Автомобильный клуб «Кричащие орлы»

Воздух в палатке стал густым и сладким, пахнущим кожей, потом и чем-то диким, незнакомым Гермионе. Нарцисса правила этим хаосом с безраздельной властью, её пальцы скользили по коже Гермионы как по карте неизведанных земель, оставляя следы-напоминания — здесь был укус, здесь синяк, здесь влажный поцелуй. Внезапный крик Джинни разорвал воздух — не сдержанный, а полный настоящей, животной радости. Гермиона инстинктивно повернула голову в их сторону. Свет луны, пробивавшийся через ткань палатки, выхватил из мрака картину, от которой у Гермионы перехватило дыхание. Беллатриса, полусидя, держала Джинни на себе. Её лицо было искажено гримасой абсолютного торжества, владения. А её пальцы — длинные, утончённые, с темным лаком — медленно выходили из сокровенной глубины Джинни, блестя во влажном свете. Гермиона замерла, заворожённая этим откровенным жестом. Это было так интимно, так грубо и так прекрасно, что сердце ушло в пятки. Она чувствовала, как её собственная плоть отзывается на это зрелище горячей волной, стыдливой и непреодолимой. Нарцисса заметила её взгляд. Заметила и замершую реакцию. Её губы изогнулись в улыбке хищницы, которая видит слабость своей добычи и знает, как ею воспользоваться. — Смотри, — её голос прозвучал как шелковый кнут, заставляя Гермиону вздрогнуть. — Смотри, как она её принимает. Как она отдаётся. Хочешь также? Её пальцы, влажные от её же сокровенной влаги, грубо провели по губам Гермионы, заставляя её ощутить собственный вкус — терпкий, женственный, пьянящий. — Открой рот, — приказала Нарцисса, и в её тоне не было места возражениям. Гермиона повиновалась, и пальцы Нарциссы вошли в её рот, скользя по языку, имитируя тот самый ритм, что она только что видела. Это было унизительно. Это было возбуждающе до головокружения. — Ты вся дрожишь, Грейнджер, — констатировала Нарцисса, выводя пальцы и следя, как Гермиона инстинктивно пытается поймать их губами. — Вся горишь. И это я ещё даже не начала. Она резко перевернула Гермиону на живот. Холодный воздух коснулся её обнажённой спины, заставив кожу покрыться мурашками. Последнее, что увидела Гермиона перед тем, как уткнуться лицом в подушку, — это взгляд Нарциссы — тёмный, полный голода и обещания. — Не оборачивайся, — прозвучал приказ. — Прочувствуй. Первый удар языка был как удар тока. Горячий, влажный, безжалостно точный. Гермиона вскрикнула в подушку, её пальцы вцепились в ткань спальника. Нарцисса не давала ей опомниться, её язык кружил, впивался, исследовал каждую складку, каждую тёмную тайну её тела с методичной, почти научной тщательностью, которая сводила с ума. Гермиона теряла связь с реальностью. Мир сузился до этого языка, до этих рук, впивающихся в её бёдра, до собственных стонов, которые она уже не могла сдерживать. Она металась под её ртом, её тело было больше не её собственным — оно было инструментом в умелых руках Нарциссы, и на нём она играла симфонию абсолютного распада. Где-то на краю сознания она слышала, как Беллатриса хрипло смеётся — одобрительно, почти по-товарищески. И этот звук, странным образом, лишь подстёгивал обеих. — Пожалуйста... — выдохнула Гермиона, уже не зная, о чём она просит — остановиться или никогда не прекращать. Нарцисса подняла голову. Её подбородок блестел. — Проси красиво, — прошептала она, её голос был хриплым от напряжения. И Гермиона стала просить. Слова, которые она никогда бы не произнесла при свете дня, лились из её пересохших губ — грязные, откровенные, полные отчаянной нужды. Она просила её языка, её пальцев, её внутри себя. Нарцисса слушала, и её глаза горели в полумраке как у настоящей волчицы. Выслушав всё, она медленно провела двумя пальцами по её мокрым губам, смазала их её же влагой. — Как прилежная девочка, — проворковала она с насмешкой, полной тёмной нежности. — Теперь получишь награду. Она вошла в неё с одного точного, безжалостного толчка. Гермиона закричала — не от боли, а от шока, от переполняющей её полноты. Это было непохоже ни на что. Это было вторжение. Это было обладание. Это было возвращение домой. Нарцисса не давала ей привыкнуть, сразу задавая жёсткий, нетерпеливый ритм. Каждый толчок отзывался глухим ударом в самое нутро, заставляя видеть звёзды. Гермиона была прижата к матрасу, полностью во власти этой силы, этой ярости, этой невероятной, сокрушительной близости. Она обернулась — вопреки запрету. И увидела её лицо — прекрасное, искажённое усилием и концентрацией, с прилипшими ко лбу светлыми прядями. Увидела и поняла, что Нарцисса тоже на краю. Что её контроль — это тонкий лёд, и он вот-вот треснет. Это зрелище стало последней каплей. Волна накатила из глубин, сокрушительная, не оставляющая камня на камне. Её тело содрогнулось в немом крике, её внутренности сжались вокруг пальцев Нарциссы с такой силой, что та издала короткий, хриплый звук — нечто среднее между стоном и торжествующим смехом. Следом за ней рухнула и Нарцисса. Она припала к её спине, впиваясь зубами в её плечо, заглушая собственный крик в её коже. Её бёдра ещё несколько раз дёрнулись в судорожном ритме, прежде чем она замерла, всей тяжестью своего тела прижимая Гермиону к матрасу. В палатке воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым, хриплым дыханием четырёх женщин. Воздух был пропитан запахом секса, соли и распада. Первой заговорила Нарцисса. Она приподнялась, и её губы коснулись уха Гермионы. — Ну что, Грейнджер, — её голос снова был бархатным, но теперь в нём слышалась усталость и странная, почти нежная удовлетворённость. — Довольна спектаклем? Гермиона, не в силах вымолвить ни слова, лишь бессильно кивнула, уткнувшись горящим лицом в подушку. Ответом ей стал тихий, низкий смех Нарциссы — звук, который она, казалось, будет слышать даже во сне.