Автомобильный клуб «Кричащие орлы»

Палатка поглотила их, отгородив от мира стеной из брезента и ночных звуков леса — треска догорающих углей костра, далекого уханья совы, сонного перешептывания листвы. Джинни и Беллатриса устроились в своем углу, и вскоре оттуда послышалось их сдержанное, приглушенное бормотание, прерываемое тихими смешками и красноречивым шорохом спальников. Они существовали в своем собственном, маленьком мире, где не было места ни для кого больше. Гермиона, стараясь не обращать на них внимания, устроилась на своем матрасе, укрывшись до подбородка спальником. Она лежала на спине, уставившись в темноту, где угадывался конек палатки, и пыталась загнать обратно, в самые потаенные уголки сознания, воспоминание о том поцелуе. Оно было навязчивым, как намертво засевшая в голове мелодия. Холодное прикосновение. Запах альпийского воздуха и кожи. Она зажмурилась, пытаясь думать о чем-то другом. О работе. О книге, которую читала. Но все мысли рассыпались в прах, едва лишь полог палатки отодвинулся, впуская внутрь ночную прохладу и силуэт Нарциссы. Та вошла бесшумно, как тень. Лунный свет, пробивавшийся сквозь полупрозрачную ткань тента, выхватывал из мрака ее стройные ноги, тонкую талию, белизну кожи. Не говоря ни слова, отвернувшись к своему спальнику, Нарцисса начала раздеваться. Гермиона застыла, забыв дышать. Она знала, что должна отвернуться, чтобы прилично было бы сделать вид, что она спит. Но ее парализовало жгучим, стыдным любопытством. Нарцисса сбросила с себя облегающую водолазку, и в полумраке мелькнула изгиб ее спины, лопатки, тугой хвост светлых волос, рассыпавшийся по плечам. Затем последовали джинсы, снятые с практичной, небрежной грацией. И вот она стояла там, всего в паре шагов, в только лишь в коротком шелковом слипе и нижнем белье — дорогих, кружевных, цвета слоновой кости, которые при лунном свете казались белыми. Она была… совершенством. Не мягким и округлым, а резким, скульптурным, высеченным из мрамора. Каждая линия тела была точной и чистой. Холодная красота, которую хотелось разгадать, как сложную математическую формулу, которую жаждалось… осквернить теплом своего прикосновения. Желание накатило на Гермиону внезапно и с такой сокрушительной силой, что у нее перехватило дыхание. Оно было физическим, жгучим, сосредоточившимся где-то глубоко внизу живота. Ее пальцы непроизвольно сжали грубую ткань спальника, ей безумно захотелось встать, подойти сзади, прижать ладони к той холодной коже на ее талии, провести губами по хребту между лопатками, вдохнуть ее запах, уже не через расстояние, а вплотную, ощутить, задрожит ли она от этого. Она представила, как шелк ее белья шуршит под ее пальцами, как кружево упруго натягивается на бедре, если провести рукой чуть ниже. Представила, как Нарцисса оборачивается, и в ее ледяных глазах вспыхивает не гнев, а то же самое всепоглощающее, обезумевшее желание. В соседнем углу послышался сдавленный стон Джинни, приглушенный чьей-то ладонью — вероятно, Беллатрисы. Этот звук лишь подлил масла в огонь, сделав фантазии ярче, осязаемее, невыносимее. Нарцисса, казалось, была совершенно не смущена своим полуобнаженным видом. Она неторопливо, с той же ледяной невозмутимостью, надела какую-то длинную шелковую ночную рубашку и лишь тогда, уже скрытая тканью, повернулась, чтобы лечь. Их взгляды встретились в темноте. Гермиона не успела отвести глаза, притвориться спящей. Она застыла, смотря на нее широко раскрытыми, потемневшими от желания глазами, с губами, приоткрытыми для прерывистого дыхания. Нарцисса замерла на мгновение. Ее бесстрастная маска дрогнула. Взгляд, скользнув по лицу Гермионы, по ее сведенным пальцам, впившимся в спальник, стал пристальным, осознающим. Она видела. Видела все. Видела это немое, отчаянное вожделение, написанное на каждом миллиметре ее тела. В уголке ее рта дрогнула почти невидимая нить. Не улыбка. Не насмешка. Нечто более сложное и опасное. Не говоря ни слова, она молча легла в свой спальник и повернулась к Гермионе спиной. Но в этой спине, в этой демонстративной отстраненности, Гермиона прочла все, что ей нужно было знать. Это не было отвержением. Это был вызов. Молчаливое, высокомерное: «Хочешь? Попробуй взять». Гермиона медленно выдохнула, чувствуя, как дрожь пробегает по всему ее телу. Она перевернулась на бок, лицом к спящей фигуре, и закрыла глаза, но перед ней стоял только один образ: силуэт в кружевах и шелке, залитый лунным светом. Сон не приходил очень, очень долго. *** Гермиона лежала неподвижно, затаив дыхание, слушая, как бьется ее собственное сердце. Оно стучало где-то в горле, громко, бешено, казалось, его эхо разносилось по всей тихой палатке. Она смотрела в темноту на спину Нарциссы, на легкий силуэт, угадывающийся под шелком ночной рубашки. Ее пальцы все еще помнили грубую ткань спальника, которую они сжимали в порыве безумного, внезапного желания. А перед глазами стоял тот образ: Нарцисса, залитая лунным светом, в только лишь кружевном белье. Совершенная, холодная и недоступная. Как мраморная статуя, которую отчаянно хотелось согреть своим теплом, оставив на ней следы своих прикосновений, своих поцелуев. Желание не утихало. Оно тлело где-то глубоко внутри, горячее и настойчивое. Ей хотелось протянуть руку через узкое пространство, разделявшее их спальники. Прикоснуться к шелку на ее плече. Ощутить под тканью тепло ее кожи. Притянуть ее к себе и повторить тот поцелуй у костра — но уже без зрителей, без принуждения. Только ее инициатива. Ее губы на губах Нарциссы. Ее руки, скользящие по ее спине. Она сглотнула, чувствуя, как пересыхает в горле. Мысли путались, стыд боролся с всепоглощающим влечением. Она закрыла глаза, пытаясь прогнать навязчивые образы, но они были лишь ярче. В соседнем углу послышался сдавленный вздох, а затем — приглушенный, довольный смешок Джинни. Звуки были красноречивыми и лишь сильнее раскаляли кровь. Гермиона повернулась на другой бок, стараясь не шуметь, и уткнулась лицом в подушку, пытаясь заглушить в себе это пламя. Но оно не гасло. Оно жгло изнутри, напоминая о том, что всего в полуметре от нее лежит женщина, чье присутствие свело ее с ума за один вечер. И тишина между ними была громче любого признания. *** Тишина в палатке была обманчивой. Ее разрывали сдавленные вздохи, приглушенные стоны и тяжелое, прерывистое дыхание, доносящееся из угла, где устроились Джинни и Беллатриса. Каждый звук, каждый откровенный шорох спальников заставлял Гермиону сжиматься внутри, усиливая и без того невыносимое напряжение. Она лежала, уставившись в потолок, и чувствовала каждую клеточку своего тела, каждое биение крови в висках. — Ты же не спишь? Голос Нарциссы прозвучал в темноте тихо, почти беззвучно, но для Гермионы он прозвучал громче любого стона. Он был низким, бархатным, лишенным своей привычной ледяной стати. В нем слышалась лишь усталость и... что-то еще. Что-то натянутое, как струна. Гермиона замерла, не в силах вымолвить ни слова. Она лишь едва слышно выдохнула, что, видимо, и стало ответом. Послышался легкий шелест. Нарцисса повернулась на бок, лицом к ней. В темноте были видны лишь смутные очертания ее особенности, но Гермиона чувствовала на себе тяжесть ее взгляда. — Эта... звуковая фонограмма, — продолжила Нарцисса с легкой, едва уловимой дрожью в голосе, — делает невозможным любой намек на сон. Как будто в подтверждение ее слов, из угла донесся особенно громкий, сдавленный стон Джинни, за которым последовало низкое, хриплое бормотание Беллатрисы — ободряющее, властное, довольное. Гермиона сглотнула комок в горле. — Да, — прошептала она, и ее собственный голос показался ей чужим, хриплым от напряжения. — Я... я не могу... Она не успела договорить. Нарцисса приподнялась на локте. Ее движение было плавным, но в нем чувствовалась какая-то новая, нервная энергия. Она наклонилась к Гермионе. Теплое дыхание коснулось ее щеки. Пахло мятой и дорогим коньяком. Затем — мимолетное, легчайшее прикосновение мягких губ к ее скуле. Это был не поцелуй. Это было скорее признание. Знак. Молчаливое «я тоже это слышу», «я тоже не сплю», «я тоже не могу это вынести». Но в этой мимолетности была такая интенсивность, такая намеренность, что у Гермионы перехватило дыхание. Она зажмурилась, вжимаясь в подушку, чувствуя, как по щеке разливается жар от того места, где только что были губы Нарциссы. Та не отстранилась. Она оставалась рядом, ее лицо было всего в сантиметре от щеки Гермионы. Гермиона чувствовала исходящее от нее тепло. — Они совершенно нас не стесняются, — прошептала Нарцисса прямо ей в ухо. Ее голос был тихим, но каждое слово било прямо в мозг, в кровь, в низ живота. Из угла снова донесся стон, на этот раз более продолжительный, почти рыдающий. Беллатриса что-то прошептала в ответ, и послышался призывный, влажный звук поцелуя. Нарцисса медленно, почти неосязаемо, провела кончиком носа вдоль скулы Гермионы к ее виску. Дыхание ее стало чуть более частым. — Может, нам стоит... дать им повод для смущения? — ее шепот был едва слышен, но в нем звучал настоящий вызов. И Возбуждение. Гермиона больше не могла сопротивляться. Она повернула голову, и в темноте их губы встретились уже не как случайность или принуждение, а как молчаливое, обоюдное соглашение. На этот раз поцелуй не был холодным. Он был горячим, полным того самого напряжения, что копилось весь вечер. В нем был вкус запретного плода, тихой мести сестре и взрывного, взаимного желания, наконец нашедшего выход. А фоном, как самая развратная музыка, продолжали звучать стоны сестры и подруги.