Ресторан забытого заказа

Квартира выходила на теневую сторону, и солнце заглядывало в окна только ранним утром. Обычно я просыпался первым и лежал тихо, вдыхая его запах и прислушиваясь к расслабленному дыханию. Он спал, уткнувшись носом в подушку. Солнечные лучи скользили по рукам, по линии спины и шеи, подсвечивали волосы. Я осторожно проводил ладонью по нагретой коже, целовал теплое плечо - в этот момент он принадлежал только мне, никому больше. Постепенно его дыхание становилось короче, веки начинали подрагивать - он возвращался. Я тихо выбирался из-под одеяла, включал подготовленную с вечера кофеварку и шел в душ. После брал чашку и усаживался на балконе: листал новости, проверял почту, смотрел прогноз погоды и прикидывал, куда можно съездить сегодня. Мне нравилось это ощущение умиротворенного спокойствия - тихое, почти ритуальное ожидание начала нового дня. Ближе к девяти раздавался приглушенный шорох, за которым следовал чуть хрипловатый утренний вздох. Он машинально шарил рукой по постели, потом поднимал взлохмаченную голову и, щурясь от света, глазами искал меня по комнате. - Доброе утро, Холм. Улыбаясь - все еще сонно, по-домашнему мягко, - он мычал что-то неразборчивое и протягивал мне руку. Я вставал коленями на футон и несколько раз целовал его в излучье шеи, где уютный миндальный аромат ощущался особенно ярко. - Как ты спал? В ответ он снова мычал и тянул меня вниз, к себе, прижимал, опутывал руками и ногами, утыкался носом в затылок. Его тепло и запах, тяжесть тела, ленивые движения ладони по моему предплечью, по боку и животу - всё это делало утро совершенно особенным, наполненным мирным, расслабленным удовольствием, которое я всегда так любил, но которое - особенно в последний год - выпадало нам нечасто. Чуть позже мы все же вставали, убирали постельное белье, сворачивали футон. Сначала, конечно, пришлось попыхтеть: эта сволочь выворачивалась из рук, гнулась во все стороны и упорно не желала слушаться. - Держи со своей стороны. - Держу. - Держи, а то сейчас опять развернется.. Захватывай углы… вот, а теперь сворачивай… Да держи же!.. - Да держу я, держу!.. Ах ты ж блять. И все начиналось сначала. На то, чтобы приручить эту зверюгу, нам понадобилось больше недели. Зато теперь дело шло споро: каждый крепко хватался за свой угол и на “раз-два” мы сворачивали плотный рулон, закрепляли его ремнями и оттаскивали в нишу. Потом я наливал ему кофе и отправлял ждать на балконе, пока сам делал тосты и доставал нарезку. - Холм, ты опять пялишься. - Ага, - он фыркал в чашку. - Мне нравится, что можно на тебя совершенно безнаказанно пялиться. И что ты по-прежнему делаешь мне завтрак. - Ну, - я пожимал плечами, мол, ничего особенного, - это моя работа. Я все-таки твой муж. - I don’t deserve you, you’re a diamond. - Это откуда? - Это Måneskin*. - Ты опять наслушался своей гейской попсы? - Чего это гейской? Никакая не гейской - это, между прочим, “Евровидение”! - Что только подтверждает мои слова. Он поднимал бровь. - Вообще-то не только геи смотрят “Евровидение”. - Конечно, нет, - тут же соглашался я. - Еще вот такие, как ты. - Это какие - такие? - Такие, - я окидыдывал его с ног до головы многозначительным взглядом. - Которым подавай и то, и другое. - Я не… - Чего это “не”? Тебе напомнить поименно?.. Смотри: сначала была… - Не надо, - смеялся он. - Точно не надо? - Точно. - Ну как хочешь, - я ставил перед ним тарелку с тостами. - Ешь. - А масло? - Вот твое масло. И вот клубничный джем - мы его только позавчера купили, а ты уже полбанки слопал. - Опять не крепы? - он осматривал тосты и в притворном разочаровании надувал губы. - Но почему? Неделю назад рядом с нашим конбини открылся киоск, где выпекали крепы - нежные, тоненькие, с сытной или сладкой начинкой. Пару раз я спускался вниз и брал их на завтрак. - А это ты мне скажи, Холм, - я усаживался напротив него и тоже брал чашку. - Какого хрена ты валялся в постели до последнего? Мог бы встать и приготовить. - Фу, как грубо. - Ну извини. - Вот в “хостесс-баре*” со мной так не разговаривали. Вот там они… - Разумеется, - кивал я, наблюдая, как он намазывает джем на тост. - Там они тщательно массировали твое хрупкое эго. Ты помнишь, кстати, сколько это стоило? Он воспоминаний о сумме на итоговом чеке нас обоих передернуло. - Ужас, да?.. - Странное вообще развлечение. И непонятно, в чем смысл. Ты просто сидишь… и разговариваешь. - Вот в этом и смысл, - хмыкал он, с хрустом откусывая кусок. - Держать клиента как можно дольше, развлекая его бесконечной болтовней ни о чем и постоянно предлагая выпить. Когда цены на напитки в три-четыре раза выше, чем в обычных барах… - Если не в пять. Как мы вообще там оказались? - А помнишь… помнишь, там кто-то спал? И действительно, в тот единственный раз, когда неизвестно каким ветром нас занесло в один из многочисленных токийских хостесс-баров - любопытство тогда взяло верх над осторожностью, - в углу зала, заботливо укрытые пледами, спали, привалившись друг к другу, двое усталых офисных клерков. - Все же странно, - размышлял я. - Спать можно везде: и на работе, и в транспорте, и в хостесс-баре. Держу пари, и в ночном клубе тоже. А вот есть - нигде нельзя. Как-то глупо. - Очень глупо, - соглашался он, отряхивая руки от крошек. - Кстати, джема надо купить еще. И “Нутеллу”. После завтрака начиналась игра, правила которой нам пришлось выучить быстро и назубок. - Это сжигаемое. - Нет, это пластик. - Пластик, но не тот пластик. - В каком смысле “не тот”? Почему вообще пластик бывает четырех видов?! - Ну вот видишь, нарисовано: тонкий упаковочный пластик. - А это не… - Нет. - А… - А его - сюда. В этот контейнер. - Господи. - Иисусе Христе, ага. Сегодня, кстати, какой день недели? - Четверг. - А по четвергам у нас… биоотходы и… вот: стекло. Но только цветное, не прозрачное. И алюминиевые банки. - А когда картон? - Картон в субботу. - Хорошо, а то его уже некуда складывать. - И батарейки. - Что батарейки? - Их тоже надо выбросить. - Кто бы мог подумать, что у батареек есть свой собственный день. А использованные влажные салфетки куда? - Эмм… Хороший вопрос. Это вообще что - материал или пластик? И если пластик - то какой? - Не знаю. Слушай, может их просто ну… - Что? - Выбросить в какую-нибудь урну на улице? - Ага, давай. Как только увидишь урну на улице - можешь сразу выбросить. И мне скажи тогда, я сделаю фото этого знаменательного момента. На это он только вздыхал. Мусорных урн на улицах не было как таковых: по крайней мере, за три недели мы заметили только одну - у входа в метро, с узкой прорезью для бумажных билетов и квитанций. Это оказалось одной из странностей жизни в Японии, к которой пришлось приспосабливаться. Мусор следовало забирать с собой и сортировать дома, чтобы в определенный день и к определенному часу выставлять строго определенный тип отходов, упакованный в определенного типа пакеты, в определенное место в боковой аллее у дома. За нарушение любого из правил полагались вечное общественное презрение и штраф в размере внешнего долга небольшой страны. И, судя по информационным плакатам домоуправления в холле, такой же штраф предусматривался за использование стиральной машины в вечернее и ночное время. - Это нам точно не грозит, - буркнул он, когда я довел сей важный факт до его сведения. - Потому что стиралкой мы пользоваться не будем. Ты вообще видел сколько там кнопок?! Кнопок и правда было много. Все они мигали вразнобой и были подписаны исключительно иероглифами. Разобраться, какая из них за что отвечает, отказался даже Гугл. - Методом проб и ошибок, Холм, - сказал я, решительно открывая дверцу. - Проб и ошибок. Давай сюда свои футболки. - Вот еще! - засмеялся он. - На своих тренируйся! Подумав, я забросил внутрь носки - мало ли что - и нажал на те кнопки, которые мигали особенно приветливо. Мы предусмотрительно разложили на полу полотенца и открыли трансформаторный шкафчик в коридоре, чтобы в случае катастрофы сразу вырубить пробки. Однако катастрофы, к счастью, не случилось: вода оставалась внутри, барабан вращался размеренно. Закончив, машина заиграла победную мелодию. - Ты посмотри, как она радуется, - он умильно прижал ладонь к груди. Помимо футона, стиральной машины и сортировки мусора, значительная победа была одержана и в освоении квартирного пространства. По “Кухонному городку” на улице Каппабаси-дори - огромному рынку всех мыслимых и немыслимых кухонных принадлежностей и приспособлений - сначала мы ходили вместе, присматриваясь и выбирая среди сотен лавок с миллиардом сковородок, тарелок, палочек, контейнеров, поварешек, шкафчиков, посуды и инструментов для расчленения и нарезки всего, что может быть расчленено и нарезано. Я честно старался участвовать в этом процессе, однако довольно быстро выяснилось, что назначения доброй половины предметов, к которым он бросался с горящими глазами, я не представляю вовсе. - Что значит “только наступаю на горло песне”?! Какой еще песне, Холм? Эти лопатки абсолютно одинаковые! - Какие одинаковые, ты что, не видишь? - он посмотрел на меня с неподдельным ужасом. - Они же абсолютно разные! Эта - на два сантиметра шире. Ты что, не видишь?! - О чем ты… - Разные! - Ну хорошо. Хорошо… А вот это тогда что? Зачем это вообще?.. - Это, - он торжественно выудил из корзины нечто, отдаленно напоминающее нож с круглыми отверстиями на конце, - зестер. - И он нам крайне необходим для… Он обреченно вздохнул и покачал головой. - Чтобы снимать цедру спиралью, конечно же. Как, по-твоему, я все время делал “спагетти аль лимоне”?! - Угу. А вот это, - я показал на новый предмет, - это тебе зачем? - Это терка. - Для чего? - Для каменной соли. - У нас есть каменная соль? - А как же, - он порылся в корзине. - Вот - розовая. И вот - темная. Несколько секунд я молча смотрел на него, стараясь вложить во взгляд максимум осуждения, а потом просто махнул рукой и направился к ближайшему бару идзакая. Он рассмеялся мне вслед. - У тебя есть час! - крикнул я от двери. - Два! - Полтора. Только полтора, после этого все твои дурацкие терки превратятся в тыкву! Стоило признать, однако, что после этого похода кухня приобрела куда более обжитой вид, и на ней стало возможно готовить не только рис или лапшу быстрого приготовления. Прошла еще неделя - и она окончательно превратилась в то, чем всегда была в нашем доме: его безраздельными владениями. Закончив с сортировкой, мы обычно решали, поедем ли сегодня смотреть очередную популярную достопримечательность или посвятим время исследованию района, в котором даже спустя несколько недель постоянно находилось что-то новое. По крайней мере, ассортимент вендинговых автоматов даже в шаговой доступности казался поистине неисчерпаемым. Если выбор выпадал на второе, в кафе через квартал мы брали какигори - колотый лед с сиропом и подсластителем - и отправлялись бродить по улочкам, отходящим от набережной. - Все-таки странный он на вкус, не находишь? - спросил я, в первый раз рассматривая содержимое стаканчика. - Какой-то… пористый, что ли? Похоже на только что выпавший снег. - Это потому, - пояснил он, - что лед не измельчается, как, например в блендере. Его срезают с цельного куска очень тонкой стружкой, и получается такой “shaved ice”. Кстати, недалеко от нас есть кафе со звездой “Национальной Ассоциации Какигори”. Типа местная достопримечательность. - Есть такая ассоциация? - А как же. - И за что они дают свои звезды? - Наверное, как все: за качество и инновации. - Какие могут быть инновации в области колотого льда? - Ну… - он задумался. - Если взять это конкретное кафе, то у них не только традиционные вкусы вроде манго или клубники, но и всякие необычные. - Это какие? Сунув ложечку в рот, свободной рукой он открыл в телефоне меню. - Например, баклажанов. - Фруктовый лед со вкусом баклажанов? - А еще - красного вина, горгонзолы, шпината или томатов. - Вина - еще куда ни шло, но горгонзолы?! - Ага, - он убрал телефон в карман и зачерпнул новую порцию какигори. - Давай пойдем туда завтра? - Тебе не кажется, что мы тут все время что-то жрем? - невольно усмехнулся я. - С такими темпами мы скоро перестанем помещаться на футоне. Хорошо хоть падать с него некуда… Ты меня вообще слышишь? Эй! Он на секунду отвлекся от выскребания остатков сиропа. - Да. А еще у них есть с грибами и черникой. - Что? - Лед. С грибами и черникой. Называется “Лесная прохлада”. Пойдем? - Прямо сейчас?! - Завтра. - Пойдем, - я улыбнулся. - Конечно, пойдем. Мы пойдем, куда ты захочешь, и будем делать, что ты захочешь. Разглядывая чистые стенки опустевшего стаканчика, он с сожалением вздохнул. Но тут же снова просветлел лицом: - А сегодня пошли в “Хентеко”. - Холм, как в тебя все это лезет?! В кафе-кондитерской “Хентеко*” десерты украшали фигурками мультяшных зверьков - настолько милых, что их даже было жалко есть. К выбору фигурки он подходил со всей возможной ответственностью. - Давай быстрее, тебя все ждут. - Не надо меня торопить, - сдвинув брови, он сосредоточенно изучал витрину. - Это важный вопрос. - Бери уже что-нибудь! Вот, медведя… Или белку. Белку ты еще не брал! - Белку я не брал, это правда, - пробормотал он. - Но вот, например, ежа… - Нет, это немыслимо! В итоге ему сделали какое-то вычурное парфе из двадцати слоев в высоком бокале, где на облаке взбитых сливок, среди ягод клубники и листочков мяты восседали котенок и бельчонок из пряничного теста, раскрашенные яркой глазурью. На улице он торжественно водрузил это великолепие на стол и, сияя, как сто лампочек, сделал широкий цирковой жест, будто объявлял публике сенсационный аттракцион. - Тебе, что, пять лет? - поинтересовался я. - Не-а. - Тебе скоро тридцатник, ты это понимаешь вообще? - Ага. - Почему ты тогда не возьмешь нормальный кусок торта, как все взрослые люди?! - Угу… Мимолетно “угукая” и “агакая”, слегка наклоняя голову, он рассматривал свое сокровище с разных сторон, и вид у него был совершенно счастливый. Я продолжал играть роль зануды и “похитителя Рождества” - просто потому, что это его всегда веселило. - Холм! - Успокойся, тебе тоже принесут. Надо же, какой ты завистливый… Не успел я открыть рот, чтобы сообщить, что я еще не выжил из ума, чтобы такое есть, как официант вынес и поставил передо мной что-то вроде панна котты в креманке. На сливочной подушке, скрестив на груди лапы и насупившись, сидел глубоко недовольный жизнью медведь - тоже пряничный. Я боролся с собой честные три секунды, а потом не выдержал и рассмеялся. *** После кафе мы снова гуляли. Улочки плавно переходили одна в другую, словно кто-то связывал их воедино гигантским крючком. Старые деревянные дома и храмы соседствовали с современными небоскребами, тихие садики - с шумными торговыми улицами; каждый поворот будто открывал новую шкатулку со своими звуками: звоном чашек за распахнутыми дверями кафе, шипением кофемашины, смехом, шуршанием шин по асфальту, негромким звяканьем велосипедного звонка, хрустом гравия, далеким гулом поездов… … и запахами - обжаренных кофейных зерен, еще теплой выпечки, свежей рыбы и соевого соуса, шампуня для тротуаров, нагретой солнцем листвы, солнцезащитного крема. Узкие аллеи, заставленные вендинговыми автоматами, семейные лавки и рестораны, украшенные рекламными флажками, а над всем этим - переплетенные линии электропередач, будто черные карандашные штрихи на голубом небе. Мы шли вперед, то и дело задевая друг друга, касаясь пальцами ладоней, с любопытством рассматривая жизнь вокруг - будто вдвоем, склонив друг к другу головы и прижавшись коленями, листали огромную книжку с картинками. Река, по всей длине будто схваченная крупными солнечными стежками, тихо плескалась о бетонные края набережной. Если поблизости оказывалось не слишком людно, он обнимал меня сзади и клал подбородок на плечо. Я накрывал его руки своими; мы смотрели на воду, и я рассеянно водил большим пальцем по его запястью, каждый раз с каким-то бессознательным облегчением нащупывая ниточку пульса. Вокруг шумел город, но на короткие мгновение я переставал слышать все остальное: мир сужался до этого едва различимого ритма, до тяжести, с которой он опирался на меня, до тепла его груди и легкого дыхания у моей шеи. Если днем становилось слишком жарко, мы направлялись в парк Нак-Мэгуро. По будням там царила тишина, и кроме пенсионеров и мам, катающих коляски по усыпанным солнечными пятнами дорожкам, слышно было лишь стрекот цикад и шорох шагов по гравию. Мы находили какое-нибудь раскидистое дерево у воды, устраивались в тени и скидывали обувь. Мягкая трава ласкалась к ногам, щекотала между пальцев. - Как приятно, - он провел по земле ладонями, вздохнув от избытка тактильного удовольствия. - Почти как дома. - Тебе не кажется, кстати, что здесь мало травы? - заметил я. - Где - в Токио? - Да, но и вообще по стране, если судить. Каждый клочок земли - либо рисовое поле, либо покрытые лесом горы, либо… - Бетон. По статистике менее одного процента школ в Японии имеют двор с газоном. - И частные дома тоже, - припомнил я. - Мне кажется, мы не видели ни одного с лужайкой. Хорошо, что есть хотя бы парки. - Очень хорошо, - согласился он и потянулся к лежащему рядом пакету. - Итак, что у нас сегодня… Бенто-боксы - традиционные японские контейнеры с готовым ланчем - мы брали по пути. Сначала где придется, без разбора, не слишком рассчитывая на качество: еда навынос - это все-таки не ресторан. Но потом он случайно заметил какую-то крохотную забегаловку на два столика, зажатую между высотками. Владелица - пожилая приветливая женщина опрятного вида, с убранными под сетку волосами, - продавала бенто с домашними обедами. Ближе к полудню там неизменно выстраивалась очередь из служащих близлежащих офисов, а после половины первого все уже оказывалось распродано. Он сказал, что это очень хороший знак, и с тех пор мы частенько туда заглядывали. - Сегодня у нас… - открыв оба бенто-бокса, он положил их на траву и, словно на дегустации, стал перечислять: - Курица с яйцом и зеленым луком и лапша с овощами стир-фрай. Или - эринги с баклажанами и пастой мисо. Из закусок: сырные крокеты в чесночном соусе или яичный сендвич. Ты что будешь? - Эринги - это что? - я наклонился, чтобы рассмотреть поближе. - Грибы. - Нет, грибы я как-то не очень. - Какой ты скучный, - с притворным вздохом он отдал мне курицу. - Никакого в тебе духа авантюризма. - … и крокеты. - Чего это тебе сразу крокеты? - возмутился он. - Я, может, тоже хотел! - Очень жаль, Холм, - покачал головой я, придвигая контейнер. - Просто невыносимо жаль. До слез. Но если ты хорошо попросишь, я - возможно - дам тебе попробовать. Но это ты должен хорошо попросить. - Насколько хорошо? Он положил руку мне на колено и тут же, без предупреждения, двинул выше. - Вот настолько? - Холм! - Что? - Ты с ума сошел?! - я оглянулся. - Мы вообще-то в парке, если ты забыл! С совершенно похабным выражением лица, он встал на четвереньки, скользнул рукой на внутреннюю сторону бедра и картинно облизал губы. - Пожалуйста… И конечно, как по команде - как, блять, по свистку! - тело мгновенно отреагировало на его понизившийся голос, на гипнотизирующую хрипоту, на буквально раздевающий взгляд - отреагировало даже скорее, чем на само прикосновение. В нос ударил его запах, и внизу живота тяжело потеплело. Я дернулся, как ошпаренный - не хватало еще только стояка посреди парка с детишками! - и стал отпихивать его руки. - Прекрати немедленно! - Да ладно, тебе же нравится! Ты всегда очень… ценишь… когда я так прошу… - Холм! Я кому, блять, сказал! - Хорошо-хорошо. Какой ты у меня нервный… Он отодвинулся и, чинно сложив ладони на коленях, уселся рядом. Я сунул ему контейнер. - Вот тебе твои крокеты, забирай! - Нет, ну теперь я уже не хочу… Пару минут, отвернувшись в сторону и изо всех сил сжав челюсти, я восстанавливал дыхание. Он наблюдал за мной с невинным видом, разве что ресницами не хлопал. - Хочешь водички? - … - Холодненькая. - Заткнись. Но куда уж теперь. - Со вкусом персика, - как ни в чем ни бывало продолжил он, щелкая ушком банки. - И пахнет дивно. Настоящим белым персиком. Знаешь, когда… открываешь его… а он весь такой нежный, сочный… и аромат у самой косточки…так бы и вылизал. Сверху бы и… Я повернулся. - Не знаю, на что ты рассчитываешь, но мне уже давно не семнадцать. Мы, спешу напомнить, поженились - тоже уже не вчера. И фазу, когда кто-то реагировал на твой неловкий dirty talk, мы миновали давно. Давным-давно, Холм. Прикусив губу, он посмотрел мне между ног и самодовольно приподнял брови. - Холм. - Да? - Я вижу, словами ты не понимаешь. - Почему не понимаю? Очень даже понимаю. Вот, например, когда ты… - Не понимаешь, - перебил я. - Поэтому, когда мы вернемся домой, я тебя выебу. От неожиданности он моргнул, словно выпадая из игры, и растерянно на меня уставился. Через секунду в синеве заплясали чертики. - Да? - Да, - сказал я. - Поставлю на футон и выебу. Чтобы ты знал, как надо себя вести. - Типа… накажешь? - Нет. Наказывают детей. А тебя я - выебу. - И, наверное, я ничего не могу сделать, чтобы это предотвратить?.. - Ничего. - Хм. Ну что же, - он фыркнул. - Мужчина должен с честью принимать свою участь. - Вот и готовься. С честью принимать. А пока… Я разломил палочки, взял крокет, обмакнул его в соус и, пока он не пустился в дальнейшие разглагольствования, сунул ему в рот. Он дернулся, но сразу взял себя в руки - с чувством прожевал и проглотил. - Очень вкусно. Но возвращаясь… Следом за первым крокетом немедленно последовал второй. На этот раз он не выдержал и расхохотался прямо с набитым ртом. Я машинально занес руку ему за спину - на случай, если он вдруг подавится. К счастью, все обошлось, и я уже было потянулся за третьим, как вдруг почувствовал на себе чужой взгляд. На скамейке неподалеку сидел какой-то старик и, неодобрительно поджав губы, буравил нас глазами. Затем, видимо решив, что достаточно насмотрелся на непотребство, старик поднялся и, опираясь на палку, зашагал прочь. - Нам надо быть осторожнее, - заметил я, невольно провожая взглядом сгорбленную спину. - Или хотя бы проверить, какие у них тут законы насчет… как это называется? - Public display of affection? - Именно: публичного проявление чувств. Особенно для таких, как мы. - Может, он вообще не имел в виду ничего “такого”? - А что, по-твоему, “не такого” он мог иметь в виду?! - Ну… - он тоже посмотрел старику вслед. - Я слышал, у них нельзя передавать друг другу еду палочками. Может, это? - Почему? Он пожал плечами. - Говорят, плохая примета. Вроде как связано со смертью и похоронами, а именно с кремацией, когда оставшиеся кости перекладываются в урну палочками: одной бамбуковой и одной деревянной. По той же причине, кстати, их нельзя втыкать в рис вертикально: так подносят “пищу” умершим и духам предков. Но это, конечно… Он продолжил что-то говорить дальше, но я не расслышал, что именно. Перед глазами все словно заволокло туманом. Я машинально опустил взгляд на руку: пальцы по-прежнему держали палочки - тонкие, сходящиеся к концу, будто остро заточенные лезвия. Несколько секунд я смотрел на них, а потом размахнулся и изо всех сил швырнул в сторону. Осекшись на полуслове, он изумленно проследил за ними. - Ты чего? - Я не знал, - непослушными губами пробормотал я, отчего-то избегая его взгляда. - Прости, я не знал! Если бы я знал, я бы никогда… Он бросил контейнер на траву, встал на колени и накрыл мое лицо ладонями. - Ты чего, это же просто глупости!.. Эй… Я вцепился в его руки, судорожно сжал предплечья, будто ища хоть какого-то заземления. - Ну чего ты?.. - он встревоженно заглянул мне в глаза. - Это же такая ерунда… Темная, иррациональная чушь - не более! Вот, смотри. Он взял мою руку - буквально заставил разжать пальцы - и стал прикладывать к своему лицу, к шее, к груди. - Смотри, со мной все в порядке. Видишь? Я здесь, я никуда не денусь, я… Я резко отдернул ладонь и рванул его к себе. Охнув от неожиданности, он качнулся вперед и впечатался мне в грудь. Я обхватил его что есть силы - как тогда, в больнице Марракеша, будто кто-то пытался отодрать его от меня, - и, сам не понимая зачем, вцепился зубами в край его футболки у ворота. Это был полный абсурд. Умом я прекрасно это понимал, но легче от этого не становилось. Мысль о том, что с ним снова может что-то случиться - и теперь по моей вине! - перекрывала любые довода рассудка. Он не пытался высвободиться - стоял, не не двигаясь, лишь тихонько поглаживал меня по спине. Потом вздохнул. - Мне кажется, у тебя ПТСР. Тебе нужна помощь. Чтобы ответить, мне пришлось выпустить изо рта ткань футболки. - Ерунда. Нет у меня ничего такого. - Я, конечно, не специалист, - продолжил он осторожно, - но, по-моему, у тебя сильная травма наблюдателя. - Нет. - Ты так за меня испугался, что… Я замотал головой. - Послушай, в этом же правда ничего такого, - продолжил уговаривать он. - Это нормально, что ты… - Нет! - перебил я, невольно повышая голос. - Я же сказал: нет! И, прежде чем успел осмыслить, как на самом деле это звучит, выкрикнул: - Мне нельзя! Ты что, не понимаешь?! Мне - нельзя! Если и я тоже, то кто тогда… Он застыл. Кажется, даже перестал дышать. В наступившей тишине я разжал руки, он слегка отстранился и сел передо мной на коленях. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. - Пожалуйста, - сказал он потом. И, глядя в его удивительные глаза, наполненные сейчас только безграничной печалью, я ответил то единственное, что отвечал ему всегда: - Хорошо. Хорошо, я сделаю, как ты просишь. Только, пожалуйста, не грусти. Он еще раз обнял меня, легко коснулся губами губ. Под его прикосновениями мышцы постепенно расслаблялись, каменная тяжесть покидала тело, гул крови в ушах стихал. Я несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, с силой потер лицо руками, словно физически стирая тяжелые, липкие мысли. Мир понемногу возвращался к привычному: солнце светило, цикады пели, трава под ладонями была все такой же мягкой, а он сидел рядом - живой. - Давай уже… поедим. - Давай, - он поднялся, сделал пару шагов в сторону и отыскал в траве мои палочки. Потом усмехнулся: - Мы потеряем жизнь гораздо быстрее, если оставим после себя хоть какой-нибудь мусор. У меня такое впечатление, что тут за каждым деревом прячется по общественному самураю, и все они только и ждут, как бы кто-нибудь провинился. Я все еще с усилием удерживал внутреннее равновесие и молча протянул руку, чтобы забрать палочки, но не успел: прямо у меня перед носом он вдруг согнул их и с сухим треском переломил пополам, после чего аккуратно убрал обломки в пакет. На мой недоуменный взгляд он объявил: - Сегодня едим вилками. - Откуда у тебя вилки? - В кафе положили, - он пожал плечами. - Гайдзинам не доверяют высокое мастерство владения палочками. - С чего вдруг? - невольно возмутился я. - Мы уже в четвертый или пятый раз там берем! - Вот в четвертый или пятый раз и кладут, - фыркнул он. - Ты что, не замечал? И, кстати… - Что - кстати? - На вилки никакие глупые поверья не распространяются. С этими словами он наколол на зубец гриб, вложил вилку мне в руку - я машинально ее принял - а потом накрыл мою ладонь своей и направил к себе. Снял гриб губами, с явным удовольствием прожевал и тут же снова призывно открыл рот. - Теперь курицу. Я только вздохнул и открыл свой контейнер. *** Вместе с обедом мы обычно брали небольшой десерт или фрукты: нарезанное кусочками манго или персик, дольки арбуза, веточку винограда и горсть черники, аккуратно разложенные по отсекам бенто-бокса. - Что у нас сегодня? - Кофейное желе. Это была еще одна странность, к которой мы, впрочем, быстро привыкли. Холодное желе из кофе - “кохи дзели” - подавалось со взбитыми сливками, сиропом, ягодами или шариком мороженого. - Надо бы как-то завязывать со сладким, - он облизал пальцы и с сожалением вздохнул. - А еще с жирным, острым, соленым. Со всем таким вкусным… надо бы завязывать. - После рождества, - я закрыл контейнеры и убрал их в пакет. - Думаешь? - тут же просиял он. Я усмехнулся. - Уверен. Кто же начинает считать калории в середине года?.. И потом, здоровый образ жизни критически переоценен. После обеда он укладывался головой мне на колени, срывал травинку и, задумчиво ее покусывая, начинал что-нибудь рассказывать. Я клал одну руку ему на грудь, а другой осторожно пропускал сквозь пальцы волосы. - Здесь можно нанять парня, чтобы он вместе с тобой смотрел грустные фильмы и вытирал тебе слезы*. - Что, прости? - мне показалось, я ослышался. - Как это - нанять? - Есть такая услуга, - он хитро улыбнулся. - Называется “Handsome Weeping Boys”, стоит от шестидесяти до восьмидесяти долларов за сеанс. - Серьезно? - Ага. Делаешь заказ, в назначенный день - звонок в дверь, и… Исполнителя, кстати, можно выбрать. Он может играть роль автомеханика, полировщика обуви или любителя животных - какой образ больше нравится. - Как выбрать? - По каталогу. - Однако. Ну хорошо, он приходит, - начал рассуждать я, - такой весь из себя невозможно охуенный с эмблемой WWF на всю грудь. Вы смотрите какой-нибудь грустный фильм… А плакать обязательно? - В этом-то и суть услуги. Ты плачешь - он вытирает тебе слезы. Оказывает эмоциональную поддержку. - А… еще что-нибудь входит в пакет услуг? - заинтересовался я. - Если, например, со слезами никак? - Ничего, - ответил он и тут же чувствительно ущипнул меня за ногу. - Ничего больше не входит, ясно? - Ясно. Но за восемьдесят долларов могли бы… Ай! - Не могли бы. - Хорошо-хорошо!.. Интересно, а это только в одну сторону работает? - В каком смысле? Я немного подумал. - Ну вот если, например, меня успокаивает, когда другие люди плачут? Можно он придет и поплачет сам? Он приподнялся на локтях и несколько секунд смотрел на меня очень выразительно. Потом, будто окончательно теряя всякую надежду на мое спасение, покачал головой. - Что? - ухмыльнулся я. - Ничего. - Совсем ничего? - Совсем. Но это многое объясняет. - Вы посмотрите на него. “Многое объясняет”, ну надо же. Так сколько, ты говоришь, это стоит? - Заказать на дом прекрасного незнакомца? - Да. Сколько - сто баксов? - Восемьдесят. - Я заплачу сотню, - решительно заявил я. - Лишь бы он молчал. - Совсем молчал? - Совсем. Ну или… Может, изредка рассказывал что-то интересное. - Я вообще-то только что тебе рассказал! - возмутился он. - Я сказал “интересное”. Он цокнул языком и снова улегся мне на колени. - Очевидно, особенных усилий этому несчастному прилагать не придется. - Это почему? - Потому что от тебя кто угодно зарыдает. Я засмеялся. - Ладно, расскажи еще что-нибудь. - Не буду я тебе больше ничего рассказывать! - Давай, Холм. Я же знаю, что тебе страшно хочется. Согнув пальцы, я начал тихонько почесывать ему затылок. Он зажмурился от удовольствия и стал поворачивать голову, подставляясь под мои прикосновения. - В японском есть слово, означающее акт любования заводскими пейзажами. - Вот это - с трубами, котлами и всякими кранами? И для этого есть отдельное слово? - “Кодземоэ” - переводится дословно как “очарование заводом” или “влечение к заводам”. Здесь популярно ездить в индустриальные зоны, особенно ночью. Даже специальные туры продаются. - Хочешь? - невольно улыбнулся я. Он поднял лицо и улыбнулся в ответ. - Может быть. Согласись, это необычно. - Соглашусь. - Еще есть “бокэтто”, - продолжил он. - Означает “смотреть мечтательно вдаль моря и не думать ни о чем конкретном”. В японском вообще, кажется, много интересных слов. - Почему тогда у них такие идиотские названия рок-бэндов? - усмехнулся я. По дороге в парк мы потратили добрых полчаса, разглядывая афиши местных концертов. В ближайшее время выступали: “Подушки”, “Мистер Спаржа”, “Оральные Сигареты”, “Поцелуй Мою Ногу - 2”, “Миссис Сосиска”, “Спортивная Музыка Конвейерных Людей - СМКЛ”, “Жуткие Орешки”, “Плавленый Банан”, “Сок - это сок” и “Трикотаж”. - Может, это тоже какая-то примета? - По принципу “чем глупее название - тем лучше”? - Наверное. - А у них есть какие-нибудь не совсем дурацкие приметы? - поинтересовался я. - Хм… - он стал вспоминать, что прочел в путеводителе. - Тут считается, что если свистеть, особенно по вечерам, то тебя обворуют. - Неужели? - Да. А если летом пить слишком много напитков со льдом, то облысеешь. А если съешь дикий имбирь, то резко поглупеешь, а то и навсегда останешься дураком. - В Норвегии не растет дикий имбирь, - как бы вскользь заметил я, - однако же… - А если все время говорить гадости, - не меняя тона, прибавил он, - то будешь ходить в синяках. - Ай!.. Хотя, вот этот имбирь - он же дикий... Может, где-то у вас на Осткантен… - … “в синяках”... - Да Холм!.. - Народные приметы врать не будут, - он хмыкнул и мягко потер то место, где только что ущипнул. - Так, достаточно, - я выпрямился и подтолкнул его, чтобы он тоже сел. - Я не намерен терпеть насилие. Вставай, пойдем. - Куда? - Куда-куда… Домой. - Уже? Так быстро? - Вы посмотрите на него, - сварливо пожаловался я неизвестно кому. - Слопал всю еду, отлежал мне все колени, а что не отлежал - там наставил синяков… И ему все мало! Улыбаясь от уха до уха, он потянулся ко мне. - Давай я поцелую, и все пройдет. Иди сюда. - И не подумаю! - не поддался я соблазну, отодвигаясь на всякий случай подальше. - Вот дома… Посмотрим, короче. Он рассмеялся и тоже стал вставать. Мы собрали мусор в пакеты, пакеты засунули в рюкзаки, чтобы рассортировать дома. Остатки курицы он убрал отдельно. - Надеюсь, Меццо будет доволен. *** С Меццо мы познакомились примерно через неделю после приезда. По странному стечению обстоятельств в тот день мы ездили в район Синдзюку, где у восточного выхода станции метро на изогнутом билборде разгуливал гигантский трехцветный 3D-кот*. В перерывах между рекламой пива “Кирин”, косметики и энергетиков кот спал, ел, валялся на спине, сбрасывал что-нибудь со стола и мяукал в микрофон - одним словом, жил свою лучшую кошачью жизнь. Понаблюдав за ним, мы решили на днях съездить еще и в Сибуйю, где таким же образом прохожих развлекал 3D-щенок породы акита*. Уже дома, поднявшись на этаж, мы с удивлением обнаружили еще одного трехцветного кота - на этот раз живого, с ухоженной гладкой шерстью и длинными усами. Кот сидел на нашем коврике и, судя по виду, был крайне недоволен отсутствием ужина. - Ты откуда здесь? - Холм присел перед ним на корточки. - Потерялся? Кот милостиво позволил почесать себя за ухом, затем встал, выгнул спину и, потираясь о его штанину, жалостливо мяукнул. И конечно же, этот дешевый прием сработал безотказно. - Ты голодный? - обрадовался он. - Сейчас мы тебя покормим! - Подожди, - попытался вмешаться я. - Он же явно домашний. Выскочил из какой-нибудь квартиры и… - Выскочил из квартиры!.. - немедленно заворковал он, и я понял, что все: партия проиграна. - Бедный маленький котик!.. Такой голодный! - Холм!.. Но куда там. Перед тем, как переступить порог, “бедный маленький котик” бросил на меня торжествующий взгляд, в котором отчетливо читалось: “А таких, как ты, я на хвосте вертел”. - И как нас зовут? Как такого красивого и голодного котика зовут?.. - Попрошайка его зовут. Жулик и… - А ты его не слушай, - отмахнулся он, доставая из холодильника банку консервированного тунца. - Это он завидует. Он у нас на Весткантен рос, там у них скукотища смертная, и из живности - одни горничные… Там таких хороших котиков отродясь не водилось, да?.. Кто у нас такой хороший котик?.. Хороший котик тем временем вцепился в тунца, то и дело победоносно на меня поглядывая. “Смотри-смотри, - телепатировал я ему, - все равно ничего не насмотришь. Я с двумя такими справился - и это дома, а уж с тобой…” - … можно же, наверное, сделать ветеринарные справки для въезда в Норвегию? - Что? Я резко очнулся и, судя по всему, как раз вовремя: эти двое подельников уже сидели на диване и вовсю обнимались! - Я говорю, - повторил Холм, наглаживая кота между ушами, - что если никто за ним не придет, мы же не можем бросить его на произвол судьбы, правда? - Какой произвол судьбы! - воскликнул я, теряя терпение. - Очнись! Какой произвол - ты посмотри на его упитанную морду! Упитанная морда снова мяукнула, явно представляя меня в зале вылета аэропорта, уже за рамками секьюрити, а себя - на переднем сиденье отъезжающей машины, с ним за рулем. Ага, как же. - У него ошейник, - смакуя момент, выложил я главный козырь. - Наверняка с меткой и адресом. И чип, скорее всего, тоже. Морда отчетливо скривилась, но было поздно. - Да, действительно, - сказал он, нащупывая маленький медальончик. - Его зовут… Матсу. Как ни странно, тот же иероглиф означает слово “сосна”. Может, как символ долголетия? “Как символ “обломись”. - Матсу, Матсу, - позвал он. Кот улегся на подушку и, не спуская с меня взгляда, стал хвостом выстукивать ругательства. Ой, как страшно. Ой, не могу. - Все же странное у тебя имя, - задумчиво обратился он к коту, снова принимаясь почесывать того за ухом. - Наверняка, у твоего владельца были свои причины, но все равно. Давай, пока ты здесь, мы назовем тебя как-нибудь… - Аферист? - … назовем тебя… Меццо. Да, точно - Меццо! - Почему Меццо? - Потому что для “Тре” он слишком маленький, - пожав плечами, ответил он. Я попытался проследить его логику. - “Тре” - в смысле как “et tre” - дерево? Но ты же только что сказал, что… - Нет, в смысле “три”: уно, дуэ… тре. У нас есть Уно и Дуэ, дальше должно идти Тре. Но этот до полноценного Тре не дотягивает. - Вот ты к чему! - наконец понял я. - А “меццо” - это… - Половина. Кот снова мяукнул. - Видишь, ему нравится! - обрадовался он. Впрочем, долго радоваться коту не пришлось. Вскоре в дверь позвонили - коротким, робким звонком. На пороге стояла женщина среднего возраста с собранными в узел волосами, одетая в широкие брюки и льняную рубашку оверсайз. Увидев меня, она улыбнулась и, перемежая слова частыми поклонами, заговорила по-японски. - Suminasen! - я тоже поклонился. - I’m sorry, I don’t speak Japanese, so sorry! One moment please!.. Холм! - крикнул я в квартиру. - Иди сюда и захвати телефон! Он появился уже во всеоружии: с открытым приложением переводчика. Приветливо улыбнулся, поклонился и стал диктовать в микрофон: - “Здравствуйте, мы ваши новые соседи, меня зовут Хенрик, а это - Тарьяй. Мы переехали совсем недавно, мы из…” - Are you American? - вдруг спросила женщина по-английски. - Norwegian, - сказал я. - Оh! - она снова улыбнулась. - Norway! Very cold! Миссис Идзуми Миядзаки жила на последнем этаже вместе с мужем и трехцветным котом Матсу, который, если дверь не закрывали достаточно плотно, имел обыкновение разгуливать по подъезду и ходить в гости к соседям. Поскольку все остальные жильцы сообщили в домовом чате, что следов беглеца не видели, женщина решилась на немыслимое: позвонить в нашу дверь и побеспокоить лично. Миссис Миядзаки работала секретарем в языковой школе для взрослых и за долгое время работы научилась сносно говорить по-английски - с акцентом, но вполне понятно. На звук ее голоса кот вышел в прихожую и тут же оказался в объятиях счастливой хозяйки. - Матсу! Вот ты где! Зачем же ты снова убежал? - Мы его немного покормили, - на всякий случай сказал я. - Тунцом. - Простите за беспокойство, - миссис Миядзаки поклонилась - кажется, уже в десятый раз. - Что вы, никакого беспокойства! На прощание Холм погладил кота по голове и с явным сожалением произнес: - До свидания, Мецц… Матсу. Хороший котик. Приходи как-нибудь к нам еще. Миссис Миядзаки была уже на середине лестничного пролета, когда я - сам от себя не ожидая - вдруг предложил: - Если вам понадобится, чтобы за ним кто-нибудь присмотрел… Она обернулась. Мысленно дав себе подзатыльник, я все же договорил: - … на выходные, например. Или если вам нужно будет куда-нибудь уехать… - О, большое спасибо! Как замечательно, что вы любите животных! Последнее, что я увидел перед тем, как она скрылась из виду, была полная превосходства ухмылка на трехцветной морде. Я вздохнул и покачал головой. - Спасибо, - закрыв дверь, он привлек меня к себе. - Пожалуйста, - я обнял его в ответ. - Хочешь, позвоним сегодня моим? А потом и Сив - посмотрим на наших бандитов? - Хочу, - он улыбнулся. - Я так тебя люблю. С того дня каждый раз, как представлялась возможность, он откладывал с обеда кусочек рыбы или курицы - “вдруг Меццо заглянет”. *** Если мы не задерживались в городе допоздна, то ужинали дома. - Мне нравится смотреть, как ты готовишь, Холм. Мне всегда это нравилось. В жизни, в кино, в карьере он мог сомневаться в чем угодно - мог медлить, мог выбирать неправильно и потом жалеть об этом. А вот на кухне его движения были четкими, точно рассчитанными в пространстве и времени - это были движения человека, уверенного в себе и своих решениях. Это заводило. Как он касался продуктов, как ходили его руки, как под тонкой тканью рубашки или футболки очерчивались мышцы спины - все вместе… возбуждало. Мне одновременно хотелось, чтобы он продолжал, и чтобы все бросил и дотронулся до меня. - Ты… как бы это сказать? На своем месте. - Ты считаешь, мое место на кухне? - он поднял на меня взгляд. - Ты считаешь это обидным? - невольно смутился я. Он улыбнулся. - Совсем нет. - На кухне ты всегда кажешься… - я поискал подходящее слово, - спокойным. Умиротворенным, что ли. Он разбил в блендер два яйца, добавил тунца из банки, анчоусы и каперсы, туда же выжал сок лимона. Взбив соус как следует, он капнул немного на тыльную сторону ладони и облизал. - Это нетрудно. Некоторые блюда, конечно, требуют чуть большего навыка, но в целом… Готовить действительно не так уж сложно. К тому же это успокаивает. - Не уверен, - усмехнулся я. - У нас, скажем, очень разный опыт в этой области. Разговаривая, он достал из холодильника уже готовую телятину, нарезал ее тонкими ломтиками и выложил на тарелки. Потом полил соусом и бросил сверху несколько каперсов. - На кухне не бывает случайностей. Определенные действия дают определенный результат. Отсутствие определенных действий тоже дает определенный результат. Все предсказуемо и можно контролировать. - То есть для тебя это терапия? - спросил я. - В какой-то степени, - он кивнул. - Но люблю я готовить не поэтому. - А почему? Он улыбнулся, взял готовые тарелки и поставил их на стол. - Я люблю готовить потому, что ужасно люблю смотреть, как ты ешь то, что я приготовил. - Не такое уж это и примечательное зрелище, - я улыбнулся в ответ. - Это второе мое любимое зрелище на свете. - А первое? - А первое - это когда ты на коленях, с моим… - Можно было и не спрашивать, - засмеялся я, отпихивая от себя его руки. - Старый ты похабник. Садись давай! Тоже смеясь, он громко чмокнул меня в губы, а потом сел напротив. - Ты никогда не задумывался, почему люди так любят ходить в рестораны? - Чтобы не готовить самим? - хмыкнул я, наливая ему вина. - По крайней мере, это моя причина. - Частично. Но не только. Даже сейчас, когда есть доставка и все можно заказать домой, люди все равно продолжают ходить в рестораны. - Потому что иногда хочется чего-то необычного? - И это тоже, - он покрутил бокал, высвобождая аромат. - Но в основном потому, что именно в рестораны мы приглашаем людей, с которыми хотим разделить важные моменты жизни. Мы любим есть вместе с теми, кого любим. Любим смотреть, как едят они. Это, в общем, очень интимный и сближающий процесс, а в ресторане - с красивым декором и освещением - он максимально приближен к идеальному. - Может, ты и прав, - согласился я. - Мне никогда не приходило это в голову. Он сделал глоток, помолчал немного. - Мне жаль, что в самом начала мы мало куда выходили. Я пожал плечами. - Это было так давно - сто тысяч лет назад. Теперь мы можем ходить по ресторанам сколько захотим. Но для меня это не так важно, как, наверное, для тебя. - Нет? - Мне готовишь ты, - легко ответил я. - Обычно это дает сто очков вперед любому ресторану. - Обычно? - Ну, - я взял приборы и осторожно поддел ножом ломтик телятины. - Соус из тунца поверх мяса... Ты уверен в своем решении? - Тебе понравится, - улыбаясь, пообещал он. - И как это называется? - Так и называется: “Vitello tonnato” - телятина под соусом из тунца. - Это тоже неаполитанское? “Старый проверенный рецепт”? - Вообще-то нет, - хмыкнул он. - Как ни странно, и на севере Италии есть некоторые неплохие блюда. Только Нане не говори. - А это… - Из Пьемонта. - Пьемонт, - задумчиво повторил я, отрезая кусочек. - Пьемонт… Там было необыкновенно вкусно. Лучше не бывает, просто пальчики… Он замер с ножом в руке и молча приподнял бровь. В ответ я посмотрел на него самым невинным взглядом. - Ну а что?.. Они же во все кладут сливочное масло! Много-много сливочного масла. Неудивительно, что на вкус будет потрясающе. Оливковое - которое вы в своем Неаполе суете разве что не в кофе - это, конечно, хорошо, но сливочное… А их ризотто, ммм!.. Поджав губы и по-прежнему не произнося ни слова, он протянул через стол руку. - Я больше не буду! - смеясь, я вцепился в края тарелки. - Я все осознал, я больше не буду! На вкус телятина оказалась очень нежной, с легкой сладковатой ноткой. К моему удивлению, мясо в этом блюде выступало не основным элементом, а только лишь фоном для соуса. Кремовый и плотный, почти бархатный, он раскрывался на языке множеством слоев: от легкого, морского вкуса тунца до пряного, остро-соленого анчоуса; от кратких вспышек горчинки каперсов до лимонной свежести. И в самом конце - снова спокойный, будто голубое небо после шторма, вкус телятины. Позже, убирая со стола, он предложил: - Сделать завтра что-нибудь японское? Терияки, например. - Мне нравится японская еда, - подумав, ответил я. - Но дома мы едим итальянское. Дом - это место, где ты готовишь что-то итальянское. *** После ужина мы целиком отдавались новоприобретенному хобби. В один из первых вечеров, устав после разбора вещей, мы решили никуда не идти, а просто отдохнуть перед телевизором. Было любопытно посмотреть, чем развлекается Япония в свободное от создания идеального общества время. - Это что-то про ковид, - предположил я, наугад выбрав канал. И действительно. В передаче объяснялось, что ковид быстрее распространился в Европе, чем в Японии, в том числе и из-за более мелодичного и деликатного звучания японского языка по сравнению с европейскими. - С европейскими? Это с какими? На экране появилась девушка, сидевшая боком к камере. Перед ней стоял стол, а на нем - небольшой штатив с закрепленным отрезом легкой ткани размером с носовой платок. Девушка приблизила лицо к штативу и нежным голосом произнесла какую-то фразу по-японски. Ткань почти не шелохнулась. Ведущий - мужчина среднего возраста в старомодном костюме - довольно улыбнулся. В качестве контрольного эксперимента девушка нахмурилась, придав лицу строгое выражение, и, с силой выталкивая воздух, произнесла: “This is a pen. A pen”. Как и следовало ожидать, ткань дернулась и затрепетала. Ликующий тон ведущего не оставлял никаких сомнений: именно благодаря японскому языку как подлинному отражению прекрасной эстетики всей японской культуры эпидемию вируса удалось быстро взять под контроль. - Хм, любопытно, - сказал он и потянулся за пультом. С тех пор телевизор стал нашим любимым вечерним развлечением. Понять суть шоу было несложно: во-первых, мы включали синхронные титры, а во-вторых, японское телевидение представляло собой наглядное подтверждение пословицы seen one, seen them all - “увидел одно - видел все”. Что бросалось в глаза сразу - и для этого даже не требовалось читать титры - так это то, что все участники абсолютно всех передач и шоу были всегда - неизменно и абсолютно - счастливы. На Западе мы любим сенсации. Интриги, скандалы, монстров. Громкие разоблачения, “тру-крайм”. Чтобы какой-нибудь именитый шеф-повар, багровый от ярости, со вздувшейся на лбу веной, орал что есть мочи на владельца крохотной забегаловки где-нибудь у черта на куличках. И чтобы этот владелец потом материл этого шеф-повара на чем свет стоит. Мы любим смотреть на насилие - нам необходимо кого-то осуждать; на чужие слезы - от сочувствия страдающим мы преисполняемся приятными мыслями о собственной доброте и эмпатии; на расследования зверских убийств - это щекочет нам нервы. Нам нравится смотреть, когда на кого-то повышают голос: значит, его повышают не на нас. Так мы отдыхаем и эмоционально расслабляемся. Японское телевидение, как выяснилось, устроено кардинально противоположным образом. Никакой критики, ничего негативного или неприятного. Все вкусно, весело, радостно. Очень вкусно, очень весело и очень радостно. Всегда. В каждом эпизоде. Передачи формата “адский шеф-повар наводит порядок” здесь просто не поставили бы в эфирную сетку: “принимающий” шеф обиделся бы, а аудитория расстроилась. Такое никто не стал бы смотреть. Все участники всех без исключения японских шоу демонстрировали зашкаливающий энтузиазм по поводу совершенно обычных вещей, разговаривали исключительно гиперболами - “невероятно вкусно!”, “потрясающе!”, “великолепно!”, “несравнимо!” - и пребывали в таком экстазе, что создавалось впечатление, будто за камерой кто-то угрожает их жизни и здоровью. Каждое действие непременно сопровождалось мультяшным звуком, на каждое утверждение аудитория, если она присутствовала в студии, реагировала многоголосым хором, растягивая при этом гласные до предела: “Чтоооо?”, “Неужеееели?!”, “Вот это даааа!..” На случай если, зритель что-то не расслышал, не понял или понял неправильно, существовали титры: все происходящее на экране дублировалось текстом. Особой популярностью пользовались разнообразные “панели”, где группа так называемых экспертов, представленная, в основном, знаменитостями среднего пошиба, в формате “экран в экране” обсуждала происходящее на видео или в студии. И даже если сама по себе идея шоу была неплохой - например, о людях, проживающих в отдаленных районах или заброшенных домах, - эти “экспертные панели” портили все впечатление экзальтированными возгласами и доведенным до абсурда энтузиазмом: “О боже мой, какая узкая подъездная дорожка!” “Какой чудесный, восхитительный, белый снег!” “- А вы знали, что пожилые женщины в Осаке носят яркую одежду? - Чтоооо?!” Конкретный эпизод, с которого началось наше знакомство с подобными шоу, рассказывал о какой-то милой старушке с крошечного острова возле Кагосимы, которая готовила некий локальный деликатес. Поймав местных жителей, которые до этого занимались каждый своим делом, ведущие выстроили их в ряд и начали допрашивать: - Вы, сэр, едите это блюдо? - Да, ем. Видимая в маленьких окошках внизу экрана панель - двое фриковатого вида мужиков за пятьдесят - один в очках в толстой оправе, другой с бородой синего цвета - и девушка по виду лет то ли тринадцати, то ли тридцати - немедленно пришла в возбуждение. - А вы, мадам, едите это блюдо? - Да, ем. - И ваша семья тоже его ест? - Да, ест. - Ооо, - заголосила панель. После этого безусловно впечатляющего вступления зрителя перенесли в крошечный домик, где на крошечной кухоньке крошечная старушка готовила свое загадочное блюдо. Сначала она взяла рыбу и стала ее жарить. Панель немедленно бросилась обсуждать, как аппетитно выглядит эта рыба. Затем старушка достала второй ингредиент. “Что бы это могло быть?..” Однако интригу решили пока не раскрывать, ведь зритель еще недостаточно намучился: ингредиент замазали блюром, написав поверх “secret” - почему-то по-английски. Этого, впрочем, хватило, чтобы панель устроила бурные дебаты о бесчисленных вариантах. “Что бы это могло быть? - повторял фриковатый мужик в очках. “Я совершенно не представляю, что бы это могло быть!” - вторил ему синебородый хрен. Тем временем маленькая старушка добавила секретный ингредиент к рыбе, и теперь уже вся сковорода оказалась заблюрена целиком. После этого настало время третьего ингредиента - на этот раз не секретного. Им оказался сахар. Сахар вызвал благоговейный трепет - на этот раз не у экспертов, а у студийной части публики. Старушка взяла крошечную ложку и всыпала к рыбе не одну, не две, а три - три! - ложки сахара. Синебородый и тридцатилетняя девушка широко распахнули глаза и беззвучно зашевелили губами: “Три?..” После добавления сахара блюдо оказалось готово. Старушка переложила его из сковороды в тарелку и вынесла в крошечную столовую, где за столом, как клацающая челюстями голодная саранча, уже расселись ведущие. Получив порцию блюда, те завели привычную шарманку: “Восхитительно!”, “Невероятно вкусно!”, “Никогда я не ел ничего подобного!”. Тем временем зритель все еще не в курсе, что это за блюдо и как оно выглядит - и это на сороковой минуте эпизода, посвященного как раз этому блюду, которое готовится только здесь, в этой префектуре, в этой деревне - и нигде больше. Но вот наконец пришло время сорвать покров тайны. Зазвучала торжественная музыка, камера стала медленно - очень медленно! - опускаться к кухонной поверхности… Глаза у участников панели расширились настолько, что почти вылезли из орбит: ”Что же это? Неужели…Чтооооо?...” И… Началась реклама. - Да блять! - не сдержавшись, заорал я. - Какого хрена?! К счастью, после рекламы нам дали прийти в себя: повторили весь процесс готовки блюда с секретным ингредиентом маленькой старушкой в ее маленькой кухне на маленьком островочке возле Кагосимы. Ближе к пятидесятой минуте главный момент наконец настал. Снова раздалась музыка, поехала камера, снова раздалось изумленное “чтооооо?..” Наконец камера остановилась, блюр сняли, и мы увидели, что в тарелке лежит рыба. Фрик в очках подтвердил, что рыба, и заметил, что выглядит очень вкусно. Один из ведущих выразил полное согласие: ”Действительно необыкновенно, потрясающе вкусно!” - Я сейчас что-нибудь разобью, - счел долгом предупредить я, после чего он, смеясь, отобрал у меня пульт. В этот момент музыка сделалась громче, камера медленно приблизила улыбающееся лицо старушки, а потом так же медленно отъехала… - Чтобы я… еще, блять, когда-нибудь!.. И вот. Наконец. …. Мисо-паста. “Чтооооо?..” В студии тем временем начался полный хаос. Ни ошарашенная панель, в полном составе хватающая ртом воздух, ни ведущие, ни повскакивавшая с мест публика - абсолютно никто не был в состоянии поверить, что кто-то - да еще и в Японии, где мисо-пасту кладут во все подряд - использует такой ингредиент с такой рыбой в таком блюде. И в тот момент, когда накал уже просто не мог быть сильнее, ведущие объявили, что блюдо находится прямо здесь, в студии, после чего оно действительно было вынесено и поставлено перед панелью. Попробовав кусочек, синебородый закатил глаза в экстазе, а мужик в очках сказал, что блюдо не только выглядит вкусно, но и на вкус - вкусно. Девушка-женщина просияла лицом и согласно закивала головой. Дальше снова пошла реклама. Я выключил телевизор, и какое-то время мы молча смотрели в темный экран. - Это было… - начал он. - Это… - Это издевательство, - пожаловался я. - Зрителя держат за идиота и каждую банальность мало того, что повторяют по сто раз, так еще и выдают за какое-то откровение!.. Передач подобного типа, когда происходящее на экране непременно сопровождалось преувеличенным изумлением или восхищением зрителей и воплями ведущих, было великое множество: от шоу, где участникам предлагалось перепеть или перетанцевать звезд, до спортивных, где нужно было бегать, прыгать и проходить какие-то лабиринты, или кулинарно-дегустационных, где игроки были вынуждены есть или пить очень соленое или острое. При этом в каждом из таких соревнований предусматривались и наказания в случае проигрыша - как будто самого проигрыша было недостаточно: удары током, посыпания мукой, переодевание в нелепые костюмы, раздевания в публичных местах, сажания в емкость с горячей водой и прочие унижения. В одном из шоу, посвященном дорожным испытаниям, участнику предлагалось добраться из одной части Японии в другую, потратив ничтожно маленькую сумму денег. При этом он должен был круглосуточно носить костюм капибары, мог есть только теплые огурцы и холодные яйца и получал дополнительные очки, если точно угадывал температуру воды в общественных купальнях по дороге посредством погружения в них собственной голой задницы. В другом шоу участники-мужчины соревновались в том, насколько интенсивно они могут плакать, умоляя о пощаде, пока группа женщин стреляла в них резиновыми шариками из рогатки. Впрочем, были и исключения, и эти программы мы оба смотрели с искренним удовольствием, а он - еще и с профессиональным интересом, время от времени делая в телефоне пометки “на будущее”. Так, например, пару раз в неделю шло шоу, главными героями которого были куклы-марионетки. Темы, которые в нем поднимались были при этом далеко не шуточными: “жизнь бывших заключенных женских тюрем”, “дети иммигрантов, которые просрочили визы”, “ловушки онлайн-стримов”. Мне нравилось шоу про “отаку” - людей, особенно сильно увлекающихся чем-либо. Оно называлось “Мир, который не знает Мацуко”, и первый выпуск, который мы посмотрели, рассказывал о человеке, одержимом разными типами степлеров со всего мира. А он больше всего любил развлекательную программу о животных “Зоопарк для всех”, где показывали сюжеты о людях, посвятивших свою жизнь животным, и где знаменитости брали домой кошек и собак из приютов, помогали их социализировать и находить им новых хозяев - так, например, в одном из эпизодов участвовал парень из BTS. Это шоу шло по субботам, и если мы задерживались где-то в городе и не успевали вовремя вернуться домой, то на следующий день смотрели его в записи. - Ну давай, - я брал попкорн и кидал ему в ноги плед, - включай свои кошачьи мелодрамы. Помимо самих шоу существовала реклама - с одной стороны, такая же странная, с неиссякаемым креативом, доходящим порой до абсурда, а с другой - не просто “продвигающая” продукты в привычном нам западном стиле “купите это - и ваша жизнь изменится к лучшему”, а создающая нарративы, рассказывающая об истории, традициях, инновациях и культурных ценностях. Однажды, переключая каналы, мы наткнулись на рекламный ролик производителя мороженого Akagi Nyugyo, вышедший в эфир в 2016 году. Под мелодичную фольклорную музыку, стоя на фоне головного офиса, весь коллектив - президент, вице-президент и целое море сотрудников - глубоко поклонился и на несколько секунд остался в таком положении. Надпись на экране передавала извинения публике за то, что популярное мороженое GariGari-kun, выпускаемое компанией, подорожало с шестидесяти до семидесяти йен - впервые за последние двадцать пять лет. - Это насколько? - я открыл калькулятор валютного курса. - На… девять центов? Они извиняются за поднятие цены на девять центов?.. И по этому поводу делают рекламный ролик? Серьезно?! - Судя по всему. Кстати, об извинениях, - вспомнил он. - У них тут есть чемпионат*. - По извинениям?! В видео двое мужчин в офисных костюмах демонстрировали глубокое раскаяние перед двумя женщинами, взирающим на их попытки с весьма скептичным видом. Сначала мужчины просто кланялись - все ниже и ниже, потом опускались на колени, потом упирались лбом в пол, а в самом конце, когда каждый участник старался любым способом перещеголять другого, извинения превращались практически в акробатику. - Но это же абсурд, - сказал я, наблюдая, как один из участников переходит из статичной позиции “лоб в пол” почти что к брейк-дансу. - “Кто унизит себя сильнее - тот больше раскаивается” - так, что ли?.. Нет, это должна быть пародия! - Думаю, это так и есть, - согласился он, - но пародии не возникают на пустом месте. И он, конечно, был прав: в этом смысле телевидение оказалось для нас источником информации о стране и нравах ее жителей - ничуть не худшим, чем серьезные влоги и путеводители.