нет-нет, не подумайте, это ужасно. Мне до сих пор иногда снятся кошмары про школу, а прошло уже Бог знает сколько лет. Просто с Машей дело было не только в школе, ей ещё частенько доставалось от детей во дворе. Мы жили в разных домах, и мне сложно здесь быть объективной, это всего лишь её собственные рассказы, но сами понимаете в то время вся жизнь ребёнка была во дворе. Так вот, Машу травили соседские дети, некоторые из них, кстати, учились в нашей школе, но были на пару классов старше. - А каким образом травили? - журналистка почувствовала острое желание щелкнуть ручкой и достать блокнотик, жаль все записывалось на диктофон и в этом не было надобности. - Да, обычным. Сами понимаете - это всегда одно и тоже. За волосы дёргать, вещи красть, смеяться, задевать случайно и намеренно, портить одежду и тетради. Журналистка прикрыла глаза - ей стало душно. Она сама очень хорошо помнила эти пыльные коридоры, пахнущие мокрой половой тряпкой, толпы толкающихся, бегущих куда-то с криками потных детей, ощущение чужих локтей под рёбрами, обиду, боль, вкус круглого, как яблоко, мела, тесную форму, бесконечную стирку манжетов, галстуки, значки, крики учителей, построение парами и консистенцию перловой каши, которую можно было переворачивать, не боясь, что та выпадет из тарелки. Это были далеко не худшие годы её жизни, но, если бы её когда-нибудь поставили перед выбором - вернуться в школу или проработать ещё лет десять в общепите, она бы выбрала общепит. - В общем Маше было тяжело, из школы, где её дразнили, она попадала домой, к строгой матери, братьям и обязанностям помощницы, а когда выходила погулять сталкивалась с издевательствами соседских детей. Она мне редко об этом рассказала, и в принципе была довольно весёлым и добродушным ребёнком, но скрывать такое невозможно. - Как вы думаете, могли ли все перечисленные вами факты повлиять на то, что случилось? - Смотря что вы имеете в виду. Если речь идёт об убийстве - думаю нет, мне кажется травля наоборот делает тебя недоверчивым. По крайней мере меня сделала. Но я думаю, что в то здание она могла прийти сама, чтобы спрятаться ото всех и быть уверенной, что никто её не найдёт. Да и к тому же, за счет оторванности, думаю, её исчезновение заметили намного позже, чем могли бы. - Какая-то слишком уж мрачная картинка выходит, тебе так не кажется? - Вестникова потянулась. - Не жизнь, а сплошной кошмар, в школе дразнят, дома ругают, так ещё и во дворе травят. Не такой мне запомнилась история этой девочки. Журналистка не собиралась её слушать, хотя в чем-то она была права. Много лет назад, люди то ли боялись говорить на такие темы, то ли им казалось нормальным подобное отношения учителей и детей друг к другу. В любом случае раньше образ Маши был намного светлее. А может, это годы так исказили воспоминания? Или она просто не брала интервью у детей в те годы? Журналистка шла по улице не торопливо, пытаясь обдумать, что делать дальше. - Жаль, что тот «соседский мальчик», ныне соседский мужчина, тебе не отвечает, - продолжала Вестникова. - Придётся идти стучаться к нему в дверь. Журналистка стучаться ни к кому больше не собиралась, она считала это ниже своего достоинства и уж тем более в данной ситуации это того не стоило. Второсортный свидетель бывший ребёнком во время тех событий - что он может рассказать? Они даже друзьями с Машей не были. Единственное, что было в нем интересного, так это то, что он до сих пор жил в том самом доме. Но так уж работает наследование недвижимости. Нет, хватит с неё опросов, единственный, кого она будет готова выслушать, это коллега Вестниковой, если тот вдруг передумает и решит рассказать какие-нибудь пикантные подробности их знакомства. А все остальное - не важно, надо начинать писать и писать быстро.

***

«Сложно составить точную хронологию событий того рокового дня, однако, из маленьких кусочков, все уже удаётся восстановить относительно цельную картину. 10 ноября, в 12:40 Маша вернулась из школы домой, пообедала и в 14:00 отправилась на занятия в музыкальную школу. Она была одета в пальто темно синего цвета, трехцветную шапку с тремя полосками - зелёной, красной и жёлтой, резиновые сапоги цвета хаки и синие джинсы. Соседи видели, как девочка села в зелёное жигули, номера которого никто не запомнил. При этом машина, принадлежавшая семье девочки, была красной «Окой», и перепутать их было бы сложно. На занятие в музыкальной школе Маша прибыла вовремя, свидетели видели, как она выходила из здания примерно в четыре часа дня, но домой в тот день она так и не вернулась. Тело, найденное подростками на территории заброшенного здания детского сада три дня спустя, находилось всего в одном квартале от дома девочки. Согласно заключению судебно-медицинской экспертизы, смерть наступила в промежутке между 5 и 7 часами вечера 10 числа. Но что происходило в те роковые 3 часа? Пошла ли Маша домой и её схватили? Или у неё была запланирована встреча с кем-то? Можно только догадываться, так как достоверные свидетельские показания отсутствуют. Точно известно одно - именно в это время она встретилась с убийцей. Скорее всего это произошло сразу же после того, как она вышла из музыкальной школы. Он ждал её, возможно, на той же самой машине, на которой привёз, однако, домой они не поехали. Некоторые очевидцы сообщали, что видели, как похожая на Машу девочка садилась в зелёное жигули, однако другие утверждают, что машина была чёрная, а третьи - что машины и вовсе не было. Убийца, возможно, отвёз ребёнка в магазин игрушек, в кафе или в кондитерскую, чтобы втереться в доверие, а затем обманом либо силой, затащил в заброшенное здание. Далее все произошло быстро - одного удара по голове кирпичом, валявшемся неподалёку, оказалось достаточно, чтобы проломить детский череп. Стоит заметить, что для того, чтобы нанести такое ранение, не требуется обладать большой физической силой, главное попасть в нужную точку. Остаётся неясным, с какой целью был произведён данный удар - чтобы оглушить ребёнка или чтобы убить, и является ли он реакцией на испуг или же чётко спланированным действием.» - Ты пишешь откровенную чушь. Из всего этого вовсе непонятно - намеренно убийца действовал, или нет, села она в машину или нет. О каком чётко спланированном преступлении может идти речь, если орудием убийства выступил какой-то бесхозный кирпич? Но при этом, если они заезжали в магазин, нападение было намеренным. Тогда, выходит, что девочку везли убивать или насиловать. Но при этом в преступлении ты обвиняешь меня и новых подозреваемых не ищешь? - Варя потерла глаза рукой и разочарованно вздохнула. «Первыми подозреваемыми по делу стали нашедшие тело подростки. Они довольно часто приходили в это здание с целью употребления изменяющих сознание веществ. Труп лежал на втором этаже, в луже высохшей крови, и только благодаря холоду не начал разлагаться. Девочка была полностью одета, портфель лежал неподалеку, отсутствовала только шапка, которую, судя по всему, убийца захватил с собой в качестве трофея. Подростки вызвали милицию, но ничего внятного рассказать не смогли, в ходе допроса выяснилось, что некоторые из них находились под воздействием наркотиков. Данную версию следствие отрабатывало на протяжении месяца, однако никаких доказательств их причастности обнаружено не было.» - Да, а теперь двое из них умерли, от передоза, а тот, что согласился с тобой поговорить, кажется, совсем помешался на протеине. Самовлюбленный чудик. Целых три часа у нас отнял, а в итоге ничего полезного не рассказал, - Вестникова села на край стола. - Впрочем, ты могла и вовсе с ним не встречаться, тебе же в первую очередь интересна я, а мы с ним никогда не пересекались. «Так, милиция зашла в тупик и расследование началось с нуля, из-за отсутствия подозреваемых, было принято решение дать делу огласку и обратится к прессе. Вскоре, благодаря сотрудничеству СМИ и правоохранительных органов, была задержана Вестникова Варвара Степановна, которая, на первый взгляд, казалась к делу совершенно непричастной. Однако факты говорили об обратном. Её машина...» - Факты? - Вестникова фыркнула. - Натягивание совы на глобус это было, а не факты, и ты сама это прекрасно помнишь. Даже твоей матери не нравилась эта твоя первоначальная графомания и игра в детектива, уж на что я с ней не согласна. А про издательство я вообще молчу. И вообще, переходя сразу ко мне в этом абзаце, ты, например, упускаешь тот факт, что долгое время основной была версия о серийном насильнике. Журналистка поморщилась и стёрла последние два предложения. Она впервые решила поработать в кафе - ей давно советовали попробовать, но всегда находилась причина остаться дома, в комфорте. Теперь, сидя за маленьким шатким столиком и замечая, как другие посетители бросают любопытные взгляды в сторону экрана её ноутбука, ей становилось неловко. Однако, данное самой себе обещание писать на протяжении двух часов, не давало ей встать и тут же уйти. Но сосредоточиться тоже не выходило. Все отвлекало от текста, сливалось в невнятную массу визуальных и звуковых шумов и шептало о том, что время уходит в никуда. - Почему бы тебе не осветить настоящую хронологию событий? - продолжала Вестникова. - Рассказать, как на самом деле велось следствие? Как они задержали моего соседа из пятого подъезда? Как подозревали физрука из школы? Как допрашивали бомжей? Журналистка дёрнула головой и с ненавистью уставилась на руку Вестниковой, лежащую на столе. Обгрызенные ногти, мозоль от ручки и выпирающие костяшки - мерзость. Но еще хуже была её привычка выстукивать пальцами ритм или может сигнал морзянкой, в любом случае это ужасно отвлекало. Что ж, а ведь в том, чтобы писать не последовательно, нет ничего предосудительно. Таков творческий процесс. Почему бы не перейти к, скажем, биографии Вестниковой, раз ей внезапно захотелось о ней рассказать? «Однако, прежде чем говорить о судебном процессе, стоит поподробнее остановится на личности задержанной. Вестникова Варвара Степановна родилась 29 октября года такого-то в городе таком-то. Её отец ушёл из семьи, когда Варе было два года и связь с дочерью не поддерживал. Мать, женщина строгая и требовательная, работала на кондитерской фабрике. Отношения в семье были напряженные, по воспоминаниям друзей они постоянно ругались и ссорились, несколько раз дело доходило до рукоприкладства, впрочем, тогда это не считалось чем-то ненормальным.» - Это полуправда, - отмахнулась Варя. - Я же говорила, был всего один раз. «В школе Варя не проявляла никаких особенных способностей, училась скорее из-под палки, была активным и неусидчивым ребенком. Мать работала до позднего вечера, оставляя дочь в классах продленного дня, где Варя, вместо того, чтобы делать домашнюю работу, хулиганила и поливала супом одноклассников. Но, несмотря на всю свою повышенную активность, школьных друзей у Вестниковой не было, по крайней мере близких друзей. В восемь лет с ней произошёл несчастный случай: дети играли на площадке и Варю ударило по голове качелями. Её тут же отвезли к врачу и, хотя никаких серьёзных повреждений мозга обнаружено не было, существует мнение, что именно этот момент стал поворотным и повлиял на дальнейшую тягу девочки к насилию.» - Ты же знаешь, что мой дядя выдумал эту историю, потому что ему заплатила какая-то газетенка? - Вестникова скривилась. «Однако, данная информация была упомянута лишь в одном источнике и может являться ложной. Достоверно известно другое, отношения Вестниковой и её матери были тяжёлыми, что значительно повлияли на её психику и мировосприятие. Мать, обладая лишь средним специальным образованием, требовала от дочери идеальной успеваемости, «четверка» считалась концом света и неизменно приводила к скандалу. Все это привило Варе ненависть к школе, первое сентября каждый раз превращалось в ад - девочка устраивала истерики, каталась по полу и избивала воздух руками и ногами. Учёба тоже была пыткой - бесконечные попытки выслужиться перед учителями, переписывание чистовиков, запрет на использование замазки и необходимость приносить похвальный лист домой каждый год убили в ней любое желание когда-либо обучаться чему-либо новому.» - Что за?.. - Вестникова опешила и это чувствовалось в её растерянно растянутых гласных. - Откуда ты это взяла? Ты же понимаешь, что это неправда, да? «Апофеозом ссор и скандалов стал выбор профессии - мать хотела видеть дочь экономистом, или хотя бы юристом, но уж точно не каким-то там непонятным инженером, дни которых, сладкие и беззаботное в Советском Союзе, подходили к концу. Это был первый раз, когда Вестникова не уступила ей и пошла туда, куда хотела. Сложно сказать, был ли выбор правильным, и был ли он сделан из искреннего желания получить данную профессию, а не на зло матери. Тем не менее, институт Варвара закончила, успев несколько раз потерять и обрести веру в свою специальность. Она даже смогла найти работу, хотя все пророчили ей, что это будет невозможно сделать в их маленьком городе. Однако, ни успешное окончание вуза, ни стабильная зарплата, не смогли осчастливить её мать. Конфликты продолжались, потому что теперь возникла новая проблема, поставившая в их отношениях точку - Вестникова-старшая настаивала, что её дочь должна найти себе мужа. Варвару это заявление поразило. Как человек, привыкший, что он имеет ценность исключительно, когда приносит домой отличные оценки, смена парадигмы оказалась слишком резкой. Мать запрещала ей встречаться с мальчиками в школе, не одобряла отношения в институте, а тут внезапно, начала требовать жениха и внуков.» - Это ложь! - закричала Вестникова, в ярости, ударяя кулаком по столу. - Ложь! Перестань! Сотри это, немедленно! Журналистка улыбнулась, чувствуя, как злорадство разогревается в груди. Конечно, ей легко было над ней насмехаться, давать советы и осуждать за спиной. Но что она ей может сделать? У неё была полная власть над Вестниковой, над её личностью, историей и даже лицом. «Варвара долго сопротивлялась, однако вечно это продолжаться не могло, она сдалась, приняла свою судьбу и решила, что проще будет угодить матери, нежели снова ругаться с ней. Возможно, она лелеяла в душе надежду, что наконец-то обретет в родительских глазах ценность, а может и сама желала почувствовать себя нормальной, любимой и целой. Так начались поиски отношений, которые надломили её окончательно. Вестниковой не везло, все парни, попадавшиеся ей на пути искали не большой и чистой любви, а быстрой близости и бросали её, как только она им наскучивала. Она кочевала от одного ухажера к другому, разбитая и грязная, пока не встретила того самого. Точнее, по ей казалось, что он был тем самым. В отличие от других, он не тащил её в постель, был нежен, мягок, писал прелестнейшие записочки, дарил маленькие букеты цветов и покупал трогательные стаканчики земляники на рынках. Она поверила, что он другой, она предложила ему длительные отношения, она познакомила его с мамой, в надежде на то, что она, наконец, похвалит её. Мать, после долгого ознакомительного ужина вынесла короткий вердикт: «Он мне не нравится». Четыре слова убили её. Её и её отношения с матерью, она собрала сумки и уехала, клятвенно пообещав себе, что больше ни одно родительское слово её не потревожит. Она верила, что впереди её ждет прекрасное будущее, светлое, полное любви и тепла. Но впереди были только годы ожидания, «завтраков», криков и в конце концов развод.» Руки у журналистики затряслись, а Вестникова, все это время возмущенно кричавшая на фоне наконец стихла, а затем разразилась истеричным смехом. - Боже, ты что, решила написать про себя? - она схватилась за живот и слезы потекли у неё из глаз, в попытке не задохнуться от смеха. - Это так жалко! Журналистка вдруг поняла, что сердце у неё в груди колотится с невероятной скоростью, дыхание такое, будто она пробежала марафон, а конечности бьёт мелкая дрожь. Она рывком закрыла ноутбук и попыталась успокоиться. Вестникова продолжала смеяться на фоне, издавая звуки, похожие на скрип, и периодически прерываясь на уничижительные выкрики. Холодный пот потёк за ворот блузки и журналистка, стараясь не двигать головой, пробежалась по остальным посетителям взглядом, пытаясь понять, заметили ли они то, что она сходит с ума. Удивительно, но в её сторону никто не смотрел, хотя она была уверена, что вид у нее загнанный, как у подстреленного оленя. Журналистка до боли зажмурилась и начала дышать глубже. Вдох-выдох, это всего лишь нервы, вдох-выдох, глупая привычка воображать диалоги, вдох-выдох, никто не заметил твоего позора, вдох-выдох, это нормально писать про себя, вдох-выдох, тебе просто нужно отдохнуть. Когда она осмелилась открыть глаза, вокруг больше никого не было, никто не смеялся и ни кричал, лёгкая фоновая музыка потрескивала в воздухе, перекликаясь с шелестом голосов и гулом кофемашины. Она облегченно вздохнула, а затем начала поспешно собираться. Ей было одновременно стыдно за устроенный молчаливый спектакль, и тесно в этом маленьком неуютном помещении. В начале своей карьеры, ей часто отказывали в интервью, люди то не хотели тратить на неё время, то не воспринимали серьёзно, а то и вовсе были враждебно настроены к СМИ. Однажды, ещё на учебной практике, руководитель отдела дал ей раздраженный совет, когда очередной пострадавший в ДТП отказался отвечать на вопросы их маленькой редакции, «Не хотят идти на диалог? Так придумай ответы за них!» - сказал он и с тех пор это стало её девизом. Все начиналось безобидно, она беседовала сама с собой на страницах статей, стараясь, для пущей правдоподобности придумать своим персонажам уникальные речевые модели. Затем начала изобретать характеры, додумывать истории, чувства и воспоминания. И наконец стала в своей голове проводить воображаемые интервью. Если представить перед собой человека, то и ответ его придумывается быстрее, чем перед белым чистым листом. С каждой такой беседой у нее получалось все правдоподобнее и правдоподобнее. Только лица никогда не выходили, вот вроде и складочки на костюме можно разглядеть, и заломы на туфлях, и родинки на шее, а лицо - нет, месиво, в лучшем случае размытая копия оригинала, в худшем - ничто. Только с Вестниковой все было иначе - она слишком долго работала с ней, слишком много раз прокручивала в голове их диалоги и придумывала новые, бесконечные, разнообразные беседы на все существующие в мире темы. Чтобы понять персонажа, от скуки и в качестве репетиции. Конечно, и её лицо было неидеальным, все ещё немного расплывчатым, с пустотой на месте глаз, но все же намного более точным, нежели другие. Именно поэтому, она иногда возвращалась к нему, когда надо было придумать какое-нибудь иное мнение, или более развёрнутый ответ, такой фактурный персонаж давал отличные ответы. Ей нравилась эта своя способность, можно было безнаказанно наорать на кого-то, или выставить дураком, или заставить извиниться, и, хотя она всегда понимала нереальность происходящего, некоторое моральное удовлетворение и ощущение контроля это приносило. А ещё лучше было то, что она могла в любой момент начать разговор заново или вовсе прекратить его. На улице было холодно и уныло, благо, чтобы дойти до дома, требовалось преодолеть всего один квартал серого широкополосного проспекта, который, во время сильных дождей, превращался в настоящее озеро и машины, по колеса в воде, рассекали его, как галеры. Она прошла мимо захолустной галерейки, где выставляли очередного никому неизвестного художника, работы которого появлялись исключительно на таких площадках, преодолела магазины белорусской и ивановской мод, обросший, как пень, грибами спутниковых тарелок, салон связи, и уже расслабилась, когда знакомый голос снова настиг её. - А я думала тебе нравятся мои замечания, - Вестникова цыкнула языком. - К тому же, сказанное мной - чистая правда, писать в документальной книге откровенную выдумку, так ещё и о себе - это непрофессионально. Ведь эту информацию легко проверить, а как только люди поймут, что ты лжешь, твоей репутации придёт конец. Журналистка почувствовала, как во рту становится сухо, снова зажмурилась, и, когда открыла глаза, оказалась на улице совершенно одна. Все как будто начинало выходить из-под контроля. Раньше, диалог первой начинала она и только она, но после возвращения к этому делу центр тяжести стал смешаться и не в её пользу. Воображение начинало говорить с ней само, без толчков и подсказок. Журналистику это одновременно завораживало и пугало, она старалась лишний раз не отвечать Вестниковой, делать вид, что её нет и надеяться, что та сама пропадёт. Почему она не заставляла её исчезнуть лично? Перед самой собой она оправдывалась необходимостью брать откуда-то материалы для книги, а где-то в глубине души боялась остаться в полном одиночестве. Вернувшись домой, она приняла твёрдое решение - уехать отсюда перед Новым Годом и чем раньше, тем лучше.

***

- Мам, пойми, у меня работа и сроки, я просто не могу остаться, - она надавила на переносицу пальцами. - Я еле успела купить билет на поезд, перед выходными их моментально разбирают. Журналистка почувствовала тошноту, прислонилась лбом к холодному стеклу и попыталась сосредоточится на редких снежинках, а не на голосе в трубке. - Я тоже тебя люблю, но мы же с тобой теперь каждую неделю видимся, какая разница уеду я до или после праздников? - она почувствовала себя маленькой и беспомощной. - Пожалуйста, не начинай снова, это же просто Новый Год, мы уже праздновали его не вместе, так в чем проблема? Меня ждут на корпоративе в редакции, я соскучилась по подругам, по городу, по своей квартире, мне нужно отдохнуть. Пожалуйста, отпусти меня, я не хочу больше скандалов. От услышанного ответа ей захотелось взять телефон и размозжить его о стену. Но она сдержалась, смогла, даже трубку не бросила. Даже выслушала последующую тираду, даже попрощалась мягким дружелюбным голосом. А затем села за компьютер и открыла купленный с таким трудом билет. Знакомый красный цвет сайта грел душу и обещал прекрасный отдых и бесконечные упрёки со стороны родительницы. Она вздохнула, а затем вбила в поиск «условия возврата». - Не делай этого, - посоветовала ей Вестникова, хотя конечно это была не она, а её собственный голос. - Не надо. Не поддавайся ей. Новый Год в такой компании убьёт тебя. А на терапию ты пока не заработала. Блокируй её и уезжай первым же поездом и забудь обо всем. - Я не могу, - журналистка покачала головой, - все это только звучит легко, но ведь я не могу её бросить по-настоящему, и не могу разорвать с ней отношения, она – моя мать. И она права - мы уже очень давно не праздновали Новый Год вместе. От того, что я пропущу один корпоратив ничего не случится, они все равно всегда одинаковые. А тут я хотя бы её порадую. Неделей больше, неделей меньше – не имеет значения. - И все равно это очень глупое решение и этот праздник наверняка закончится катастрофой. Ты же сама буквально неделю назад испугалась, что начинаешь сходить с ума. - Всего лишь переволновалась, бывает, были тяжёлые дни. Вестникова ничего ей не ответила, только разочарованно покачала головой и скрестила руки на груди, когда журналистка нажала на кнопку возврата билета.