imperium aureum

правило №8: некоторые двери не отпираются ключами. их можно открыть лишь острой необходимостью спрятаться от внешнего мира. пау кубарси знал многое: расписание аукционов «сотбис», как отличить бирманский рубин от тайского, и на каком курорте его отца в сен-бартелеми лучше сезонные устрицы. но он понятия не имел, почему стоит босиком на ковре частного джета, в уже закатном свете в абсолютном непонимании и почему рауль асенсио уже двадцать минут молчит, глядя в иллюминатор. полет прошёл в напряжённой тишине. никаких объяснений, только строгое «собирайся» и чёрная машина до ангара. пау думал, что это запоздалая форма наказания, или, что еще хуже, месть. рауль не сказал ни слова. просто сел рядом, закрыл глаза и больше не посмотрел на него до самого приземления. — рауль, что вообще происходит? - в очередной раз спросил он, когда трап коснулся земли. он старался сдерживать нарастающую панику, потому что они уже приземлились, а понимания и контроля ситуации не прибавилось. — мы у меня дома, - отозвался тот спокойно. — добро пожаловать.

&

город встретил их тёплым солнцем. вдалеке шумел океан, и на горизонте дрожали жёлтые огни. пау ждал машины с водителем, возможно, лимузина, но рауль просто взял свою дорожную сумку и направился к стоянке без слов. машина была старая, тёмно-серая, с облезшей краской и пледом вместо чехла на сидении. пау скривился. — ты серьёзно?.. - пробормотал он, вжимаясь в кресло, от которого пахло солнцем, кожей и мятой тканью. — а кондиционер тут где? рауль завёл двигатель. — ветер с окна. пользуйся. они ехали долго. сначала через центр, потом улицы стали беднее, люди - проще, вывески - выцветшими, а дома - неровными. где-то сушилось бельё, дети гоняли мяч, кто-то кричал в окно, призывая детей присоединиться к позднему ужину. — это розыгрыш какой-то? - спросил пау без намёка на смех. — или мы просто свернули не туда? рауль не ответил и наконец машина остановилась. одноэтажный дом с выгоревшей крышей, облупленными ставнями и железными перилами, покосившимися от времени. рауль вышел первым. пау остался в машине и видел, как асенсио вдруг замедлил шаг, стал… другим. его плечи чуть сгорбились, шаг стал осторожнее. он глубоко вдохнул и только тогда нажал на дверной звонок. сначала стояла густая тишина, отягченная ожиданием и волнением, а потом послышался лёгкий, торопливый топот и на пороге появилась женщина лет шестидесяти с морщинистым, но живым лицом. — рауль…? - голос сорвался на полувздохе, она прикрыла рот ладонью, будто увидела призрак. — madre… — тихо сказал он. она ахнула и бросилась к нему, обняв крепко, будто не верила, что он настоящий. слёзы лились беззвучно, почти стыдливо и блестели на её щеках. пау стоял вдалеке и не знал, куда деть руки. он не умел быть свидетелем чужих семейных сцен, особенно таких настоящих. женщина взглянула на кубарси поверх плеча рауля. — а это…? — его зовут пау, - хрипло сказал рауль. — он будет с нами на пару дней. — ну хоть кто-то приехал с ним. он, знаешь ли, вечно один, - с живым интересом сказала мать, поправляя воротник сына. рауль вздохнул. — входи уже, хватит на месте топтаться, - буркнул он пау. — ужин уже скоро будет. пау, привыкший к стерильному богатству, чувствовал себя не в своей тарелке. он огляделся, сел неловко, как будто боялся испачкать мебель. рауль помогал матери на кухне и говорил с ней тихо, спокойно, почти шепотом, а пау слушал, как они обсуждают сад, соседа, чей-то день рождения. он впервые видел асенсио живым: без оружия и вечно напряжённого взгляда. такой рауль для него был открытием. он - простой человек, с матерью, в доме, пахнущем тем, чего у пау никогда не было. семьёй. вокруг всё по-прежнему отдавало заботой, уютом и временем. хотя пау чувствовал себя не на своем месте, но он был словно гость в чужом и теплом сне, от которого почему-то просыпаться не хотелось. рауль вырвал его из мыслей, бросая короткое «я в душ. веди себя нормально» и оставляя его одного в гостиной комнате. пау только кивнул, не скрывая раздражения. они почти не разговаривали весь путь от аэропорта, и это молчание было давяще странным. мать асенсио заметила его смятение и жестом пригласила его сесть за стол. — чаю? - спросила она по-испански, с явным канарским акцентом, из-за чего пау долго думал, что же именно она сказала. — можно… - пау опустился на стул осторожно, боясь задеть что-то ненароком. — ты друг рауля, да? - спросила она, наливая травяной чай, запах которого рассеялся по всей комнате. пау напрягся. — что-то вроде того, - уклончиво ответил он. — ты очень тихий для друга моего сына, - с доброй насмешкой заметила она, глядя на него внимательно. — он обычно водит с собой более шумных людей. пау не знал, как реагировать. ему стало неловко. он ненавидел чувствовать себя чужим, особенно в глазах матери человека, который только что буквально увёз его в неизвестном направлении без спроса. она моментально заметила это, будучи человеком проницательным и с большим багажом жизненного опыта. — подожди, - сказала она, отошла к старому буфету и через пару секунд вернулась с бутылкой и двумя тонкими стаканами. — это орухо. совсем немного, чтобы снять напряжение. оно домашнее, не бойся. — ваш сын не разрешает мне пить. — здесь никто не стучит. пау моргнул и улыбнулся впервые за вечер. маленький глоток обжёг горло, но согрел грудь. — ну… - выдохнул он. — рауль… ваш сын… он буквально сводит меня с ума. женщина рассмеялась. — это он умеет. с самого детства упрямый, как бык. — он всё время контролирует меня. думает, что знает, что для меня лучше. запирает, следит, указывает. алкоголь всегда действовал на него не самым лучшим образом, открывая мысли, запертые на ключ в его голове, а контролировать речь становилось всё тяжелее и тяжелее. привкус виноградного алкогольного напитка таился на языке, даря ему ощущение свободы. — а ты? как часто с ним препираешься? - она прищурилась. пак вдруг сам удивился, как легко слова пошли. — я ничего не знаю. ни о нём, ни о себе. он пугает меня, раздражает, выводит, и при этом… я чувствую себя каким-то нужным, когда он рядом. хотя он вечно бесится и презирает меня. наверное, справедливо. я избалованный, я это знаю. она внимательно слушала, а на лице не было осуждения или удивления. — он не злой, пау, - сказала она наконец. — просто жизнь не научила его говорить мягко. он молчит, когда его рвёт изнутри, но если ты пробился сквозь этот камень, значит, для него ты важен. больше, чем он может показать. пау, уставившись в стакан, замолчал. он и сам не мог разобрать, чего именно хочет: доказать раулю, что он сильнее, или просто получить от него признание, внимание, лишнее прикосновение. мать рауля встала, прерывая вихрь в его голове. — я собиралась заглянуть к соседке, у неё беда с сердцем. не переживай, рауль скоро спустится. подожди его, ладно? пау молча кивнул, провожая её взглядом. когда дверь за ней закрылась, кухня вдруг показалась слишком тихой. когда рауль вернулся с верхнего этажа, вытерев мокрые волосы полотенцем, его шаг замедлился на пороге кухни. на фоне лампы с тёплым освещением сидел пау. расстёгнутый воротник рубашки, стеклянный взгляд и лёгкая краска на щеках привлекли внимание старшего, как и стоял пустой стакан и стоящий на кухне запах чего-то крепкого. — ты пил? пау лениво повернул голову, будто не сразу понял, о чём речь. — совсем немного. твоя мать — женщина с очень доброй душой. мы приятно провели время. рауль долго молчал. было безумно странным и непривычным видеть пау таким спокойным, расслабленным, слегка пьяным и мягким. собственные мысли, диктуемые подсознанием, его не устраивали, поэтому он резко выпрямился и коротко бросил: — хватит сидеть. надо проветрить тебе голову.

&

— видишь эту мастерскую? здесь я работал ещё с десяти лет, в основном, за еду. они шли по узким улицам с облупленной краской на стенах, вывешенным бельём между балконов и детским смехом, доносившимся из переулков. всё это по-странному украшало кварталы, делая их по-своему уютными. пау съежился от вечернего свежего ветра, исходящего со стороны набережной и почувствовал, как слова рауля, сказанные вполголоса, отзываются внутри. — а тут была лавка марии, - он указал на закрытую дверь с обветшалой вывеской. — она готовила пирожки, и никогда не брала деньги с детей, даже если знала, что завтра ей будет нечего есть. у неё сын погиб на стройке, но она улыбалась всегда, даже в день похорон. такая была женщина. пау шёл молча, слушал. голова будто стала легче, но от этого мысли только громче. рауль говорил всё больше, будто открывался, как книга с выцветшими страницами, что поражало кубарси. он знал старшего больше месяца и он никогда не говорил так много, как этот вечер. — я знал каждого в этом квартале. мы делились водой, хлебом, одеждой. у нас не было ни безопасности, ни связей, ни семейного герба, но была честь и уважение друг к другу. и если сосед стучит в дверь в полночь, ты обязан открыть, не спрашивая зачем. пау опустил взгляд. в ноздрях стоял запах пыли и старого бетона, далеко тянуло гарью от костров или жаровен. всё вокруг жило вразрез с тем, к чему он привык, но он понял, что именно здесь обитает настоящая жизнь. где-то за спиной хлопнула дверь и в окне мелькнула фигура ребёнка, свет в фонарях был тусклым, мутным, как сквозь пыльное стекло. один из фонарей и вовсе мигал, придавая улочкам пугающе-нереальный вид. — я не верю, что здесь вообще кто-то живет, - прошептал пау недоверчиво. рауль обернулся, а лицо его ничего не выражало. он подошёл к одному из старых домов с перекошенной дверью и постучал. пау уставился на него в изумлении. через пару секунд заскрипел засов, и дверь приоткрылась. из темноты выглянула женщина, лет пятидесяти, в домашней кофте, с усталым лицом и внимательными глазами. — рауль? - удивилась она. — buenas noches. не одолжите нам стакан воды? женщина расплылась в улыбке, хоть и немного озадаченно, кивнула и скрылась в доме. через минуту она вернулась с пластиковой бутылкой и двумя старенькими, помутневшими стаканами. — gracias, señora. - рауль взял воду, поклонился чуть в плечах. — как ваше здоровье? — aguantando, hijo. - она махнула рукой и ушла в дом, оставив дверь приоткрытой. — здесь не богато, - начал рауль спустя пару минут, когда они снова пошли вдоль улицы. — люди здесь работают на трёх работах, отправляют деньги родителям в другие города, воспитывают детей в одиночку и собираются по вечерам просто чтобы поговорить. младший не отвечал. он шёл рядом, держал стакан обеими руками, будто опасался, что уронит. — никто здесь не говорит: «вы не знаете, кто я и мой отец», потому что это не имеет значения. они дошли до пустынного берега и чёрного, бушевавшего моря. ветер здесь был сильнее. рауль расположился на песке и смотрел вперёд, на бескрайнее море. пау остался чуть позади, переводя взгляд с дороги, по которой они пришли, на дома, окна, тени, запахи. он впервые увидел, как тесно переплетены нехватка и человечность. асенсио не смотрел на него, не требовал ответа, но в его молчании звучал вопрос: «ты понял?». — рауль, — пау нарушил тишину неуверенно, почти шёпотом. — а зачем ты вообще сюда поехал? в смысле… так спонтанно. старший не сразу ответил, лишь взял паузу, вдохнул воздух и выдохнул медленно, как будто стирал внутри что-то лишнее и пытался подобрать правильные слова. — меньше месяца назад умер мой отец. - его голос прозвучал ровно, говоря о чем-то прошедшем, но непрожитом. — хотел навестить мать, пока могу, - продолжил он. — пока она жива. пау замер. его сердце дёрнулось, но в голове нарисовался образ милой женщины, с которой рауль познакомил его в собственном доме. он нашёл в себе силы выдавить: — но твоя мама не похожа на убитую горем женщину. рауль тихо усмехнулся, выпрямляясь и, наконец, заглядывая младшему в глаза. — ты многого не знаешь. - пау вопросительно вскинул бровь. — я никогда не знал своего настоящего отца. мать сказала, что он погиб ещё до моего рождения. а потом, в пятнадцать, меня отправили в одну… так скажем “структуру”, - никаких имен и названий в целях безопасности. хотя асенсио был уверен, что кубарси наутро не вспомнит ничего, он не мог так взять и запросто довериться ему. даже пьяному. — сначала для порядка, а потом для войны. там меня взял под своё крыло альваро асенсио. — ты… - пау едва перевёл дыхание. — ты говоришь про альваро? компаньона моего отца? рауль кивнул. — да. он был мне как отец. единственный, кого я так называл. — что с ним случилось? рауль не отвёл взгляда. его глаза были темны, как море ночью. — его убили по вине твоего отца. кубарси застыл. плечи его были напряжены, в пальцах стояла легкая дрожь. он смотрел в песок, но всё будто исчезло из поля зрения и стало глухо. возможно, рауль был слишком упрям в своем желании исправить кубарси и ему стоило изложить свои предположения чуть мягче, без прямых обвинений. возможно… асенсио продолжал смотреть на морскую волну, утопающую в ночной темноте, пока не услышал тихий всхлип. пау сидел сгорбившись и сжав руки между колен, пытаясь их согреть. его лицо было мокрым. он не пытался стереть льющиеся слёзы, он просто бесшумно плакал, словно был ребенком, который понял, что сделал что-то не так, но пока сам не понял, что именно. асенсио не знал, что говорить. успокаивать людей он никогда не умел, даже в детстве, когда видел мать плачущей от усталости, он всегда приносил ей стакан воды и молча сидел рядом, сжимая её за руку. больше чем чужие слёзы он ненавидел лишь свои. слова застряли у него в горле и он чуть ли не начал жалеть о том, что вывалил на мальчишку столько. не говоря ни слова, рауль стянул с себя худи оставляя на себе только футболку. ранее он отметил, как младший дрожит. от холода или нет - гадать он не хотел, поэтому прогретая теплом его тела ткань легла на плечи пау. затем подсел к нему ближе, притягивая и, все еще без слов, крепко обнимая. впервые кубарси не находил в себе сил сопротивляться тому, что делает асенсио. вязкое чувство тепла осело на его сердце, причем не физического, от теплого худи на плечах, а ментального, неосязаемого. младший всхлипнул снова, на этот раз почти беззвучно, оставляя влажные следы от слез на чёрной футболке рауля. ему было холодно и жарко одновременно. всё внутри спуталось, как будто впервые кто-то показал, что он живёт не на вершине мира, а на вершине лжи. рауль не отпускал, осторожно поглаживая его по спине. он и думать об этом не хотел, но рациональная часть его сознания назойливо шептала о том, что между ними что-то возникает. что-то, что было глубже, чем вожделение, чище, чем злость и человечнее, чем вечная борьба. он должен был пресечь это всё. он не может, ему нельзя. нельзя чувствовать что-то теплое к человеку, которого должен ненавидеть. но рауль понимал, что каждая его адекватная мысль предательски испарилась в воздухе после того, как он посмотрел на лицо пау, который прикрыл глаза. на ресницах его застыли жемчужины слёз, но он больше не плакал. асенсио осторожно провел ладонью по влажной щеке младшего, выдыхая тяжело.

&

улица, по которой они шли ранее, тонула во мраке. — почему так темно? - спросил пау, всматриваясь в окна домов. ни одного огонька. горели лишь редкие фонари далеко в стороне, кажется, вовсе в другом районе. рауль даже не обернулся на него и ответил: — после полуночи отключают электричество, чтобы экономить. после того, как они вошли в пустой дом, асенсио проводил младшего в свою детскую комнату, собираясь спуститься вниз, чтобы переночевать на диване. — подожди… останься со мной. старший бросил на него быстрый и внимательный взгляд, не веря тому, что услышал. — ты серьезно? — ненавижу темноту. сказать «мне страшно» он не мог, но рауль понял и без того, убеждаясь в очередной раз в том, что кубарси всё ещё ребенок. — я уйду сразу же, если услышу храп. пау скривился, толкая асенсио в плечо. его комната была небольшой, и даже в темноте младший успел просканировать её. хотя здесь давно никто не жил, были заметны следы прежнего уюта. ему больше не было холодно. то ли от теплого одеяла, которым его накрыл рауль, то ли от того, что рауль сделал это и устроился рядом. лицом к лицу, глаза в глаза, совсем не стесняясь и изучая каждый миллиметр его лица. видимо, алкоголь так и не выветрится из его крови, иначе нельзя было объяснить то, что он уже тянулся рукой к шее асенсио, тихо прошептав «я хочу, чтобы ты меня поцеловал». — ты невозможен. и все же подался вперед, едва касаясь его губ своими. невесомо, мягко и осторожно - так, как не целовал никогда и никого. пау ответил ему в губы дрожащим вздохом, а рауль скользнул ладонью к его затылку, прижимая ближе к себе. темные кудри защекотали его запястье, отчего их захотелось сжать посильнее и оттянуть. с каждой секундой кубарси становился всё нетерпеливее, делая поцелуй жадным и глубоким. пау кусался, несдержанно мычал, сводя этим с ума уже разгоряченного рауля. пау было недостаточно. слишком мало касаний, взглядов и слов, поэтому, привыкший брать всё и сразу, он, одним движением забрался на колени старшего, не позволяя себе оторваться от чужих губ. от резкого движения его футболка задралась, пуская на кожу мурашки вместе с ночной прохладой. руки асенсио обвили его талию, сжимая крепко, будто боялся, что младший может куда-то исчезнуть, рассыпаться пеплом сквозь пальцы, прямо как его прошлое. пау был далеко. непреодолимо далеко для человека, который был готов вводить каждую его частичку в свою кровь внутривенно. рауль мучительно медленно оторвался от его губ, будто пытаясь продлить контакт и садясь на кровати. бедра кубарси приятно отдавали тяжестью, но не там, где хотелось бы. младший заёрзал, цепляясь за плечи асенсио, пытаясь устроиться поудобнее, наверняка даже не подозревая о том, что этим сводил с ума, из-за чего рауль резко уложил руки на его бедра и зафиксировал их, слегка сжимая и не давая шевельнуться. — хватит дёргаться, - хрипло сказал он, прокашливаясь. взъерошенный, асенсио лихорадочно бегал глазами по его лицу: даже освещённый лишь косым лучом луны, пробившимся меж штор, даже пьяный, он был до смерти красив. кубарси хватило лишь одного неосторожного взгляда, чтобы всё понять. пау аккуратно обхватил запястья старшего своими ладонями, сплетая их в единое целое и, мягко двинув бедрами, приблизился к лицу асенсио. он трогательно прижался лбом ко лбу рауля, заглядывая в глаза и видя в них собственное отражение с чутким обожанием, что заставляло его сердце колотиться с большей частотой. — рауль, пожалуйста. - прозвучало умоляюще, надломленно и полушёпотом, отчего мурашки рассеялись хаотично, пробежались по спине и рукам, словно реагируя на само присутствие кубарси. — блять… - асенсио хотел держать себя в руках, сжимать ладонями то упрямое и живое, что в нём ещё было, чтобы не давать этому прорваться наружу, но вместо контроля над своей жизнью в его руках оказался наглый, хмельной мальчишка, упрямо сверлящий его сияющими глазами. он повёл руками выше, проводя кончиками пальцев по позвонкам, будто впечатывая их в подушечки пальцев. — ты пьян. пожалеешь утром. — это уже будут не твои проблемы! - ему хотелось по-детски разныться от накатившего холода, когда старший внезапно убрал руки, одергивая футболку и коротко, почти невинно поцеловал его в губы, мысленно давая себе последний шанс насладиться этим ощущением. — пора спать, пау. — рауль, пожалуйста, - вторит младший, спускаясь проворными поцелуями вниз по шее асенсио, слегка прикусывая, пытаясь мстить за отказ. — я сделаю всё сам, только позволь мне… — тем более нет. - старший был непреклонен, и с огромным нежеланием отстранил от себя пау, стараясь не смотреть в его глаза — глубокие и сейчас наверняка умоляющие его продолжить. он не доверял своему самообладанию. он хотел, они оба хотели, но асенсио всю свою жизнь руководствовался принципами, и в его системе ценностей они пока стояли выше, чем пау кубарси. — я сделаю это, если наутро ты вспомнишь и попросишь об этом снова. кубарси никогда не любил просить дважды, слишком горячий и излюбленный родителями, он не перешагивал через свою гордость даже в разговорах с отцом. но рауль не был похож на тех, кто исполнял просьбы по первому щелчку пальцев, и это злило его. пау нахмурился, обида захлестнула его с головой: сильная, сгустившаяся в груди комком из раздражения и тоски, отрезвившая голову и отбившая горячее желание. он толкнул старшего в плечо и демонстративно лёг на край кровати, как можно дальше от асенсио, накрываясь одеялом и отворачиваясь. — не веди себя как ребёнок. — ты можешь выйти, если тебя что-то не устраивает, - обиженно и сквозь сжатые зубы проговорил пау, всё ещё не смотря в сторону старшего. рауль едва разобрал его слова, но никуда не ушел, более того, лёг вплотную к младшему, усмехаясь. внутри асенсио всё протестовало. он не выносил тесноты, прикосновений, чужих тел рядом. долгие годы в казармах, в окопах, на заданиях, а после - просто по привычке, приучили его держать дистанцию от всех, к кому хочется привязаться. особенно по ночам. особенно в постели. но сейчас, медленно, не спеша, рауль позволил себе обхватить талию младшего, прижимая к себе как можно ближе. запах у пау был невероятным. едва ощутимый аромат шампуня от растрепанных волос, тёплый и неповторимый запах кожи и отголоски домашнего алкоголя пьянили всегда трезвого асенсио; он бы пользовался парфюмом с запахом пау всю свою жизнь, если бы это было возможно. невозможно. ко всему прочему ещё и глупо. но рауль позволил себе ослабить внутренние барьеры хотя бы на сегодняшнюю ночь, обещая, что завтра этого уже не будет. рука пау расслабленно лежала на простыне рядом, и старший смотрел на неё какое-то время, прежде чем коснуться. он медленно провел пальцами от запястья до фаланги, будто пытаясь прочесть, а в груди что-то защемило от осознания, что он не хочет, чтобы ночь заканчивалась. он подумал, что пау уснул - тот не двигался и просто лежал, окруженный мраком и теплом. но внезапно для самого рауля он подал голос: — ты недавно сказал, что я похож на своего отца. ты вправду так думаешь? - это было сказано тихо, шепотом, будто он пытался распробовать на вкус собственные слова. — да. - ответил он кратко. пау попытался отдернуть руку, но асенсио не позволил, переплетая пальцы. — вы похожи в своей отвратительной манере брать, не спрашивая и в привычке считать, что вам все должны и обязаны. рауль в моменте замолчал, вспоминая, как на кубарси сказались его слова на набережной. его голос стал чуть мягче: — но ты ещё молод. у тебя есть шанс не стать им, если ты захочешь этого. тишина накрыла их вновь, как второе одеяло. пау не ответил ему, но пытался подавить накатившее желание прижаться ближе, ближе, ещё ближе, хотя уже некуда. за этот день он понял многое, больше, чем пытался понять за всю жизнь.