«В твоих глазах я нашёл себя»

      Это было слишком быстро. Слишком страстно, слишком неумолимо. Интимность между ними стала той силой, что прожигала до дрожи в руках, до слабости в коленях. Тэхён и Чонгук жили друг другом почти каждый день. Встречались — и будто исчезал мир. Они не задавали вопросов, не строили планов, не пытались назвать то, что происходило. Они просто отдавались — телом, дыханием, кожей, взглядом. Поглощали друг друга в настоящем, как будто завтра не существовало вовсе.Каждое утро Чонгука начиналось не в его пентхаусе — с холодными панорамными окнами и тишиной, давящей на виски, — а в маленькой квартире Тэхёна. Почти месяц они жили так. Месяц пролетел так быстро, что Чонгук и сам не заметил, как стал оставаться у него всё чаще, пока не понял: возвращаться в пустые стены своего роскошного жилья он уже не хочет. И странное дело — квартира Тэхёна не казалась ему тесной. Наоборот. Она дышала уютом. Словно каждая мелочь — чашка на столе, стопка книг у кровати, запах краски в воздухе — согревала и напоминала, что здесь живёт человек, а не картонная тень в дорогих интерьерах. Рядом с Тэхёном Чонгук впервые чувствовал: это — дом. Комната всё ещё держала тепло ночи. На кухне тихо булькал чайник, а в окне пробивался солнечный свет. Чонгук сидел на подоконнике, лениво болтая ногой, а Тэхён искал сахарницу, открывая один шкаф за другим. — Когда мы, наконец, мою картину закончим? — спросил Чонгук, жмурясь от яркого света. — А чего её заканчивать? — Тэхён улыбнулся краем губ. — Я могу и без тебя дорисовать. — Нечестно, — нахмурился Чонгук, но улыбка тут же вернулась. — Я хочу, чтобы это было вместе. — Ты хочешь, чтобы я ждал, пока у тебя найдётся время, да? — он поднял бровь. — Ну ладно. Но знай: я терпеливый не бесконечно. Чонгук хмыкнул, сделал вид, что обиделся, и отвернулся к окну. — Сегодня всё равно не получится. Приезжает делегация из Японии. Я, скорее всего, останусь ночевать дома. Поздно закончу, а утром, возможно, ещё придётся их сопровождать. — Понимаю, — кивнул Тэхён, ставя перед ним чашку кофе. — Работай. Прежде всего работа. Он присел рядом и слегка толкнул его плечом. — Но мой дом всегда открыт. Ключ у тебя есть. Так что приходи в любой день, хоть среди ночи. Чонгук посмотрел на него внимательно, будто хотел что-то сказать, но только молча кивнул, прикоснувшись пальцами к его руке. Чонгук сидел за столом, держа кружку обеими руками. Горячий кофе ещё парил, но он не пил, только смотрел вперёд, словно собираясь с мыслями. — Знаешь, Тэхён… — голос его был тише обычного. — Мы уже больше месяца вместе. А о будущем… мы никогда не говорили. Тэхён приподнял бровь, лениво откинувшись на спинку стула. — А зачем думать о будущем сейчас? — мягко улыбнулся он. — У нас и так всё замечательно. Чонгук повернулся к нему, взгляд его был напряжённым, почти серьёзным. — Я каждый день жду вечера, чтобы скорее увидеть тебя. Это… наверное, любовь? Тэхён чуть склонил голову, не торопясь с ответом. — Не знаю, — произнёс он спокойно. — Может, это твои чувства. Может, любовь. Может, привычка. Может, просто страсть. — Нет, — Чонгук покачал головой. — Это не привычка и не страсть. Это больше… зависимость. Я не могу без тебя. Я постоянно думаю о тебе. Не только о том, что есть сейчас, но и о будущем. Я хочу, чтобы ты был в этом будущем. Тэхён задержал на нём взгляд, нахмурился чуть заметно. — Чонгук, не забивай голову. У нас хорошо — вот и хватит. Ты сегодня какой-то странный. Всё в порядке? Он усмехнулся краем губ, будто сам себе. — Вроде да. Просто отец всё сильнее давит, чтобы я принял пост. Я отнекиваюсь, но… если соглашусь, мы будем видеть друг друга редко. Тэхён наклонился к нему, коснувшись рукой его плеча. — Не переживай. Мы всегда найдём время друг для друга. Тэхён одевался молча. Натягивал рубашку, застёгивал запонки, проверял часы на запястье — всё спокойно, размеренно, без привычных утренних улыбок и шуток. Чонгук следил за ним краем глаза, но тоже ничего не говорил, просто медленно допивал остывший кофе. Слова о будущем ещё звенели в его голове, как несмыкающаяся нота. Когда они вышли из квартиры, утро уже было ярким, солнечным, но воздух казался тяжёлым. Тэхён бросил короткое: — Я заскочу в галерею. У меня встреча. — Я в офис, — так же сухо отозвался Чонгук. Они спустились вниз и разошлись к своим машинам. В салоне своей «Ауди» Чонгук включил двигатель и замер на мгновение, держа руки на руле. Тишина давила сильнее, чем хотелось. Дорога пролетала мимо — серые фасады, пробки, редкие взгляды в зеркало заднего вида. Но всё, о чём он думал, — это холодное спокойствие Тэхёна. Его «не заморачивайся» звучало теперь, как отстранённость. Чонгук крепче сжал руль. Мысль, что он может быть для Тэхёна лишь временной страстью, не отпускала. Заходя в здание офиса, Чонгук автоматически кивнул охране и, не глядя по сторонам, прошёл к лифтам. Металлические двери закрылись, и он посмотрел на своё отражение в зеркальной панели. Лицо спокойное, холодное — как всегда. Но внутри всё вибрировало от беспокойства. В кабинете он сел за стол, открыл ноутбук. Чёрный экран мигнул и загорелся, но буквы и цифры сливались в бессмысленный поток. Чонгук уставился в монитор, а в голове снова и снова звучал голос Тэхёна: «Не заморачивайся. Этим хорошо». Он сжал кулаки. Почему? Почему именно так? Что это было? Безразличие? Холодность? Или защита? Неужели для него всё это мимолётно? — мысли били больнее, чем хотелось. Неужели он не чувствует того, что чувствую я? Чонгук провёл ладонью по лицу, откинулся на спинку кресла. Сердце стучало слишком быстро для утреннего кофе. Стоит ли продолжать, если его реакция такая? Стоит ли идти дальше, пока не зашло слишком далеко? В груди неприятно сжалось. Потому что ответ уже был очевиден: слишком поздно. Да, с ним хорошо. Да, секс с ним — как наркотик. Да, рядом с ним — настоящее, живое. Но именно поэтому каждое холодное слово резало сильнее ножа. Чего ты боишься, Тэхён? — тихо подумал он, глядя в никуда. — Я боюсь. Но чего боишься ты? В кабинет вошла секретарша, сухо сообщила: — Господин президент ждёт вас у себя. Чонгук поднялся. Движения спокойные, даже ленивые, но внутри будто что-то сжалось. Он прошёл длинный коридор, толкнул тяжёлые двери кабинета отца. Тот сидел за столом, как всегда — прямая спина, холодный взгляд, ни тени эмоций. — Садись, — произнёс он ровно. Чонгук опустился в кресло напротив. — Сегодня японцы. Не забыл? — Нет, отец, не забыл. — Вечером я хочу с тобой поговорить. Серьёзно. Чонгук устало взглянул на него: — Отец, о чём ещё говорить? Мы с тобой сто раз всё обсуждали. Пост я приму, но немного позже. Зачем так торопиться? Холодная усмешка не тронула губ, но мелькнула в глазах отца: — Чонгук, пост ты примешь тогда, когда я тебе скажу. И твоё слово здесь не имеет никакого значения. Это — во-первых. Он чуть наклонился вперёд. — А во-вторых, говорить нам придётся совсем о другом. Чонгук насторожился. — Что-то случилось, пап? — Случилось. — Голос был всё так же ровый и ледяной. — Но об этом вечером. Сейчас твоя задача — японцы. — Хорошо. Вечером приду к тебе. — Нет. Ты приедешь домой. Мы с матерью будем ждать. Фраза прозвучала как приказ. Чонгук кивнул: — Ладно. После встречи заеду. Он поднялся, так же спокойно вышел из кабинета, прикрыл за собой дверь и направился обратно к себе. Вечер. Дорогой ресторан в центре Сеула сиял приглушённым светом хрустальных люстр. Белоснежные скатерти, идеально выглаженные, отражали мягкий блеск свечей. На столах — тяжёлые бокалы из тонкого стекла, фарфоровые тарелки с золотой каймой, хрустящие полотняные салфетки, сложенные в идеальные формы. Между блюдами — тонкие линии серебра приборов, всё строго симметрично, всё подчёркнуто безупречно. В зале царила атмосфера делового уюта: тихая музыка на фоне, глухой гул приглушённых разговоров, редкие звонкие ноты бокалов. Здесь деньги решали судьбы, и всё вокруг обязывало быть серьёзным и собранным. Чонгук сидел за длинным столом напротив японской делегации. Мужчины в дорогих костюмах, с безупречными манерами, говорили размеренно и уверенно. Их переводчик мягко доносил смысл каждой реплики. Бумаги, аккуратно сложенные перед ними, ждали подписей. Всё шло так, как должно идти: взаимные кивки, улыбки, вежливые фразы, обсуждение деталей будущего сотрудничества. Чонгук отвечал уверенно, его голос звучал твёрдо и холодно — именно так, как ожидали. Он умел держать лицо, умел говорить правильные слова. Но стоило ему сделать глоток красного вина, перевести взгляд на ровный свет свечей — и мысли уносились прочь. Тэхён. Его улыбка. Его квартира, такая тесная, но теперь ставшая для него почти домом. Их утро. Их разговоры о будущем, которые оставляли осадок, заставляли сердце биться быстрее. Почему он так отреагировал? Почему холодно? И снова — отец. Холодный взгляд, чужой голос. «Мы будем ждать тебя вечером». Что случилось? Что скрывает? Внутри Чонгука тянуло в разные стороны — как будто он одновременно сидел за этим столом и блуждал где-то далеко. Переговоры подходили к финалу. Документы передали ему для подписи. Чонгук взял ручку, поставил чёткую подпись, вернул бумаги. Всё выглядело идеально. Сделка заключена. Японцы кивнули, улыбнулись, подняли бокалы. Чонгук сделал то же самое — поднял свой бокал, легко чокнулся, улыбнулся. На лице — уверенность, в голосе — железо. А внутри пустота и тяжесть. Как будто он всё делает правильно. Но при этом что-то важное ускользает. Вечер был странно тихим. Слишком тихим, как будто весь город вдруг выдохнул и замер. Тэхён вышел из галереи, шагал размеренно, но внутри каждый шаг отдавался гулом. В голове возвращался утренний разговор. Чонгук, его глаза, его слова. Его ожидание ответа. Его тишина. Тэхён не понимал, что с ним произошло тогда. Почему именно так? Почему он оттолкнул? Почему спрятался за холодными словами? Дверь мастерской скрипнула мягко. Тишина внутри встретила его пустотой. Он зашёл, снял пальто, и взгляд сам упал на мольберт. Полотно. Чонгук. Его лицо, ещё не законченное, но живое. Черты — строгие и в то же время нежные. Глаза — бесконечность. Такие, от которых не спрячешься, не убежишь. Тэхён сел напротив. Долго. Просто сидел и смотрел. И в этом молчании что-то внутри него рвалось. Все эти годы он бегал. Убегал от привязанностей, от обещаний, от чувства, которое всегда казалось ему ловушкой. А сейчас — некуда было бежать. Он влюбился. Нет. Не влюбился. Он любит. Эта мысль упала в него тяжело, почти с болью. Настоящая, оглушающая, такая, которой он всегда боялся. Он отводил глаза от картины, но снова возвращался. Он врал себе целый день, врал утром Чонгуку. Пытался доказать, что нет. Что это мимолётность, увлечение, страсть. Но теперь — нет. Он любит. И вместе с этим пришло понимание: он сделал больно. Его холодные слова, его молчание. Он оттолкнул. Он причинил Чонгуку ту боль, которой больше всего сам боялся. Тэхён взял телефон. Долго держал его в руках. Экран светился, а пальцы не слушались. Он набрал одно слово. Стер. Набрал другое. Опять стёр. И только потом — медленно, почти по буквам: "Прости меня за утро." "Прости за то, что молчал весь день." "И, Чонгук... я люблю тебя. Да, я тебя люблю." Он смотрел на экран. Сердце билось слишком громко, в висках стучало. Палец нажал «отправить». Сообщение ушло. И в эту секунду Тэхён понял, что дороги назад уже нет. Чонгук шёл по вечерней аллее к особняку родителей. Асфальт блестел от недавнего дождя, фонари рассеянно подсвечивали мокрую листву. Внутри было тяжело: мысли о предстоящем разговоре с отцом висели тёмным грузом. Телефон в кармане завибрировал. Он машинально достал его, не ожидая ничего особенного. На экране — имя. Тэхён. Чонгук остановился. Прочитал сообщение. Потом снова. И снова. Глаза бегали по строкам, но сердце уже знало. Он выдохнул и, глядя в темноту, почти шёпотом сказал вслух: — Я тебя люблю. На лице мелькнула еле заметная улыбка, но она быстро растворилась. Чонгук убрал телефон обратно во внутренний карман пиджака и посмотрел на массивную дверь особняка. Тяжёлый вдох. Шаг вперёд. И он вошёл внутрь. Чонгук вошёл в дом — тихо, будто боялся потревожить стены. В коридоре было пусто, только лампа под потолком давала холодный свет. Он слышал, как в гостиной перелистывают бумаги. Отец сидел за большим столом, спина прямая, лицо неподвижное. На столе лежала чёрная папка. Мать подняла взгляд из кресла у окна, задержалась на нём и, не сказав ни слова, встала и ушла. Дверь её комнаты закрылась слишком резко. — Садись, — голос отца прозвучал как приказ. Чонгук сел, взгляд непроизвольно упал на папку. Отец медленно открыл её, вытащил несколько фотографий и положил перед ним. Тени, силуэты. Объятия. Поцелуи. Лиц не видно, но позы, жесты — узнаваемы до боли. Сердце Чонгука стукнуло так громко, что казалось, его услышит весь дом. — Хосок, — сказал отец, — месяц назад пришёл ко мне. С этой папкой. Чонгук не успел даже вдохнуть. Имя ударило сильнее, чем снимки. Он и правда не слышал о нём уже недели. И только теперь понял — он исчез не просто так. — Ты… — голос отца сорвался и вдруг взорвался. — Ты что за ублюдок? Я тебя растил мужчиной! А ты оказался… вот этим. Извращенец. Чонгук сжал кулаки. Слова резали, будто ножом по живому. — Папа, — начал он глухо, но отец не дал закончить. — Слушай внимательно, — холодно и жёстко произнёс тот, — если у тебя есть такие отношения, ты их прервёшь. Сейчас же. Это позор. Это пятно на имени, которое я строил всю жизнь. — Это моё дело, — выдохнул Чонгук, голос дрожал. — Твоё? — отец ударил ладонью по столу, фотографии разлетелись. — У тебя нет «твоего». Есть семья. Есть наследие. И есть долг. И я не дам тебе всё это разрушить. Он наклонился ближе, глаза сверкнули злостью. — Слушай сюда. Если я узнаю, что у тебя есть кто-то — хоть кто-то, — ты лишаешься всего. Наследства. Компании. Имени. Я сотру твою жизнь в пыль. Я за тобой слежу, Чонгук. Не думай, что сможешь спрятаться. Комната звенела тишиной. Тиканье часов звучало как отсчёт. Чонгук сидел, глядя в одну точку. Перед глазами мелькнул Тэхён — его лицо, его голос, его СМС: «Я люблю тебя». И вместе с этими словами — холодный удар: если отец узнает, он уничтожит его. Не бизнес, не наследство — его. — Ты понял меня? — спросил отец. Чонгук поднял глаза. Они блестели, но в них было и то, чего отец не ожидал: отчаянное упрямство. — Посмотрим, — сказал он тихо. Но сердце его не хотело принимать решение. Отец отстранился, выпрямился, будто разговор окончен. — До утра. У тебя есть ночь, чтобы понять, чего ты хочешь. Он вышел, оставив сына один на один с фотографиями, которые лежали, как приговор. Дом замер. Где-то за стеной мать тихо плакала. А Чонгук сидел, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости и страха, как будто его жизнь разорвали пополам — и завтра он должен будет выбрать, какую половину оставить. Чонгук вышел из особняка быстрым шагом. В темноте шелестела гравийная дорожка, он резко открыл дверь машины и сел за руль. Достал телефон. Звонил. Долго. Трубку никто не брал. Он снова набирал номер, снова и снова, пока не начал сжимать телефон в кулаке так, что побелели пальцы. — Сука… — прошипел он. — Я тебя всё равно найду. Он завёл мотор и рванул с места. Город скользил мимо в огнях, но он не замечал ничего, кроме одного адреса, который был у него в голове. Многоэтажка. Знакомый подъезд. Лифт. Этаж. Он подошёл к двери и сразу начал стучать — громко, зло, без пауз. — Хосок! Открывай, тварь! Я знаю, что ты дома! Дверь распахнулась. В проёме стоял Хосок, спокойный, даже ухмыляющийся. — Ты чего орёшь, Чонгук? — сказал он лениво. — Я знал, что ты ко мне вернёшься. Чонгук не выдержал. Резко ударил его кулаком по лицу. Хосок пошатнулся, но ухмылка не исчезла. — Ты, сука! — рявкнул Чонгук. — Кто тебе дал право лезть в мою жизнь?! Ублюдок! Он развернулся и ушёл, не давая Хосоку времени что-то ответить. Шаги отдавались в коридоре, а дверь осталась приоткрытой, с молчащим, но злым Хосоком внутри. Хосок проводил его взглядом, дверь тихо захлопнулась — и он опёрся спиной о дверь, улыбка медленно растянулась по лицу. Засмеялся тихо, почти спокойно. — А что ты, детка, хотел? — протянул он, ещё улыбаясь. — Меня можно унижать, а тебя — нельзя? Ну вот и лови. Посмотрим, какая у тебя будет «сладкая» жизнь. Чонгук мчался по ночному Сеулу так, будто хотел вырваться из собственной кожи. Машина рвала асфальт, а он сам не помнил, когда в последний раз давил на газ с такой яростью. Сердце било в виски, руки сжимали руль до хруста. Он припарковался у дома Тэхёна, но выйти не смог сразу. Наклонился вперёд, упёрся лбом в руль и вдруг сорвался: кулаки обрушились на кожу обода, снова и снова. — Твари, суки! — крик сорвал горло. — Как я вас всех ненавижу! Почему? Почему со мной всегда так? Стоит только начать жить… моё… личное… и вы сразу отнимаете! Ненавижу вас! Грудь рвала злость и бессилие, его всего колотило. Несколько секунд он сидел, тяжело дыша, будто готов был разорвать весь мир, а потом резко втянул воздух, закрыл глаза и заставил себя собраться. Щёлкнула дверца машины. Зашел в подъезд, поднялся на лифте, ключ в замке повернулся, дверь привычно открылась. В квартире было тихо, только на кухне что-то мягко шумело — звук чайника. Чонгук застыл в прихожей, когда из кухни вышел Тэхён. На нём был домашний свитер и его серые штаны. — Привет, милый, — спокойно сказал он, сразу заметив напряжение. — Что случилось? Ты какой-то взвинченный… Тэхён шагнул ближе, вглядываясь в лицо Чонгука, словно пытаясь сразу понять что рвало его изнутри. Он не стал задавать лишних вопросов на пороге — он просто взял Чонгука за руку. Его пальцы оказались тёплыми, крепкими, как будто говорили: я здесь, я держу тебя. Они прошли в маленькую гостиную. Там стоял мягкий полумрак — свет от торшера приглушал резкость углов, оставляя только тепло и тишину. Чонгук стоял посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки. Всё его тело напряглось и мелко дрожало — будто натянутая струна, готовая лопнуть. Он не отрывал взгляда от Тэхена, и в его глазах плескалась буря: боль, злость, отчаяние и та жажда, что сжигала изнутри. — Тэхен… возьми меня, пожалуйста, — голос его сорвался, звучал хрипло и почти отчаянно. — Мне так это нужно. Я хочу тебя в себе чувствовать. Боже, я наверно сошел сума. Тэхен медленно подошёл к нему. Его движения были спокойными, полными тихой силы. Он прикоснулся к щеке Чонгука, провёл большим пальцем по скуле, под подбородку, заставляя того вздрогнуть от прикосновения. — Что случилось, у тебя? — тихо спросил Тэхен, вглядываясь в его глаза. — Случилось..., — выдохнул Чонгук, отвечая на прикосновение, прижимаясь щекой к его ладони. — Но не сейчас… Тэ, пожалуйста, возьми уже меня. Тэхен не стал настаивать. Он просто притянул его к себе — крепко, уверенно, одной рукой обняв за талию, другой вцепившись в волосы на затылке. Его губы нашли губы Чонгука — сначала мягко, почти нежно, давая тому привыкнуть, потом углубил его проникая языком в его рот. — Боже, милый, ты весь дрожишь, — прошептал Тэхен, ощущая, как тело Чонгука бьётся в мелкой дрожи в его объятьях. Но Чонгук уже не слушал. Он льнул к нему, отвечая на поцелуй с отчаянной жадностью, сам расстёгивая пуговицы на рубашке Тэхена, прижимаясь к нему так близко, как только мог. — Пожалуйста, Тэ… мне так сейчас это надо. И Тэхен понял. Понял, что сейчас нужны не слова, а действие. Не вопросы, а тепло. Не прошлое, а настоящее. Он подхватил Чонгука на руки — тот легко позволил это сделать, обвив его ногами за спиной, — и перенёс его на кровать, что стоял в дальнем углу комнаты. Их миром теперь были только они, тихий шум города за окном и это насущное, неотложное желание — стать одним целым, чтобы заглушить всё остальное. Одежда кучей лежала на полу. Тэхен сбрасывал её быстро, почти резко, подчиняясь дрожащим рукам Чонгука и его прерывистым мольбам. Его собственная одежда последовала за ней. Теперь они были обнажены — кожа к коже, жар к жару. Чонгук лежал на кровати, запрокинув голову, его тело выгибалось в немом приглашении. —Без подготовки... пожалуйста, Тэ, просто войди... — он умолял, голос срывался на хриплый шёпот. — Я хочу чувствовать всё... и боль, и тебя... Тэхен навис над ним, опершись одной рукой о кровать. Его губы снова нашли губы Чонгука — жадный, глубокий поцелуй, в котором тонули все протесты. Его свободная рука скользнула вниз, обхватила возбуждённый член Чонгука, лаская его в такт движениям своего языка. Чонгук стонал прямо в его рот, всё тело мелко дрожало от переизбытка чувств. Тэхен горел. Страсть пожирала его изнутри, затуманивая разум, но где-то глубоко в сознании копошилась тревога. Он не мог. Не мог причинить ему боль, даже если тот сам этого просил. — Гукиии... не спеши, — он оторвался от его губ, дыхание было тяжёлым и прерывистым. Его лоб уткнулся в плечо Чонгука. — Я не могу... я не могу сделать тебе больно. Он потянулся к тумбочке, к маленькому флакону. Щёлчок колпачка прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. — Тэхен, ну... — начал было Чонгук, но слова застряли в горле, когда холодная капля лубриканта коснулась его сжавшегося входы. Пальцы Тэхена, смазанные и осторожные, коснулись там, лаская, нажимая, готовя. —Ахххх... Тэ... ну же... давай сразу два... — застонал Чонгук, бедрами подмахивая навстречу прикосновениям. Тэхен сжал зубы. Вид разгорячённого, требующего Чонгука сводил его с ума. Его собственный член болезненно пульсировал, предсеменная жидкость обильно смачивала головку его члена. Каждая клетка его тела кричала, чтобы он просто взял его, но... — Потерпи... немного, — его голос был хриплым от усилия сдержаться. Один палец медленно вошёл внутрь, встречая сопротивление мышц, которые постепенно сдавались под натиском. — Я не хочу тебя травмировать. Он двигал пальцем, растягивая, готовя, находя ту самую точку, от которой Чонгук вздрагивал и глухо стонал, впиваясь пальцами в плечи Тэхена. И всё это время Тэхен боролся с собой, с огнём, который рвался наружу, с желанием забыть обо всём и просто подчиниться мольбам того, кто лежал под ним. — Боже, ты такой нетерпеливый сегодня... Малыш, я только от твоих стонов сейчас кончу, — прошептал Тэхен прямо в его губы, голос густой, пропитанный желанием и лёгким отчаянием от того, как сильно ему самому хотелось потерять контроль. Три его пальца уже были глубоко внутри Чонгука, двигались в нём — плавно, но настойчиво, растягивая, готовя, находя каждую чувствительную точку, от которой тот дёргался и издавал те самые срывающие с ума стоны. Чонгук не мог лежать смирно. Его бёдра встречно двигались в такт движениям Тэхена, он поднимал таз, словно пытаясь поглотить пальцы глубже, принять больше. — Тэ... ну, пожалуйста... уже... хватит... — он хрипел, запрокинув голову, пальцы впивались в белые простыни. — Я готов... чёрт, я более чем готов... Тэхен видел это. Видел, как его тело жаждет, как оно открыто и требует. Сдерживаться дальше не было сил. Он медленно, почти нехотя, вытащил пальцы, оставив Чонгука пустым. Одним движением он раздвинул его ноги ещё шире, встал между ними на колени. Одна его рука легла на бедро Чонгука, прижимая его к кравати, другой он направил свой член к его растянутому, влажному входу. Он поймал взгляд Чонгука — тёмный, полный немой мольбы и абсолютного доверия. — Расслабься, — выдохнул Тэхен, наклоняясь к нему, касаясь губвми его губ. — Не торопи меня... И он начал входить. Медленно. Продвигаясь все глубже. Чонгук резко вдохнул, глаза его на мгновение закатились, пальцы впились в плечи Тэхена. Было туго, горячо, невыносимо чувственно. — Дыши, — прошептал Тэхен, чувствуя, как его собственное тело дрожит от усилия сдерживать напор. — Просто дыши, милый. Чонгук выдохнул, и его тело наконец поддалось, приняв Тэхена глубже. Один долгий, плавный толчок — и он был внутри полностью. Они замерли на мгновение, слившись в одно целое, тяжело дыша в унисон. Потом Тэхен пошевелил бёдрами. Он больше не сдерживался. Сдерживаться было невозможно. Его бёдра двигались с животной силой, вгоняя его член в Чонгука глубоко, до самого предела, с каждым толчком заставляя кровать скрипеть. Чонгук стонал громко, почти кричал, его голос срывался на высоких нотах, смешиваясь с шумом их тел и тяжёлым дыханием. Он уже не мог говорить, только хватал ртом воздух и впивался пальцами в спину Тэхена, пытаясь удержаться в этом водовороте. Тэхен попадал точно в цель — раз за разом, с безжалостной точностью, его член бил по простате Чонгука, вышибая из него волны ослепительного удовольствия, граничащего с болью. — Вот... вот там... дааа...— Чонгук выкрикивал обрывки слов, его глаза были закатаны, тело обмякло под Тэхеном, полностью отдавшись ему. Тэхен видел это — видел, как Чонгук теряет голову, и это только подстёгивало его. Он наклонился ниже, прижавшись грудью к его груди, и ускорился ещё сильнее, почти животно, теряя последние остатки контроля. — Ты... ты такой податливый... такой тугой... — он рычал ему в ухо, чувствуя, как мышцы Чонгука сжимаются вокруг его члена в такт каждому стону. Они уже не целовались — они дышали друг другом, их рты были приоткрыты, сливаясь в одном немом крике. Мир сузился до скрипа кровати, хлюпающего звука их соединения и громких, беспорядочных стонов. Тэхен знал, что долго не продержится — тело Чонгука, его стоны, его полная отдача сводили его с ума. Он чувствовал, как нарастает знакомое напряжение внизу живота, как спина покрывается мурашками. Он был на грани. И вёл Чонгука туда же. Тэхен ускорялся, его движения становились всё более резкими, безудержными. Он прижался губами к уху Чонгука, и его шёпот был горячим, прерывистым, полным отчаяния и страсти: — Давай, милый... кончай со мной... я больше не выдержу... я уже близко... Чонгук, потерявший голову от наслаждения, сквозь стоны прошептал: — Укуси меня, Тэ... давай, прямо сейчас... кусай за шею... сильно... Тэхен не сбавил темпа. Он наклонился и впился зубами в нежную кожу шеи Чонгука — не играя, не лаская, а по-настоящему, с животной силой, оставляя метку, которая позже точно будет синеть. Чонгук сильно вскрикнул — от боли, которая в один миг переплелась в невыносимым удовольствием. Его тело задрожало в мощных судорогах, он кончил между их тел, горячими пульсациями, его внутренности сжались вокруг члена Тэхена с такой силой, что это стало последней каплей. Тэхен с громким, хриплым стоном достиг пика. Оргазм накатил на него волной, смывая всё вокруг. Он кончал долго, казалось, будто это никогда не закончится, выжимая из него все силы, все мысли. Когда все наконец стихло, он полностью обмяк, рухнув на Чонгука всем своим весом. Голова закружилась, в ушах звенело. Он не мог пошевелиться, не мог даже думать — только чувствовать, как бешено стучит его сердце и как горячо под ним тело Чонгука. Они лежали так, тяжело дыша, оба покрытые потом, дрожащие после пережитого. Тишину комнаты нарушали лишь их постепенно утихающее дыхание. Тэхен даже не был уверен, что у него хватит сил снова встать. И, возможно, это было бы неплохо — остаться здесь навсегда. Они лежали рядом, как будто после этой близости стены исчезли, и остался только один мир — на двоих. Тэхён держал его крепко, прижимал к себе, шептал горячим дыханием в висок, в шею, в ухо: — Милый мой… любимый… всё хорошо. Я рядом. Всё будет хорошо. Отдыхай. Завтра расскажешь, ладно? Но Чонгук резко повернул голову, вгляделся в его глаза — в этих глазах искал спасение и понимал, что не может ждать. — Я тебя так сильно люблю, — выдохнул он, и голос его дрогнул, — я тебя так сильно боюсь потерять, Тэхён. Я не могу терпеть до завтра. Я должен сказать сейчас. Тэхён замер, взгляд стал серьёзным. — Отец узнал… что у меня отношения с мужчинами. Он поставил меня перед выбором: или я заканчиваю это всё, или он лишает меня наследства. И… он сказал, что сотрёт меня в порошок. А если узнает про тебя — он коснётся и тебя. Чонгук осёкся. Комната наполнилась тишиной, такой густой, что было слышно только, как они дышат. Он отвёл взгляд, потом снова поднял глаза: — Он дал мне время до утра. Чтобы я решил. Тэхён ничего не сказал сразу. Он просто прижал Чонгука к себе, так близко, что их тела слилась в одно целое. Чонгук вдохнул его запах, родной, успокаивающий. И только потом Тэхён шепнул ему прямо в ухо: — Всё будет хорошо. Не переживай. Всё наладится. Спи… завтра решим. Чонгук ткнулся лбом в его шею, сжал пальцы на его спине. Голос его прозвучал глухо, почти отчаянно: — Ты не понимаешь… решать нечего.